Желание

Севика не знает, как именно согласилась поиграть с Джинкс в карты. Что ею двигало. Она ставит условие, ухмыляясь ее прошитым мерцанием глазам: — Если проиграешь, сделаешь мне новую руку. И расскажешь, как убила Силко. Джинкс колеблется в неуверенности. На ее мертвенно-бледном лице расцветают растерянность, возмущение, капелька страха. То, чем Севика внутренне упивается, радуясь маленькой победе. Видеть Джинкс уязвленной — лучше любого крепкого алкоголя. В сто крат лучше. — Хорошо, — выдавливает девчонка с такой гримасой, будто Севика только что заставила ее сожрать грязь, а не озвучила свое условие. Джинкс едва сокращает между ними дистанцию: Севика бы и не заметила, но что-то в ней уловило это движение. —…Но если выиграю я… Что очень маловероятно, — подмечает мысленно Севика. —...То ты выполнишь любое мое желание. Севике сразу становится неуютно: то ли дело в том, что девчонка странно подается вперед, то ли в ее взгляде. Новая рука и подробности смерти Силко как-то сразу меркнут перед условием Джинкс. Мало ли что она там себе придумала. Вдруг скажет спрыгнуть с моста? Джинкс как была ненормальной, так ненормальной и осталась, и желания у нее наверняка соответствующие. Нездоровые, как цвет ее кожи, как ее смех. Севика и на желания-то играла лет 20 назад, не меньше. Быстро перешла на деньги, алкоголь и материальные вещи. Она уже давно не маленькая девочка, которая хочет заставить соигрока изобразить поро или послать Вандера в жопу, смотря тому в глаза. Джинкс, вероятно, подсмотрела это у братьев и Вай: те, когда играли в карты, умудрялись устроить целое шоу для посетителей бара. Одно задание глупее и опаснее другого. Дети, которым хочется быть, как взрослые, но еще не разрешено играть на взрослые вещи. Джинкс, по меркам Зауна, уже перешла рубеж взрослости. И опекуна у нее уже нет. Сама по себе, делай, что хочешь, играй в карты по-взрослому!.. У Севики Джинкс явно не будет требовать унизительного тявканья или сальто с барной стойки. Но с губ удивительно легко слетает: — Хорошо. Джинкс мигом зажигается, как лампочка, в давно потухших глазах опасно сверкают раззадоренные огоньки. — Тогда по рукам! — довольно улыбается она и проворно тянется к здоровой руке Севики, но она быстро отдергивает ту от прикосновения. Девчонка на вид — ледышка, вобравшая в себя весь холод погибших тел Зауна, — трогать ее все равно, что погрузить руку в морозную воду. Пожимать им руки ни к чему. Севика так или иначе выиграет, она уверена. Силко запрещал своей драгоценной играть в карты, особенно со своими людьми. Джинкс негде было научиться этому нормально, как следует. Как же она ошибалась. Чертовка восседает перед ней с гордым видом на расстоянии почти что вытянутой руки. Ухмыляется непонятно, чуть ли не хихикает, но слов, в противоположность грозно выругавшейся совсем недавно Севике, пока не вставляет. Она может только представить, какие сложные мыслительные процессы происходят в синеволосой головке Джинкс. Затянувшееся молчание начинает раздражать. Севика глазами стреляет в девчонку исподлобья: — Ну. Говори, чего хочешь. Джинкс смотрит на нее с предвкушением, лукаво щуря шиммерные глаза. Думает, как бы ударить посильней, как бы поизощреннее унизить. — Я еще не придумала, — беззаботно выдыхает она, слегка покачиваясь на месте, — когда придумаю, скажу. Когда придумает, скажет. Охота взять и наорать на Джинкс, встряхнуть пару раз за плечи, чтобы перестала издеваться. Не помешало бы даже отсутствие второй руки, но… Двумя руками, признается себе Севика, гораздо легче отбиваться. Особенно, если ты мельче и гораздо, гораздо быстрее своей оппонентки. Поэтому приходится принять сей факт сквозь скрежет зубов. Ощущение такое, будто бы ей назначили казнь на неопределенную дату, которая может оказаться и завтрашним днем, и вторником следующего месяца. После игры они разбредаются по разным углам Зауна. Усталость сморила Севику через несколько часов (до чего же сложно с одной рукой!), и она упала в потрепанное кресло практически разбитой. Хотелось раствориться на жесткой обивке в приторном забытьи, вырезать из головы всё и вся. Захлебнуться сном на десяток дней, и пускай другие делают, что хотят. Плавая в тягучем состоянии между сном и бодрствованием, Севика слышит, как кто-то невесомо присвистывает прямо у ее уха: трепетное дуновение ветерка, еле ощутимое. Едва-едва щекочущее натянутые стрессом нервы и налитое свинцовой бдительностью тело, что тут же отзывается моментальным пробуждением. В голове живо представляются химбароны, жаждущие ее крови. Севика распахивает тяжелые веки и натыкается на лицо Джинкс, застывшее слишком близко к ее собственному. Севика шарахается от нее, как от приставленного к носу дула, чуть ли не падает с кресла. Какого... На смену страху приходит воющий гнев. Она резко возвращается в исходное положение, чуть не столкнувшись с ней лбом, и хочет уже нарычать на перешедшую все границы Джинкс, как она роняет: — Я придумала желание. Ну всё. Приехали. — Слезла с меня. Быстро, — пересохшим горлом шипит едко Севика. Джинкс покорно стекает с подлокотника и плюхается на колени по ее здоровую руку. Смотрит уже не игриво-задорным взглядом, а сосредоточенно, серьезно. На лице — ни тени издевки или торжества. Этого достаточно, чтобы понять, что сейчас девчонка заставит ее выполнять полный... — Дай мне свою руку. Руку. Здоровую руку, какую же еще? Хочет изуродовать и эту? Отпилит ее? Вгрызется зубами? Что, что, что надо этой ненормальной?! Севика нехотя подает ей руку, ожидая самого худшего. Отсутствующей рукой фантомно сжимает подлокотник кресла. — Я выключу свет. Пальцы с обкусанными ногтями тянутся к хлипкой ниточке настольной лампы и легонько тянут ее. Комнату заливает холодным мраком. Холодным, как сама Джинкс. Севика невольно напрягается, ожидая ощутить на себе колкий мороз ее пальцев или лезвия, но вместо этого первым, что она чувствует, является тепло. Живое. Человеческое. Джинкс осторожно берет ее предплечье и опаляет дребезжащим коротким выдохом смуглую кожу. Поднесла к лицу. Когда Севика думает, что сейчас уже точно все, то ощущает, как что-то мягкое слегка касается ее ладони. Она застывает, не веря в происходящее. А Джинкс тем временем притирается своей щекой к ладони уже смелее, пальцы на предплечье сжимаются сильно, но не желая причинить боль, а… будто в попытке удержать. Девчонка обвивает ее руку своими двумя, как змеями. Настойчиво прижимается к ладони почти всем лицом, и Севика почти что может ощутить огрубевшей кожей выражение ее лица. Это очень похоже на объятие, но она старается не думать об этом. Какой смысл Джинкс загадывать такое странное желание? За этим стоит что-то другое, не может все быть так просто у этой ненормальной, но не успевает Севика развить эту мысль, как девчонка придвигается ближе, оторвавшись от ладони. Джинкс падает щекой на ее предплечье, обхватывая его как мягкую игрушку. Как того старого зайца. Настойчиво прижимает руку к себе, как самую драгоценную вещь. Она льнет к руке подобно одинокому и забытому всеми щенку, которого скупая хозяйская рука и не думала приласкать. Севика неожиданно чувствует влагу. Совсем немного, но ситуация от этого становится более… В голове вертится достаточно емкое слово, но она с усилием прихлопывает его. Прошлая Севика многое бы отдала, чтобы посмотреть, как Джинкс ревет, но Севика здесь и сейчас… Пальцы Джинкс порхают по ее коже с предплечья на плечо, а потом случайно — одним невесомым касанием — дотрагиваются до его верха. Севику как ужалили: это единственное касание чувствуется очень, очень ярко. — Ты сказала только руку. Джинкс мгновенно реагирует. Пальцы быстро сползают с плеча. Севике кажется, что она стала свидетельницей чего-то ужасно личного, как будто в замочную скважину подсмотрела. Джинкс как неисправный механизм, шестеренки которого застряли либо бешено бегают по одному, сами по себе, пытаясь впустую запустить работу там, где уже ничего запустить нельзя. Там, где ничего не исправить. — Всё, — хрипло бросает Севика в темноту. Тянет руку к себе и боковым зрением замечает странное шевеление: Джинкс слегка подается вслед за рукой. Севика сразу же думает, что зрение просто ее обманывает, но ощущение отчаянно потянувшегося тепла другого человека и мазок качнувшейся синей челки уже не оттереть с кожи. На несколько секунд Севика замирает, ожидая, что девчонка сама включит свет, но все же тянется к ниточке и сама резко дергает за нее, вырывая с корнем. Тусклый свет отгоняет Джинкс — та сразу вскакивает на ноги и отпрянывает от кресла, словно рассеянный круг от настольной лампы обличает все ее секреты. Девчонка избегает исследующего ее вгляда Севики: та уже подметила слегка подрумянившиеся щеки и налившиеся кровью губы. Словно воскресла. Желание оживило ее. — Всё, — отзывается Джинкс запоздалым, призрачно-далеким эхом. И уходит из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.