Полынь и перламутр

                                                            Приснилась нам неведомая радость,                                                             И знали мы во сне, что это сон…                                                             А все-таки мучительная сладость                                                             Есть для тебя и в том, что я — не он.                                                                                                 Д. Мережковский Агония длилась третий час. Несколько раз он малодушно думал о том, чтобы прекратить все самому. Или попросить о последней услуге сидевшего возле его постели Даламара. Нет, пожалуй, в их случае подобная просьба излишне жестока. Но когда они были друг к другу добры? Пар-Салиан всегда подозревал, что провожать его в последний путь будет черный маг, глава темной ложи, но в голове было совершенно иное имя. Ладонна. Когда-то в ранней юности он любил ее, но чувства остыли, стоило лишь начаться соперничеству. Ладонна была дорога ему, лишь пока не стала главой темной ложи. С Даламаром было иначе, любые конфликты отсекались звуком закрывающейся двери, но видят боги, если б он только знал тогда, к чему все приведет! Если б он только знал! Он прикрыл глаза и погрузился в воспоминания. Они хоть немного отвлекали от мучительной боли. Только услышав от Ладонны о юном эльфе, посвятившем себя Нуитари, он был возмущен, но в то же время доволен: его непредсказуемому и капризному орудию в лице Рейстлина появился шанс подобрать замену. Или же нейтрализовать, столкнув двух молодых амбициозных барашков лоб в лоб на узкой дорожке. И позаботиться, чтобы победителя не оказалось. Однако стоило темному эльфу появиться в башне, как прагматичное любопытство исподволь сменилось муторной болезненной заинтересованностью, юркой змеей успевшей скользнуть под ребра и свить себе там гнездо раньше, чем Пар-Салиан успел опомниться. Дерзкий и яркий, сдержанный и безупречно вежливый в один миг, Даламар легко мог перейти к насмешкам и завуалированным оскорблениям в следующий, сверкая из-под ресниц взглядом, вызывающим — и зовущим. Или нет? Пар-Салиан никогда не мог понять. Чудится ли ему? И к нему ли вообще этот взгляд обращен? И что он значит? Он, будучи едва ли не вдвое старше — если пересчитывать эльфийские годы на человеческие — терялся перед совершенным мальчишкой! Это было немыслимо. И от этого мальчишки явно следовало избавляться, пока он не взлетел слишком высоко. Ему бы следовало обрадоваться, когда дерзкий эльфеныш сам вызвался отправиться к Маджере. Но пережимала горло тревога и желчная злость. В ответ — язвительные слова и откровенный вызывающий взгляд. Он — зрелый мужчина, архимаг, он способен понимать, что за этим ничего не стоит. Он способен держать себя в руках. Но Рейстлин юн. Стоит ли рисковать? Как прочтет он поведение Даламара, как среагирует? Пар-Салиан не сомневается: взгляды — взглядами, но добровольно Даламар никогда бы не согласился на подобное — не с Рейстлином. Да никто бы не согласился! Рейстлин умен и не лишен обаяния, но это… Это уж слишком! Неуместная ярость вспыхивает от одной только мысли, что Рейстлин принудит Даламара к близости, как ни убеждает себя архимаг в удобстве подобного расклада: эльф Рейстлина возненавидит, а личная ненависть — мотиватор более мощный, чем абстракции вроде спасения мира или законов магии. Возненавидит Даламар и Пар-Салиана, но так, пожалуй, будет лучше для всех. Насмешливо щурясь, Даламар покидает Вайрет, оправляясь навстречу судьбе, а Пар-Салиан так и не понял, было ли решение правильным. Но теперь это не имело значения. «Нуитари да поможет тебе», — впервые в жизни хочется ему поверить в могущество чужого бога. «Три года мы ничего о тебе не знали, — пульсирует в голове, пока Даламар, глядя ему в глаза, патетически вещает о грядущей катастрофе. — Три года!» И это терзает сильнее нависшей над миром угрозы. Пар-Салиан смотрит жадно, словно ключевую воду глотает после трех лет непрерывной жажды. А Даламар, все также глядя ему в глаза, распахивает мантию на груди. От вида гноящихся, сочащихся кровью ран больно физически. Чем искупить эту муку? Но в голосе Даламара гордость, и он объявляет, что возвращается в Палантас. Возвращается к тому, кто его изуродовал. И взор застилает красная пелена, которую Пар-Салиан впервые готов назвать по имени. Ревность. — Нет, — коротко и весомо роняет он, сжимая руку в кулак. — Ты не можешь так рисковать! Даламар коротко зло смеется, и в груди что-то обрывается от ледяного взгляда колючих глаз. Никогда прежде Даламар так не смотрел на него. — Ты уже сделал много, мы знаем планы Маджере, нет необходимости подвергать себя лишней опасности, — продолжает убеждать Пар-Салиан. — Я должен вернуться, — голос звучит необычайно мягко, но взгляд все тот же: холодный, мертвый. — Таков приказ шалафи. И от того, с каким благоговением произносит Даламар последнее слово, все в груди заходится болью. Даламар торопится, но Пар-Салиан настаивает, и ему все-таки удается вызвать эльфа к себе. У темного круги под глазами, он едва стоит, но Пар-Салиан медлит. Слишком сильно колотится сердце, того и гляди дрогнет голос. Нельзя. — Что вы еще хотите услышать? — голос звучит бесцветно и глухо, ни следа злого веселья, задора и вызова. Рейстлин измучил ученика, и все равно Даламар рвется обратно в клетку. В одних ли амбициях дело? Да и при чем здесь амбиции, Даламар и так получит все, и прекрасно знает об этом. — Не уходи, — Пар-Салиан подходит вплотную и опускает руку на плечо. Время для недомолвок давно прошло. В бездну все! Он не готов ждать, он устал медлить, развязывая ленту каждого письма, ненавидя собственные подрагивающие пальцы, потому что каждый пергамент мог быть известием о разоблачении и гибели посланца. Как ни странно, вывернуться Даламар не попытался, только склонил голову к плечу, точно большая умная птица. Ждал продолжения. — Не уходи. Это больше не твоя война. Пусть жрица исполнит волю своего божества, тебе-то зачем собой рисковать? — Раньше вас все устраивало. Что же вдруг поменялось? — Не устраивало. Не то, чтобы у меня был выбор. Ты все решил сам, ты всегда решал сам, и уж что-что, а уважать личный выбор я обязан. — Почему вы думаете, что сейчас будет иначе? Вместо ответа Пар-Салиан сделал еще один шаг вперед, прижимаясь к Даламару всем телом и поцеловал, напористо и жадно. Но не пытаясь навязать свою волю. Эльф легко мог бы вывернуться, отстраниться, оттолкнуть его. Именно этого Пар-Салиан и ожидал, но Даламар ответил, крепко обхватив ладонями плечи и настойчиво перехватывая инициативу, напоследок зло и болезненно прикусывая губу. — Ты же понимаешь, что это ничего не меняет, — прозвучало тут же, стоило лишь отстраниться, чтобы перевести дыхание. Пар-Салиан лишь тяжело вздохнул. Он мог приказать. Мог потребовать подчиниться решению главы конклава. И что тогда? Еще один темный ренегат? Или Даламар, который послушается, но возненавидит его? Оба варианта — худшие. — Вернусь через пару месяцев. Мы, в конце концов, не закончили, — по губам Даламара змеилась усмешка, но от взгляда полыхнуло все внутри. Эльф скользнул к двери и, открыв ее, исчез, не простившись. Пар-Салиану в очередной раз только и осталось, что ждать. И гадать, почему же не оттолкнул? И почему все-таки ушел? Кому он верен и чего добивается? Почему Рейстлин наказал его столь страшно — и столь лично? Что между ними произошло на самом деле? Вестей от Даламара все также не было, но Пар-Салиан знал, что в Палантас пришла война. Истар в руинах. Жрица забыла любые клятвы, и следует за Рейстлином, точно прикованная. Армия ренегата идет на Заман, и остановить его некому. Зато можно защитить Палантас. Что значат старые распри, если на носу конец света? И Пар-Салиан, ломая сопротивление всех трех лож, отправил в столицу Соламнии отряд. На неожиданных союзников смотрели косо, но маги показали себя достойно, сумев противостоять отряду мертвецов с лордом Сотом во главе, так что постепенно недоверие сменилось уважением. Даламар же и вовсе стал героем в глазах горожан. Неизвестно как и откуда, но в город просочилась весть, что Китиара, Синяя леди, пала от его руки. Посеревший, похожий на собственную тень, он с кривоватой усмешкой принял помощь жриц Мишакаль и тут же вернулся в башню. Пар-Салиан даже не пытался искать встречи. Жив — и хорошо. Значит, будет время обсудить все остальное. Палантасскую башню официально передали конклаву, извинения и множество бумажной волокиты шли в придачу. Государь Амозус долго и нудно рассказывал, как он благодарен за помощь, под конец они с Пар-Салианом патетично расцеловали воздух рядом со щеками друг друга: старинный жест, традиционно скреплявший примирения и альянсы. Мир чудом выстоял. «Слишком многое пришлось в эту победу вложить», — с нескрываемой горечью думал Пар-Салиан, глядя в потускневшие глаза Ладонны, покидавшей конклав, чтобы «сосредоточиться на личных изысканиях». Так, по крайней мере, она говорила, и все, что ему осталось — уважительно склонить голову и не задавать лишних вопросов. У темной ложи новый глава, и, как ни странно, ни один маг не попытался оспорить его право на это кресло. В ночь после избрания Даламар впервые остался с ним. Герой, глава ложи, мастер башни, израненный душевно и телесно боец. От его улыбки замирало сердце, и Пар-Салиан с горечью думал, что в его годы это просто смешно. И что он не понимает Даламара. Прежде он списывал авансы темного на желание подольститься к главе конклава, привлечь его внимание и что-то выгадать. Теперь… Даламара явно тянуло к силе, могуществу, они пьянили и будоражили эльфа, подобно тому как самого Пар-Салиана сводила с ума эльфийская красота и дерзкий лукавый взгляд. Но теперь и сам Даламар сверкал и искрился мощью, только лишь бывший его учитель стоял на много ступеней выше, со всеми остальными эльф либо уже сравнялся, либо сравняется в ближайшие несколько десятков лет. И Пар-Салиана грызла непреходящая ревность — к мертвому. Что было между ними? Любил ли Даламар? А Рейстлин? С мертвыми соперничать тяжело, да и не сомневался Пар-Салиан, что никогда темный эльф не забудет, кто делит с ним груз вины за невольное предательство. Он пытался расспрашивать, но у Даламара делалось такое лицо, что Пар-Салиан невольно умолкал, понимая, что эта тема навсегда останется запретной между ними. — Рейстлин не знал, что значит слово «любить», — вот и все, что однажды ответил ему Даламар. И призрак проклятого архимага продолжал терзать Пар-Салиана, возвращаясь с того света, незримо оставаясь третьим в их постели. Могло ли это быть какой-то странной извращенной местью со стороны Даламара? И кому из троих? Кому мстит эльф за неслучившееся счастье, за невзаимное чувство, за то, что пришлось предать того, кого любил? Пар-Салиан почти сумел убедить себя в готовности к тому, что однажды Даламар предаст и его. Да и есть ли тут, что предавать, — в глазах самого Даламара? Они никогда не обсуждали происходящее между ними, и, возможно, для эльфа и говорить-то было не о чем. Все просто… случалось. И Пар-Салиан малодушно позволял Даламару решать за них обоих. Темный занял Палантасскую башню и увел туда учеников. Однако никто не находил странным, что двое глав лож, мастера башен, самые влиятельные маги Ансалона обмениваются вестниками и регулярно встречаются лично. Мир устал от войны, и готовность глав лож к сотрудничеству воспринималась как дар Троих. На людях Даламар сохранял почтительность, от которой сводило скулы. Пар-Салиан прекрасно помнил, насколько дерзок был эльф прежде, и точно знал, что и тени почтения нет в его темной душе. Другие говорили «повзрослел», но Пар-Салиану чудилась в поведении Даламара особо изощренная насмешка, и он продолжал ждать подвоха, удара исподтишка. Порой хотелось уже, чтобы все случилось поскорее: бесконечное ожидание предательства выматывало и медленным ядом отравляло всю его жизнь. Каждый раз думалось: вот только бы эта последняя встреча, вот только еще одно свидание, еще одна ночь — и пускай… Но предал не Даламар. Предавать начал собственный организм. Годы пролетели стремглав, и ленивая немощная собственная плоть оказавшаяся вдруг бесполезной, внушала такое отвращение, что спрятав лицо в ладонях, некогда гордый архимаг ожидал, когда же за Даламаром закроется дверь. А эльф остался. Тот, кого за глаза все звали предателем, оказался удивительно верным. Их отношения изменились, но не оборвались. И все сильнее грызла тревога. Чего же ждал Даламар, чего хотел от него? Почему юный и полный сил, он не отшатнулся от старика, в которого превратился нынче Пар-Салиан? Быть может он просто чего-то не знает? Но нет, всегда ведь найдутся сплетники, мнимые доброхоты… Однако Даламар жил монахом, и сплетни ходили, что он хранит верность погибшему шалафи. Которого предал. Сплетников это противоречие нимало не смущало. Впрочем, и Пар-Салиана тоже. Он не понимал Даламара и не надеялся понять. Не доверял ему. И… любил. Болезненно и отчаянно, с головой окунаясь в полынную горечь отравленной последней любви. Даламар видел, знал и отвечал лишь извечной своей полуулыбкой в уголках губ. И в том — благо. Что изменят слова? Во взаимность Пар-Салиан никогда не верил. Да и на что ему взаимность? Горечь этой отравы не станет меньше, разделенная на двоих. В нем еще достаточно света, чтобы, уходя на дно, не топить и другого вместе с собой. Страшным, иссушающим оказалось настигшее его чувство. Даламар стал его наваждением, его проклятьем, и, боги свидетели, ни мгновения счастья не знал он за все эти годы. И вот теперь он умирал. Не в бою, не от удара в спину. Жалкой мучительной смертью пережившего свое время старика. Вот уже несколько лет он не глава конклава. Просто маг, доживающий последние годы в родной глуши. Но и в эти годы Даламар оставался рядом. Все такой же: насмешливый, веселый и неразгаданный. Тщетно пытался Пар-Салиан застать его врасплох, искал в глазах затаенное презрение. Быть может именно этого тот и ждал: возможности посмеяться над жалким и беспомощным поверженным противником, до последней минуты сгорающим в огне своей нелепой, отчаянной страсти? Но ничего, кроме глубокой затаенной печали не находил он в темных, точно маслины, глазах. Чего же ждал? Зачем измучил душу? Или сама по себе эта мука и была его наказанием — за чужую боль? Что скрывают эти глаза, тоскующие и мудрые? Десятилетия он был рядом — и так бесконечно далек… — Почему, Даламар? — едва слышно прохрипел он с отчаянием в голосе, вцепляясь немощной старческой рукой в смуглую полную жизни ладонь. — Почему? Тот наклонился ближе и что-то проговорил, но Пар-Салиан не услышал ни звука. Мир расплывался и дрожал, перед глазами повисло темное марево и лишь где-то в вышине сияли солнечные лучи, нестерпимо яркие. Они пели, они звали за собой, и еще несколько мгновений он колебался, не желая расставаться с… кем-то, он уже не помнил имени, только бессмысленную свою печаль — там, где должна была быть радость, да то, что в сияющем свете тому, другому, не было места. Но память стремительно уходила, и свет сомкнулся вокруг него, пока холодеющие губы в последний раз беззвучно прошептали то самое имя, что он тщетно силился вспомнить: «Даламар».