неоновая паутина

      Как чудно́ они смотрятся здесь. Словно тепличные растения, взращиваемые в тепле, оказавшиеся среди сорняков на поляне. Но чужеродная обстановка не оттолкнула — напротив, приняла к себе, вопреки предубеждениям.       И действовали они вовсе не скованно, а развязно, подстраиваясь под окружение. Это тоже было дикостью. Им, утончённым и элегантным, грации в каждом движении и флёру роскоши, место в лучшем ресторане на Пенаконии в компании местной аристократии и охраны — и пусть они по одиночке могут управиться с десятком крепких вышибал.       Почему-то девушки не там. Сидят у барной стойки в клубе на окраине, совсем уж убогого по сравнению с ними, изучают скудный перечень напитков и не выказывают ни малейшего признака недовольства. Кажется, находят что-то приятное в атмосфере, а может, поглаживания колена одной вселяют во вторую успокоение.       Ни одна ничего против этого не имеет. Гораздо увлекательнее сейчас поедание друг друга глазами, нежели жалобы на заведение сомнительного характера. А посмотреть было на что — насыщенный тёмно-малиновый атлас плотно прилегает к телу Кафки, обрисовывая плавные изгибы, и стекает до голеней, оставляя при этом правое бедро полуоткрытым. Зона декольте волнует воображение не меньше, позволяя любоваться нежной светлой кожей.       Но на ней не только взор Химеко. Своим появлением Кафка привлекла всеобщие взгляды, провожавшие высокую фигуру до той поры, пока не стих цокот каблуков, слишком отчётливо разносившийся по шумному залу. Или она ступала не по заляпанным плиткам, а прокладывала путь прямиком по чужим головам, шпилькой вдавливая в пол?       И Химеко в бело-алых одеяниях не уступает спутнице в роскоши: чашки чётко обтекают округлую грудь и держатся на одном честном слове — тонких бретельках. Длина едва достигает колен, обнажая стройные женские ноги, а пояс отливает золотом и подчёркивает гибкую талию. Но вызывающе алая помада отвлекала от наряда, побуждая вцепиться взглядом в лицо. И посетители этого места действительно заинтересовались, переводя глаза с одной на другую.       Зрачки особенно наглых не отлипли и тогда, когда они уселись на барные стулья. А самый смелый из них рискнул познакомиться с появившейся парой — зря. Шатающейся походкой мужчина шёл с середины клуба и, судя по маслянистому взгляду, явно не ради того, чтобы запечатлеть своё почтение перед их очаровательными персонами.       — Дамочки, — он отвесил поклон, покачнувшись, но удержался на ногах, — я завсегдатай этого бара, сейчас угощу…       — Не стоит, — решила Химеко уладить ситуацию дипломатическим путём, но Кафка покачала головой — так не получится.       Тем временем «завсегдатай бара» опёрся рукой о столешницу стойки и свистнул — вернее, попытался — подзывая бармена. Кафка, над которой он стоял, наблюдала за этим с вежливым интересом учёного, проводящего опыты над насекомыми.       — Наверное, вы не расслышали, — последний раз Химеко постаралась вразумить беднягу, предчувствуя извержение молний — в воздухе уже пролетали искры напряжения, — мы не нуждаемся в компании.       — Слышь… Свали.       Оу. Это явно было лишнее.       Её девушка, до этого пригнувшаяся, чтобы оправить ткань платья на ноге, медленно выпрямилась. В перчатке блеснула сталь, отражая почерневшие радужки. Через миг кончик миниатюрного кинжала уткнулся туда, где была большая пятерня: ровно между указательным и средним пальцами. Голос остался почти неизменным, лишь приобрёл грозовые нотки:       — Моя возлюбленная ясно дала понять, что не приемлет чужого присутствия. В следующий раз я попаду ровно в цель. Считаю до пяти.       На первой и второй секундах мужчина осмысливал произошедшее, на третьей — одёрнул руку и прижал к себе, как будто только что лишился конечности, а спустя ещё две секунды он, спотыкаясь и осыпая их ругательствами, мчался на выход. Не скоро он решится вернуться в этот клуб. Поделом.       Когда необходимость угроз жизням посетителей отпала, спасительница осведомилась состоянием своей девушки. В той смешались отвращение и жалость к сбежавшему, благодарность и восторг по отношению к Кафке, а ещё, в чём она бы никогда не призналась, жар от такого обличья девушки: опасной и до ужаса соблазнительной. Заверив, что всё в порядке, спутница обнаружила её маленький секрет — дамский ножичек прикреплялся при помощи обтягивающего ремня к правому бедру, но был выше разреза, скрывая от посторонних.       Кафка с изяществом кошки и невозмутимостью удава спрятала оружие, адресовала лёгкую усмешку сидящей рядом, небрежным жестом убрала прядь за ухо и подтянула перчатку. Красуется — осознала Химеко. Медленно сглотнула, отводя глаза от женских ног. На выручку поспешила сама девушка:       — В горле пересохло, да? — заботливо поинтересовалась, но её возлюбленная могла поклясться, что видит та её насквозь. — Предлагаю всё-таки попробовать местное пойло.       С согласия Химеко она выбрала что-то знакомое по названию, и вскоре на стойке оказались два бокала с «отражением истины», как было заявлено. Напиток оказался не сильно крепким, зато говорящее название помогало рассмотреть свои желания через призму искренности, каждая грань которой была освещена яркими огнями светодиодных прожекторов с потолка клуба, и подталкивало к их исполнению. Не противясь им, Химеко выпустила трубочку изо рта, поднялась и подала руку спутнице.       — Потанцуем?       — С удовольствием.       Зазвучавшая в тот же момент музыка была как нельзя кстати — словно по велению судьбы. Страстная и пламенная, она задавала темп их танцу. Пространство посередине было свободно, так что движения были не стеснены и легки, активны и раскрепощённы. В буйстве мелодии сплетались не только ноты, но и тела танцующих: ладонь к ладони, бедро к бедру. Кафка ощущалась так естественно и правильно, разрешала вести себя и беспрекословно следовала за каждым шагом Химеко — это пьянило сильнее алкоголя.       Алый румянец и блеск в глазах придавали Охотнице вид какой-то лихорадочный, непривычный, оттого делая привлекательнее обыкновенного. Вторая рука Химеко сместилась с шеи девушки, мазнула по подбородку — её хочется разглядеть пристальнее, разгадать наверняка, узнать о мыслях. Ею невозможно насытиться, она всегда призраком испаряется, прощальным поцелуем на коже жжёт.       От размышлений отвлёк тот факт, что она прислушивается уже не к музыке, а к тихому дыханию напротив. Впрочем… В бездну всё. Прочертив плавно дорожку ближе к стене, Химеко закружила партнёршу в вихре и подтолкнула к коридору за углом. Опустила даму сердца ниже над землёй, будто в очередном танцевальном приёме, и, нависнув сверху, прижалась своими губами к её.       А Кафка ухватилась за неё так, как за спасительную надежду, отвечала так, словно это их последний поцелуй, цеплялась пальцами и водила по щеке эфемерными касаниями. Без особого желания отстранившись от девушки, Химеко выровняла её, но ладони с талии не оторвала, прошлась глазами по помещению, куда они завалились, — никого. Какое счастье.       И когда только эта хитрая особа успела поменяться местами? Химеко не уследила. Но проехаться лопатками по холодной стене не так плохо, если после этого на шее окажутся острые зубы, со знанием дела оттягивающие кожу, и юркий язычок, зализывающий проступающие отметины. Ущерб возмещён полностью, когда лямка платья, докучавшая весь вечер, наконец-то спадает вниз, и с учащённым дыханием остаётся лишь смотреть за тем, как губы Кафки утрачивают свою яркость, щедро делясь помадой с ключицами девушки.       — Ты такая красивая, — пускает заряды молний по телу шёпотом в перерывах, — моя ласковая.       Играется. Доводит до предела, чтобы после отпустить. Химеко закусывает губу, краем сознания улавливая, что они ещё в клубе. Шевеление снизу предвещает поползновение рук девушки под платье второй — вот тогда точно остановиться не выйдет. Она противится, перехватывая её за кисти, но слишком слабо и без охоты. Кафка понимает. Всё-всё понимает, чувствует возлюбленную на каком-то высшем уровне, что той даже страшно становится — она себя так не знает, как Кафка её. Но девушка не использует это во вред. Исключительно во благо, как и сейчас.       Поднимает чужие руки над головой, накладывает одну на другую и фиксирует в своей хватке левой рукой, вторую оставляя на прежнем месте. Из-под ресниц Химеко бросает быстрый взгляд на искусительницу и зрелищем этим по-настоящему наслаждается: она уверенно удерживает её на месте, масла в кипящий очаг вожделения подливает, стянув перчатку с правой руки собственными зубами, доминирует и властвует, заставляя колени подгибаться, а рой мурашек по оголённой коже пробегать.       Свет софитов, достигающий из-за угла, ложится ей на грудь, придавая бледной коже розоватый оттенок. Кафка до безумия прекрасна, и пленённая ею содрогается от одной только мысли, что она принадлежит ей. А происходящее и подавно за гранью реальности. Девушка не перестаёт ласками одарять и продолжает удерживать, и почему-то это навевает схожесть с паучьей сетью: Химеко — бабочка, угодившая в сладостную липкую сеть так, что не выпутаться, пока того не захочет паук, ловкими лапками перебирающий по созданной ловушке к жертве. Но…       … Быть жертвой в этой ситуации — её личная помешанность.