until the end of everything

      Ещё вчера они были счастливы. По-своему, но счастливы. Ещё вчера Ксюша ворчала на Скворцову, ещё вчера они спорили, какой бы фильм им посмотреть. Ещё вчера Нечаева хлопнула дверью и оставила Соню в слезах и бесконечных раздумьях. И хоть вчера всё было не так идеально, как хотелось, не так хорошо, как задумывалось, сегодня всё стало другим. Даже воздух, которым они дышали вместе, как будто стал тяжелее. Мурашки ползли по коже, спина была в холодном поту, на смятых простынях лежало только одиночество. Раньше эти стены тоже были другими — светлыми, пропитанными чувствами, которые пролетали перед глазами у Сони, когда та вспоминала, как была впечатана в них под поцелуями Ксюши. Сейчас — эти стены были не самым надёжным убежищем, они только давили и заставляли задыхаться.       Сейчас на часах было около трёх ночи, и пока все нормальные люди спали, Нечаева неслась к девушке что только было сил и, барабаня в дверь, пыталась отдышаться.       — Скворцова, ну же, открывай уже. — голос непривычно дрожал, как и ладони. Ксюшу трясло от страха, от тревоги, которая почти парализовала всё её тело. Соня открыла дверь, потирая глаза — спала. — Собирайся. Живо. — Нечаева ворвалась в квартиру, даже не разувшись. — Соня, не тупи!       А Соня не успела ничего понять, застыв посреди коридора, видя, как Ксюша шла к ней в комнату, вываливая вещи из шкафа. Она вот-вот готова была заплакать, понимая, что ещё одно промедление — и они уже будут лежать в луже собственной крови, а Нечаева вообще не была готова к этому. Не готова была, чтоб Скворцова легла вместе с ней. Вся на взводе, она снова подлетела к девушке, пытаясь успокоиться и ввести её в курс дела, но на устах было одно лишь «прости, зайчонок». Не нужно было вообще ввязывать её в это.       — Ксюш, что происходит?       — Зайчонок, я тебе всё расскажу, правда, а пока, пожалуйста, давай собираться. Нам надо уезжать. Срочно. — Оставив на губах Скворцовой мимолётный поцелуй, Нечаева дернула её за руку, говоря, что нужно брать только всё самое необходимое. Ей никогда ещё не было так страшно — за себя, за Соню, и за всю их идиотскую жизнь. Скомкав пару футболок, кофт и штанов, кинув туда же таблетки и бутылку вина, стоявшую под кроватью, Скворцова судорожно застегнула дорожную сумку, уронив неуверенное «я готова».       — Умничка. Теперь слушай меня внимательно. Сейчас поедем к моему хорошему знакомому, у него есть какой-то домик в лесу, переждём там, пока всё не кончится, хорошо? Это ненадолго, я обещаю, Сонь.       — Ксюш… С нами всё будет в порядке?       — Будет, зайчонок, всё будет, — прошептала Нечаева, прежде чем прижать девушку к себе и нежно поцеловать в лоб. — Пойдём.       Стоило только сесть за руль, Ксении Борисовне стало ещё хуже. Так хотелось просто остановить эту сумасшедшую планету и разрыдаться, как последняя тварь. Кто мог знать, что будет так тяжело? Ксюша знала. Знала, что опасно, что рискованно, знала, с какими людьми имела дело, но у неё работа такая — вариться в этой грязи и уметь договариваться со всякими важными шишками. Она единственного не учла — Соню. Ксюша помнила, как она впервые пришла в министерство, как приносила ей кофе, как она усердно трудилась над очередными отчетами и какими-то бумажками. «Посредственность», — подумала Нечаева тогда. А потом как последняя дура то ли привязалась, то ли ещё что, — знала только, что отпускать не хотела Соню, лучик солнца в темнице её души. Не учла лишь, что Скворцова за ней на дно пойдёт, даже если Ксюша не разрешит, не позволит.       «Зря мы это всё», — шептала она девушке, сидящей на её столе, но целовать продолжала — пока не начинала задыхаться. А Соню хотелось полностью, всю и сразу, без остатка, чтоб каждый вздох её в памяти Нечаевой отпечатался, чтоб каждое её касание — шрамами осталось на коже Ксюши. Нечаева ещё тогда знала, что они обречены — она вместе со своими чувствами, которых вообще существовать в природе не должны были.       — Ксюш, почему не едем? — вывел её из транса обеспокоенный голос, и женщине опять словно сердце рассекли.       Через минут пятнадцать они уже неслись по трассе, и Ксюша начинала верить, что они прорвались, и опасность миновала. Скворцова мирно спала на пассажирском сидении. Может, стоило её оставить? Не подвергать такой опасности? Может, стоило забыть о ней и больше никогда не приближаться? Но Нечаева пыталась. Пыталась и оттолкнуть, и заблокировать, и просто игнорировать существование Сони, но всё тщетно. Сколько бы она ни ранила Скворцову, сколько бы ни заставляла её страдать из-за собственного идиотизма, эгоизма и ещё кучи траблов, всё равно приползала к ней, сквозь слёзы спрашивая: «Впустишь?». И Соня впускала. Прижимала к себе. Успокаивала Ксюшу, пока та рыдала на её коленях.       По зеркалам слепил свет чужих фар, и Нечаева прибавила газу, нервно сглатывая. Наверное, впервые она не знала, что делать. В университете не рассказывали, как угонять от бешеных зажравшихся скотов, которые «убирали» ненужных людей. Ещё вчера Ксюша была значимым лицом, которому слова поперёк нельзя было сказать — сегодня её уже хотели убить за это. Слишком уж умная была — в правительстве таких ненавидели. Женщин — тем более. Вот бы у них в багажнике, кроме сумок, была хоть какая-то надежда на светлое будущее, надежда на то, что Нечаева не разрушит всё, что у них было, собственными руками.       — Вроде оторвались, — проговорила она вслух, вновь поглядывая на Скворцову. Её безмятежное выражение лица заставляло думать Ксюшу только об одном: «довезти Соню в целости и сохранности». Она не посмеет ранить её ещё раз. Никто не посмеет. Нечаева повернула на узкую дорогу, и машину затрясло на кочках. Всё-таки дороги в этой России везде были дерьмовые. Скворцова проснулась, приоткрывая глаза.       — Где мы?       — Спи, малышка, — ответила Ксюша, наощупь найдя чужую ладонь и сжав её, — нам ещё долго ехать.       Соня ничего больше не спрашивала. Всё было до предела понятно — Нечаева что-то натворила или сказала что-то не то не тем людям. Ответа на то, почему она взяла её с собой, девушка тоже не находила. Но что она могла сделать? Ксюша каждый раз била рекорды и выходила на новый уровень в своих проёбах, но Соня была уверена, что они справятся. Вместе.       — Ксюш, — тихо позвала Скворцова, крепче сжимая ледяную подрагивающую руку.       — Да?       — Я…       — Блять! Ну и ямины тут, — прошипела женщина, чувствуя, как задела корпус машины. — Извини, что ты хотела сказать? — Соня ничего не ответила, лишь поднося ладонь Ксюши к своим губам. В Нечаевой снова что-то треснуло.       Паранойя не давала покоя, и неуверенно нажимая на газ, женщина боязно смотрела вперёд, надеясь не увидеть ничего и никого в этой глуши. Один неверный шаг, один неверный поворот — и всё потеряно. И Ксюше впервые было, что терять. Кого терять. Мимо пролетали какие-то деревушки, многие из которых были заброшены. Проехав ещё километров десять, Нечаева всё-таки выдохнула, изредка поглядывая на часы. Если сейчас они всё ещё были в живых, значит, бояться было точно нечего. А, может, и сами дела обстояли не так серьёзно, и Ксюша в очередной раз просто накрутила себя из-за тревожности. Она за этот час успела прокрутить столько сценариев, в которых они врезались в дерево, попадали в аварию, или их застрелили прямо на ходу. Но ничего этого не произошло. Пока что. А это самое главное.       — Почему ты взяла меня с собой? — вдруг спросила Соня. А Нечаевой нечего было ответить. Что она должна была ей сказать? Что она не справилась бы без неё? Что не смогла бы без неё? Или что скучала бы безумно? Брехня. Она не поддастся таким сентиментальностям.       — Надо было оставить? — нервно ответила Ксюша, поглядывая по зеркалам. Скворцова промолчала. Она смотрела на женщину и не понимала, почему её жизнь вдруг так резко изменилась, почему вдруг сердце начало так сильно щемить от одного взгляда Ксении Борисовны. Знала же, что с такой, как она, ничего не получится. У Сони с обычными людьми то не получалось строить нормальные отношения, а тут такой подарок привалил в виде холодной, нестабильной Нечаевой, которая то целовала её, то злилась на какую-то глупость, то ещё что-нибудь. «Может, и надо было», — подумала девушка. Может, так было бы лучше для всех. Но все пути отрезаны, дальше — только вперёд, в темноту, в бездну, из которой они обязаны выбраться обе.       — Я бы всё равно с тобой поехала, — бегло произнесла Скворцова, — даже если бы у меня был выбор. Куда угодно.       — Так сильно любишь?       — Люблю.       И Ксюше бы хотелось сказать, что не надо. Не надо было любить её, впускать тогда, не надо было ничего этого. Сейчас бы она была одна, и никого бы не тянула за собой. А Соня всё так же смотрела — преданно, как щенок; таскалась за ней повсюду. Надо было ещё в самом начале отпустить поводок — глядишь, кто-нибудь и подобрал бы бедняжку. Но, по правде говоря, Скворцова была только её, только она могла обматерить её, а потом зацеловывать до смерти, только она могла. Другим бы точно не позволила.       Нечаева впервые так сильно жалела о своём решении, о том, что она посмела взять на себя ответственность за Скворцову, позволила себе быть ещё более эгоистичной, чем обычно, о том, что позволила себе любить и себя тоже. А для Сони всё по-другому, для Сони чувства — высшая награда. Для Ксюши — прихоть.       — Спи давай, чего вскочила?       — Смотрю на тебя…       — И что видишь?       — Не знаю… Что если я вижу тебя последний раз в жизни? — Нечаеву как ледяной волной окатило.       — Не выдумывай, зайчонок. Скоро будем на месте.       Соня прожигала женщину взглядом, пытаясь разглядеть эмоции на её лице, которые она так усердно прятала ото всех. Скворцова видела, как она нервно постукивала пальцами по рулю, как суетливо поглядывала по зеркалам и покусывала нижнюю губу. Ей было страшно, но она бы ни за что не сказала об этом Соне. Что страшно потерять её одну.       — Ты можешь быть со мной настоящей, знаешь же? Тебе необязательно делать вид, что у тебя всё под контролем.       — Скворцова, давай без этого. И без тебя тошно.       — Ксюш, я серьёзно… — положила руку Соня на колено Нечаевой.       — Мне что, по-твоему, сейчас остановить машину и поплакать тебе в плечо?       — Если тебе это нужно…       — Мне нужно, чтоб мы живыми доехали до этого гребаного дома. Вопрос закрыт. Соня отвернулась к окну. Знала, что сейчас время не для переживаний, но на Ксюшу без боли было смотреть невозможно. Это с другими она могла быть бесчувственной ведьмой, но со Скворцовой-то зачем?       — Извини. Давай просто… С этими чувствами потом.       Обе замолчали, вслушиваясь в шум колёс, уже почти рассвело, и небо было разукрашено в оранжево-желтые цвета, а на пути — ни души.       — Я ещё никогда не встречала рассвет, — пробубнила Соня, заворожено смотря в окно, а в Нечаевой прорастала надежда на то, что это их не последний рассвет.       Поля сменялись лесами, а на дороге им встретилось от силы две машины, и Ксюшу невероятно успокаивал этот факт, — значит их не преследовали, или преследовали, но уже не смогут догнать. И она улыбнулась, радуясь своей удаче. Проехав ещё километров шестьдесят по узкой дороге, женщина повернула на другую — полу-заросшую. Далеко же они теперь от всякой цивилизации. Здесь их точно никто не должен был достать.       — Почти приехали.       — Ксюш, я тебя люблю, — неожиданно перебила Соня.       — Говорила уже, Скворцова, — усмехнулась Нечаева, заглядывая той в глаза и готовясь ликовать.       Сердце трепетало от победы над чем бы то ни было, и обе улыбнулись друг другу. Наконец подъехав к небольшому деревянному домику, Ксюша огляделась вокруг и узнала своего знакомого и уже хотела было открыть дверь, чтоб вылезти из машины, как её улыбка померкла, а рука судорожно попыталась завести вновь автомобиль, но было уже поздно. Из калитки забора показались три мужчины с озлобленными улыбками. Нечаева только через секунду поняла, что те подняли автоматы, и стёкла в миг пошли трещинами, разбились от пуль. Женщина дернулась, чтоб прикрыть Соню, но та уже истекала кровью, держась за одно из ранений. Ксюша не знала, что делать. В ушах шумело, а перед глазами только пролетали отдельные фрагменты. Пули дырявили Скворцову, но, казалось, в этот момент у одной Нечаевой было смертельное ранение. Она не готова была терять Скворцову. Не сейчас.       — Блять, зайчонок, нет-нет-нет, держись, я тебя прошу, — Нечаева стянула её вниз, чтоб скрыться от стрельбы, крепко держа за руку и дрожа, — Скворцова, не бросай меня, слышишь!       — Ксюш… Береги себя, — кое-как выговорила Соня, еле шевеля губами и прикрывая глаза.       — Не бросай меня одну, — умоляла её Ксюша, захлёбываясь собственными слезами, но Скворцова больше не сжимала её руку в своей.