Муть

С ночлегом сегодня несказанная удача: чердачный замок поддался быстро и бесшумно. Лезть в дома дело хитрое, да ноябрь с голытьбой не церемонится. На яму соваться – себе дороже. Низенький, захламлённый пыльный дворец. Небрежно сбитые ящики, коробки, сундуки с непригодным старьём и бумагой, ветошь, хлам – всё в пыли. Продувало нещадно, но печная труба сохраняла часть тепла где-то до полуночи. Ближе к трубе, в ворохе тряпья, под потертой рогожкой в неказистое угловатое нечто сплелись тела двух мальчишек лет десяти-двенадцати. Проснувшись, сам не ведая отчего, он сразу невольно замирает: шуму бы не создать. Голодным особенно чутко спится. Пошарив взглядом по тьме, тщетно вслушавшись в окружающий мрак, неслышно выдыхает: никого. Отвернулся, закрыл глаза. Но не уснёт. Холод собачий. Рядом заерзало, зашевелилось слабо. Почуял, проснулся, гад, как же. Светлая макушка вынырнула из-под тряпья. – Петя. – Шу, ночь ещё. – Так чего не спишь? – Не твого ума дело, – нет, теперь не отстанет, – Тошно. Петька ёрзает, задубевшее тело едва ли поддаётся, отдавая ломотой в кости. Ванька обвивает его костлявыми руками. – От тебя, гниды, тошно. Ванька не слышит. – Замёрз, поди? От Ваньки тащит хмельным, противно сладковатым. Петька морщится. Не пьян ты ведь, стерва, ни разу. – Уймись. Спать охота. – Холодно тут. Ванькины ручонки под Петькиным рваньём. Копошится беспокойной крысой, ощупывает, ищет, тянется к сраму. – Уймись, тебе говорят. – Петенька… От ощущения чужого рта, растекается гаденькая теплота и вязко потягивает в животе. Петьке паршиво. Ванька достает ведь себе, то двугривенный, а то и целковый. Гадость. Оттолкнуть нет воли. Жалко ли. Какая муть. Он бы заплакал – так хотелось, так полагалось – да глупо уже это всё, нелепо. Своя плоть в чужом рту ноет, гадко, липко. Мысли смешиваются, растворяются в плотную хмарь, глаза застилает. Не хочется думать ни про себя, ни про Ваньку, ни про двугривенники. Лихорадит. Ванька сглатывает его гнусь, смотрит в упор ему остекленевшими глазами, не двинется. Непроходимая муть. Петька на долю секунды видит в нём тех мёртвых рыб с берега Финского залива. Как они выброшенные на берег подгнивают на солнце. Сплёвывает, с размаху даёт Ваньке в челюсть. Ванька падает на бок, с запозданием. Петька влезает ему на грудь, сжимает дрожащими ладонями горло. – Хуже бляди уличной. Глухо прикладывает затылком об пол. Ещё раз. – Падаль. Петька натягивает до пояса порты. Вновь укутавшись в рогожку, отворачивается. Ванька подползает под ткань, обвивает руками шею, переплетает их тощие ноги, утыкается в грудь. До утра был пустой сон.