Be mine

Для некоторых людей твоё тело — это всего лишь мимолётное увлечение. Неважно, какие значения в своей голове ты придал этим поцелуям, какую ценность набил тихим стонам. Если для человека напротив то был всего лишь секс, ничто не значащий и ничем не обязывающий, это не изменится. Сердце разобьётся, а чувство, будто тебя надурили, никуда не денется. Исаги чувствовал, будто его обвели вокруг пальца самым глупым способом, показали на небо, сказали: «Смотри, сейчас пролетит дракон!» И он, как дурак, повёлся. Хотя знал же, что чудес не бывает. Возможно, он слишком драматизировал, и не стоило придавать тому слишком много значения. Но как не обижаться, когда всё казалось таким реальным? Исаги мог поклясться, что тот вёл себя так, словно действительно любил, одаривал такими взглядами, что обжигало. Без слов творил такое, что Йоичи впервые почувствовал, что такое — быть желанным. Он отдался этому огню, позволил себе сгореть до косточек, чтобы наутро всё это обернулось в прах. Пара сухих слов, такой же бесстрастный поцелуй. И взгляд такой спокойный. Ни доли того интереса, что было в начале. Йоичи не знал, как реагировать. Просто позволил всему течь по течению. И, может быть, всё станет на свои места. И действительно, через какое-то время всё стало куда яснее. Вот только Исаги ещё больше запутался. – Разве ты не говорил, что вы с ним закончили? – М? Не коверкай мои слова. Я никогда такого не говорил. – Так а что ты сказал-то? – Я сказал, что мы с ним сейчас не вместе. Временно или навсегда — я не упоминал. Чем больше этот разговор продолжался, тем более по-идиотски себя чувствовал Исаги. Он не выдержал и прикрикнул: – Так, блять, а разница-то в чём? – Слушай, чего ты от меня хочешь, я понять не могу? Я тебе в ноги не падал, ни верности не клялся. Так что с кем я сейчас, что я делаю сейчас — тебя волновать не должно, понимаешь? Отъебись, без тебя проблем навалом. Вот так всё и кончилось. Хотя, смотря на это сейчас, кажется, будто ничего и не начиналось. Сплошная пыль в глаза и неоправданные надежды. Тот человек покинул жизнь Исаги так же, как появился. Ушёл-то ушёл, а рану кровоточащую оставил и не оглянулся. Со временем Йоичи привык не верить в признания, «не замечать» намёков и мимо ушей пропускать «этот человек хороший, Исаги, дай шанс». Он бы с радостью, да былого энтузиазма не осталось, никто не цеплял. А если и были такие, то это проходило сразу же, как становилось ясно, что интерес этот взаимный. Любить проще, когда знаешь, что за этим ничего не последует — ни радости, ни печали, а значит, и разочароваться не в ком. Люди приходили и уходили. Всё было проще простого. Пока не появился один чудик. Который ужасно заразно смеялся, у которого вроде и ветер в голове, но Исаги не знает, есть ли кто более надёжный в его окружении. Бачира был от всей души хорошим парнем, но в нём присутствовала наглость. Он никогда не стеснялся занимать чьё-то место и играть по-грязному, если это означало выиграть. На самом деле был удивительный контраст: каким Бачира представлялся вне игры и во время неё — внешне он оставался самим собой. Но как же он себя вёл... Не было прилагательных, полностью описывающих этого парня. Исаги впервые чувствовал себя так. Это не было похоже на влюблённость или мимолётную симпатию, как и не было просто дружеской привязанностью. Рядом с Бачирой не хотелось казаться чем-то иным, чем собой. Наверное, потому что похоже они были до боли. У обоих было что-то за сердцем, о чём вслух говорить не хотелось, но хотелось понимания. И именно это они подарили друг другу. Они ещё даже ни разу не целовались. Но то, как Мегуру улыбался ему, то, как в его взгляде читалась радость от одной только встречи, говорило само за себя. Исаги не растаял под этой безусловной любовью, и раны не зажили настолько, чтобы доверять. Но возможно. Только возможно. Что есть смысл дать им шанс.

***

Или нет. Не стоило вообще даже думать о том, чтобы попытаться что-то строить с этим парнем. Как оказалось, страх никуда не делся. Он всегда был в недрах подсознания и под кожей, ощущался всем телом и душой. И иногда Исаги казалось, что ещё чуть-чуть — и он рассыплется на мелкие кусочки. Если бы Мегуру хотя бы раз попытался его поцеловать, Исаги бы оттолкнул его, не задумываясь, и всё было бы легче, сделай он это. Вот только Бачира, даже если и сильно хотел, всё равно никогда не переступал эту черту. Будто видел Йоичи насквозь. Он всегда был на виду, даже если не рядом. Всегда уделял внимание и при этом не надоедал. И не было ясно: это он специально делает, или Исаги настолько им очарован. Бачира, может, не целовал и был осторожен, но касаний он вовсе не сторонился. Наоборот, невзначай взять за руку и поддержать дольше, чем нужно; обнять за плечи и прижать к себе крепко, но мягко, так, что не хотелось отстраняться. В этих касаниях не было скрытого смысла. А может, и был, но со стороны так не казалось. Но не это было важно. Важно, что сам Исаги наслаждался этим. Ему одновременно хотелось оторвать руку Мегуру и приказать никогда больше его не трогать. Уйти, заблокировать везде, где только можно, и никогда с ним больше не разговаривать. Или самому прижаться к нему ближе, без пошлостей и грязи. Утонуть в этом тепле, перейти на шёпот и рассказать все секреты так, чтобы не телом, а душой быть перед ним обнажённым. Действительно, это пугало. – Мне остаться на ночёвку? – Оставайся. Но зачем? Всё равно я первый засыпаю. Не скучно будет? – Неа. Сон твой охранять буду. Да и спится у тебя куда спокойнее. – Так полюбился мой пол? – Ты мне полюбился. Но и пол у тебя, конечно, удобный. Сердце Исаги не подпрыгивает от признания, но оно пропускает удар. Позже, когда на следующий день Исаги смотрит на Мегуру, как тот с утра весь помятый и взъерошенный, но отчего-то такой счастливый, ходит по его дому босиком и просто... Просто занимается своими делами. Чистит зубы. Ходит в душ, болтает ногами, сидя на стуле, ожидая, пока Исаги принесёт им двоим поесть. Он не делает ничего сверхъестественного, но Исаги отчего-то так сильно не хочется, чтобы этот момент кончился. Вот бы каждое утро так... И когда дверь за ним закрывается, не остаётся ничего, кроме чувства полной беспомощности. Однажды ночью он не выдерживает. – Почему ты всё ещё рядом? Если я не могу дать тебе то, что ты хочешь? Он хотел бы, чтобы эти слова прозвучали пылко, со злостью. Но выходит, как всегда, тихо и боязливо. – А чего я, по-твоему, хочу, Исаги? – Нормальных отношений, например. – А у нас с тобой ненормальные? Он звучит абсолютно искренне, без злости или недовольства. Но Исаги чувствует, будто его опять пытаются надурить, и злится ещё больше. – Ты издеваешься надо мной? Я даже не говорил, что люблю тебя. Я не... Я даже прикасаться к себе не даю. Но ты почему-то всё ещё терпишь и остаёшься. Сколько ещё это будет продолжаться? Тебе не надоело? Он ждёт такой же реакции, что вот сейчас Мегуру вплёснёт ему в лицо всё своё раздражение, накопившееся за всё то время, что они были вместе. Но вместо этого он спокойно говорит: – Я слов любви тебе тоже пока не говорил. Но ты же отчего-то меня не прогоняешь. – И на его лице такая понимающая улыбка, словно он действительно всё знает и всё видит. – Откуда ты знаешь, чего я хочу и как я вижу эти отношения? Исаги, всего, чего я хочу, — это быть рядом с тобой. Твоё тело мне не принадлежит. Я не могу, не буду и не хочу требовать от тебя большего. Да, я бы хотел быть к тебе ещё ближе, да, я бы хотел слышать от тебя больше конкретности, но я не вижу смысла торопиться, пока ты рядом и мы вместе. Они молча смотрят друг на друга, и этот момент кажется бесконечно долгим, пока Мегуру снова не заговаривает. Не топливо, но пылко. – Я не терплю тебя. Я наслаждаюсь тобой. И я бы хотел, чтобы это продолжалось как можно дольше. Потому что я тебя... Исаги не готов. Нет, Бачира, нет. Он уходит, не оглядываясь. Его не пытаются нагнать. Но когда тем же вечером Исаги пишет ему короткое: «Сон мой оберегать. Больше не придёшь?» Бачира приходит, а скорее, прибегает к нему. Среди ночи. Нельзя же так... Думает он, смотря в эти глаза. В них целая вселенная, но смотрят они лишь на него одного. Это пробивает до мурашек. Исаги падает. И целует Мегуру в лоб, щёки, скулы. Обнимает за лицо, но не касается губ. И чувствует, будто взлетает в самую высь.