Кусты голубики

После вполне удачной попытки покрасоваться перед государем и услышать заветное «Молодцы павлоградцы!» Ростов не находил себе места. Пирушка шла своим ходом, весёлые и бодрые солдаты, несмотря не былую усталость, сидели у костров и запевали, кричали, пили и смеялись. Государь недалеко от них вёл толк с каким-то важным командиром (Ростов его не знал). То и дело к императору подходили молоденькие пьяные офицерики, видимо, забывшиеся и начинали сумбурный нелепый рассказ. Государь морщился и, одаривая стальным взглядом, отходил в сторону, всё ближе к Ростову, сидящему поодаль от общей массы пирующих. Адъютанты, гусары и офицеры сидели в разных сторонах, изредка они мешались между собой, переходя к другому костру для разговоров. Николай внутренне ликовал, что государь был так близко к нему, он впивался взглядом в прекрасную широкую спину, обличённую в тёмно-зелёный суконный мундир. Ростов, в своем потрепанном и грязном ментике, не посмел бы даже приблизиться нарочно к государю без надобности. Его поражала и неимоверно злила решимость офицеров и адъютантов (к последним он питал особую ненависть) вот так просто подходить и досаждать его Величеству. Ростов смотрел на расплывающиеся в улыбке потрескавшиеся губы, голубые глаза с огненным отблеском ближайшего костра, не смеющиеся вместе с ним, когда государь развернулся лицом к нему. Николай очень сочувствовал государю и мысленно ругал всех стонущих солдат, которые ранили в самую душу императора. Они завывали от боли полученных ран, а сострадательный и сопереживающий государь не мог не расстраиваться. Ещё недавно Ростову казалось, что всё вздор. Война — бессмысленное начало, адъютанты — жалки и смешны, Наполеон — страшный и жестокий человек. Но видя перед собой такое умилённое и нежное лицо государя, Ростову хотелось умереть от счастья. Он готов был броситься в огонь обстрела, напороться на штырь вражеской сабли, загнать несчастных французов в тупик, принеся себя в жертву, только чтобы император не был дурен. Чтобы его улыбка никогда не пропадала с лица, Ростов готов был лечь на поле боя, показав всю свою искреннюю и верную любовь. Всё-таки вернувшись в толпу поддатых сослуживцев, Николай произнёс тост. Ему казалось, что его сию минуту слышит вся Россия, каждый офицер и денщик, каждый граф и слуга, каждый кустик и колосок. — Предлагаю тост, но не за государя императора, как говорят на официальных обедах, — сказал он, — а за здоровье государя доброго, обворожительного и великого человека; пьём за его здоровье и за верную победу над французами! Кто-то усмехнулся наивности молодого гусара, кто-то ударил себя в грудь, разделяя высокое чувство, но все, абсолютно все сидящие подле, завопили воодушевленными голосами «Урра!». Поздно ночью, когда все разошлись, Денисов потрепал своей коротенькой рукой по плечу своего любимца Ростова. — Вот на походе не в кого влюбиться, так он в ца’я влюбился, — сказал он. — Денисов, ты этим не шути, — крикнул Ростов, — это такое высокое, такое прекрасное чувство, такое… — Ве’ю, ве’ю, дг’ужок, и г’азделяю и одоб’яю… — Нет, не понимаешь! И Ростов встал и пошёл бродить между костров, размышляя о своей любви. Конечно, он понимал, что его любовь — это в первую очередь самоотверженность, желание умереть в глазах государя. Но за этим чувством скрывалось что-то большее, незнакомое и пугающее. Ростов ходил, ёжась от холода, и думал. Влюбиться в женщину — это понятно, сердце Николая было неравнодушно к Соне, он прекрасно знал и понимал своё чувство. Влюбиться в военачальника или другое важное лицо — тоже ясно, как день, ведь это простая радость подражания и восхищения. К Александру Первому Ростов испытывал нечто большее. «Я чист, чист, как утренняя роса и готов обнять весь мир своей великою любовью, — думал он, — но почему же я не понимаю себя? Я не желаю подражать, я желаю… счастья с государем?» Ростов пугал себя всё больше, осознавая то, что всячески пытался отогнать в сторону. Он влюбился не в величие и могущество, он, как младая девка, влюбился в нежное лицо, ласковый взгляд и мужественный стан. Николаю хотелось целовать это тело, эти губы, эти щёки, прижимать к себе ближе. Чувствовать защиту за этой крепкой спиной, быть любимым и единственным, кто смеет лицезреть то, что многим даже не снилось. «Но что я делаю? — говорил он про себя, оглядываясь назад и понимая, что уже подошёл к краю лагеря. — Я обычный гусар, грязный и драный, я в подмётки его Величеству не гожусь. Это слишком пошло! Но право… я знал приятелей, что влюблялись в мужчин и никогда не мог понять. Ох, милостивый Господь, какой же это вздор! Я понимаю! Теперь понимаю! Любовь к бабе пóшла и ясна, как небо, а я люблю государя душой! Это выше, выше, чем бабские ласки. На кой чёрт у меня будет жена в богатом имении, если никогда я не буду иметь возможности хоть глазком ещё миг взглянуть в эти голубые и глубокие, как море, глаза». Поток мыслей Ростова прервал громкий шик. Николай оглянулся и увидел тёмную фигуру, не различимую без света костра. Он не смог опознать человека, но понял, что его звали и пошёл следом, думая, что это какой-то начальник или адъютант. Ростов, проследовав за фигурой, пришёл в невидимое для чужих глаз место — заросли кустов голубики, высотой пару прямых саженей. Он удивился, потому что не видел прежде здесь ягод, но тут же опешил. Лицом к Николаю повернулся император Александр Первый. Ростов вспотел и зардел пятнами, смущаясь, точно Наташа при постороннем привлекательном мужчине. Его карие глаза забегали, а тело обмякло, он собрался упасть на колени, к ногам государя, но император удержал его за стан. Ростов, ощущая крепкую хватку на торсе, удивлённо смотрел в тёмные (из-за отсутствия источников света) глаза. Он не мог прочесть выражения лица и понять, какие эмоции сейчас испытывает государь. Но больше всего Ростов был в недоумении от цели этой вылазки, что хотел сказать император? Однако вопросы и сомнения потеряли всякое значение, когда Александр, поглаживая бока Ростова, ласково заглянул ему в глаза. Николай утопал в своей любви, и был не в силах ни задать в вопрос, ни отвести взгляд. Он искал в этих глазах счастье, но всё не находил, его попросту было невозможно разглядеть за выражением искренней симпатии и умиления. Ростов не знал, сколько они смотрели друг на друга. Он не понимал, длилось ли это вечность или две вечности. Вдруг государь отвернулся и сорвал с куста ягоды. Он ласковым и полным нежности движения поднёс ладонь с ягодами ко рту Николая, а тот, в свою очередь, радостно принял голубику, целуя одними губами нежную кисть и запястье. Раскусив ягоды, Ростов чуть в небо не взлетел соколом, настолько это дико ощущалось. Эти ягоды, самые обычные, от которых он всегда отказывался в родительском доме, имели вкус блаженства, счастья и высшего удовольствия. Ростов был уверен, что не ел ничего вкуснее в своей жизни. С нежной ладони государя даже чёрный хлеб — пряник, подумал он, улыбаясь. Александр, с таинственным выражением лица, скрывая нежную влюблённую улыбку, взял лицо Ростова в обе ладони и прижался своими губами к его. Николай распахнул глаза в ужасе. Он не мог сопротивляться и не понимал, что происходит, когда сильные руки легли на его талию, поглаживая спину. Его собственные ладони невольно оказались на крепких плечах императора. Ростов не мог представить, чтобы он чистым имел честь прикоснуться к государю, а в грязном ментике и пропитанной пóтом рубахе он ощущал себя дурно. Николай чувствовал, что он не достоин даже дышать рядом и отстранился, отворачивая лицо. Император вдруг напрягся и ладонью, которая все ещё лежала на щеке, развернул лицо Ростова к себе. В глазах Николая стояли слёзы, а верхняя влажная губа содрогалась. — Что, мой милый дружок, голубчик? Отчего ты? — Ростову показалось, что император жалеет его, успокаивая. Он ещё пуще потерял контроль над собой и расплакался на плече государя, утыкаясь лицом в холодное сукно. Ткань пахла так приятно, как пахнет дом, спокойствие и любовь. Плакал Николай от горя быть нелюбимым, от непонимания себя и счастья, умилённого счастья касаться возлюбленного. Александр смахивал горячие слёзы большими пальцами, и ещё сильнее прижимался губами к чужим, вызывая бурю эмоций в теле юного гусара. Ростов подался навстречу, обвил шею государя обеими руками и впивался, вдалбливался, въедался в императорские губы, пробуя на вкус настоящую любовь. Они целовались горячо и страстно, бурно и влюблённо, по-взрослому, как Николай ещё не совсем умел. Он выдыхал, обдавая жаром любимые щёки, ластился ближе к государю, сжимал его в объятии. Государь напирал с невиданной силой, как не целуют девушек, и трогал голые бока, забравшись под одежду. Ростову стало очень стыдно за свою худобу и не лучшую форму, но Александру было всё равно. Он ласкал Николая и подставлял для лобызаний свои губы. Ростов был готов остаться жить в этом моменте, отказаться от света, армии и Сони, лишь бы навсегда оставить свои губы на губах государя, чувствовать пошлые прикосновения к стану и ощущать желание. Но через некоторое время Александр отстранился, отряхнулся и приказал Ростову убираться. Он сказал ему незаметно вернуться обратно в лагерь, чтобы никто даже мысли не допустил об их связи. Ростов возражать не посмел, он поклонился ещё более почтительно, чем когда-либо, и прошмыгнул за кусты, понёсся прочь, обратно в лагерь, обходя конюшню, чтобы спутать в чужих глазах свое направление. Ростов не оборачивался и не знал, вышел ли государь за ним следом или остался выждать момент; смотрел ли он вслед, улыбался ли. Последние минуты счастья так скоро сменились холодным приказным, но таким привычным тоном, что Николай чуть в слёзы не расстроился. «Как быстро проходит всё то, по чему я буду долго скучать…» — с досадой подумал он, возвращаясь к спящим у костра и просто греющимся сослуживцам. Ростов сел подле Денисова, который с прикрытыми глазами млел прямо против огня. Николай решил, что он спит, пока тот не нарушил свежую ночную тишину. — Ты куда ходил и почему у тебя отпечатки ладоней на щеках г’язью?