Счастье со вкусом апельсинов

Место, куда они прилетают, похоже на сказку (но чтобы ее воплотить в реальность, пришлось вырубить гвардейца и украсть ее дракона из заточения). Гвейн не очень ведает о том, каков мир их ждёт после (если ждёт вообще), но если он хотя бы чуточку будет похож на тот, в котором он живёт с Висеньей, смерть — не такая уж и большая напасть. И не такая уж и большая засада. Их, посвященных в рыцарство, с малолетства учат так думать. Но сейчас Гвейн в этой мысли утвердился. Когда случается первый полёт на спине Морского Тумана, он понимает, что балансирует на грани жизни и смерти. И что рядом с Висеньей так будет всегда. Но даже понимание всей плачевности их теперь общего положения не отворачивает его от неё, как и не лишает наслаждения и почти детского восторга от переживания первого полета, когда Вис берет выше и буквально ныряет с Гвейном в пушистое облако, а потом стремительно ведет Морского Тумана вниз. Когда начинает казаться, что они вот-вот разобьются у водной глади, дракон вновь расправляет крылья, и они снова берут ровный курс, наблюдая за своими отражениями в рябистой поверхности воды. Гвейн издает веселое оханье, а потом живое улюлюканье и практически первобытный мальчишеский крик. Висенья на его реакцию каждый раз разрожается громким веселым смехом. Это захватывало. Это пленило. Это заставляло себя как никогда раньше чувствовать живым. Прикосновение к чему-то столь возвышенному, к тому, что привычно относили к Богам, заставляет Гвейна себя чувствовать по-настоящему особенным. «Ты и есть особенный». Висенья этого даже не скрывает, когда озвучивает данную мысль вслух и с игривой улыбкой смотрит на будущего супруга поверх плеча. После она переводит внимательный взгляд только вперед, вцепляясь сильнее в драконьи поводья. Им нельзя было сбиваться с курса. В Эссосе, в Вольных городах, пахнет благовониями, сосуществуют люди самых разных мнений и наружностей бок о бок, рядом дремлет опасность, но старые враги при том не чураются возможности иногда пойти да выпить друг с другом в перерывах между расприями наемников…где такое было видано, кроме как не здесь? Наблюдалась небылая оживленность среди торговцев восточными безделушками и не только среди них. Ни в Староместе, ни в Королевской Гавани такого было не увидать, хоть здешние земли, как и количество подконтрольных людей, были сопоставимы с последним местом. Гвейну здесь нравится с первого дня прилёта на драконе, которого они после прячут. Гвейна здесь примечают с первого же дня и признают. К Висенье же первое время присматриваются более подозрительно и пристально, но это лишь пару дней. Потом и белизна её волос, и фиалковые глаза перестают кого-либо удивлять и занимать. А когда они оставляют Морского Тумана возле Летнего моря, а сами закрепляются на Апельсиновом берегу, жизнь начинает и вовсе неожиданно…налаживаться. Там Висенью не то что не боятся или остерегаются, почитают при встрече. Регион на южном побережье Эссоса между Волантисом и Ройной оказался очень удобным местом для расположения. Их дом находится недалеко от песчаного пляжа. Небольшой, но уютный, красивый, хорошо отделанный из специально защищенного от чрезмерного количества влаги дерева. Трава возле него растёт зеленая и сочная, морской воздух приносит запахи соли круглые сутки, а с ближайших полей до них доходят запахи цветов. Когда Гвейн лежит под апельсиновым деревом, растущим близ их нового жилища, заложив руки за голову и улыбаясь, он напоминает Висенье себя прежнего в зелёных доспехах. Зелёный Гвейну все ещё был очень к лицу. Цвет травы, лета, жизни, листьев на деревьях…и самого Гвейна. Висенья первая перестаёт ассоциировать его с Хайтауэрами и тем, что происходит далеко от них. Пока не приходит письмо от Рейниры. Конечно же, за побег с братом врага от войны и за жизнь в свое удовольствие, когда идёт война, мать её осуждает. Как и за отсутствие стойкости духа и чисто таргариеновского тщеславия. «Если у тебя нет амбиций, то это ещё не значит, что их нет и у меня. Я не могу довольстваться малым! Я — корона! Я не могу отсиживаться, как ты в стороне, пока остальные воюют! У тебя есть дракон, нам была нужна твоя помощь! А ты улетела за Узкое море со своим рыжеволосым…повесой!» «Тебе, может, мама, и не хватило тогда предложения сбежать и торговать апельсинами, а мне достаточно и этого! И я иного для себя не хочу!» Письмо от матери Висеньи приходит кричащее, и это первое, что тревожит их благоухающий сад камнем, наводит на него тучу, заставляет пролиться первый дождь и случиться первым грозам. Висенья в тот вечер темнеет сразу же после чтения в лице, долго и много плачет, будучи сидя у них дома на кухне, и Гвейн утешает её как может. Обнимает со спины, шепчет в макушку, что все будет хорошо, что всё со временем устаканится, и они все поймут, а если и нет, то пусть катятся в Пекло, оглаживает её плечи сквозь ткань легкого светло-розового платья, утирает её слезы и обнимает Висенью так, как его никогда не обнимал, но как он сам всегда хотел. Эти объятия выходят особенными, и Вис, расплакавшись ещё сильнее, принимается целовать его ещё больше по всему загоревшему веснушчатому лицу, приговаривая, какой он у неё хороший, как ей с ним повезло, и что кроме Гвейна ей никто в целом мире не нужен. Алисента тоже начинает донимать его ядовитыми письмами, но Гвейн купирует их профессиональнее и быстрее Вис. Потому что он прямее, старше и честнее. Он знал, что хотел комфорта подальше от войны с любимой женщиной под боком. И ему было этого достаточно. «Где твои амбиции? Достаточно было сбежать с девчонкой Таргариен и начать торговать апельсинами? Насколько было легко предать собственную семью? Наверное, очень? Не ожидала, что ты окажешься такой же скользкий, как змей, брат мой». «Это не про амбиции, Али. Это про счастье. Возможно, поэтому ты никогда не могла понять свою подругу, Рейниру, но очень тянулась к ней, потому что сама этого была всю жизнь лишена. Будь счастлива и здорова. Целую и крепко обнимаю, твой Гвейн. P.s. и если моя семья не принимает меня лишь за то, что я ушёл с той, кто вам ничего не сделала, кто же кого предаёт? Я вас или вы меня? Ты так хлестко об этом пишешь, словно через тебя со мной говорит отец. Но это не твои слова, Али, я знаю. Он выдрессировал тебя на них». Пока Гвейн пишет в ночи это письмо, он весьма задумчив. Рядом мерно трещит камин, Висенья спокойно сопит во сне, перевернувшись на правый бок и подмяв под себя вместо него подушку с гусиными перьями. Он оборачивается, смотрит на неё с едва уловимой глазу слабой улыбкой, а потом вновь возвращается к бумаге. По утру он долго думает, отправлять ли её. И почти без колебаний делает это. — Знаешь, моя мать когда-то рассказывала, что сир Кристон пытался также уговорить её сбежать вместе и тайно пожениться. Она не согласилась, потому что не могла представить себя в такой жизни. На попытку оставить всё в секрете и стать полноценными любовниками он ей выдал, что чувствует себя её шлюхой после того, как она его трахнула и отказала в побеге. Гвейн обнимал её сзади, поставив голову на её макушку. Они стояли под одним из своих любимых деревьев, зацветшим белыми цветами флёрдоранжа, и смотрели на неспокойное потемневшее волнующееся море. Его руки скользили по её телу, медленно оглаживая и лаская его сквозь нежную ткань. Потом он театрально округлил рот и неверяще драматично вздохнул на её слова. У него актерствовать выходило всегда очень здорово. Гвейн знал, что Висенье это поднимало настроение. — Кристон и твоя мать? О, это многое объясняет, почему он так её не любил и временами поносил на чем свет стоит. — Чуть ехидный веселый смех Гвейна был способен разбить любые печали. — Но зато я счёл эту жизнь и твое предложение достаточными, чтобы убежать с тобой. Он ласково заглянул ей в лицо, склоняясь к нему с хитрой улыбкой лиса. Висенья ему широко искренне улыбнулась в ответ. Чуть хищно, как делала это всегда, показывая все зубы. — За это я могу считаться твоей шлюшкой? Если в глазах твоей матери я таков, что ж, нам лучше не знакомиться. Висенья захохотала до боли в животе. Она повисла в руках Гвейна. Он оторвал её от земли, приподнимая с той, и поцеловал сначала в щеку, затем в уголок губ, потом в губы и в шею… — Уж про мать не знаю, но вот с отцом явно могут возникнуть проблемы. Они спали на шелковых простынях, кутались в восточные покрывала, зажигали дома ароматические благовония, ели необычную сочную и яркую по вкусу еду, и Гвейн тогда наконец понял. Он хотел этого комфорта, он его невольно искал везде, где только мог, и он наконец нашёл его с ней (и в ней же). На тех же простынях он брал её, позволял ей седлать его и устраивать им обоим бесконечные ночи самозабвенной любви, как их ту первую… Его тогда же посетила мысль, что если Висенья будет вскоре носить его дитя, Гвейн никому не даст его в обиду. Как и саму Висенью. Он будет беречь свой огненный живой шарик, как и она берегла его. В городе ходила молва, что Висенья была так же ловка в управлении мечом, как и её муж (он помнит, как они поженились по старым обрядам Таргариенов практически сразу же, как прилетели. У Гвейна остался на внутренней стороне ладони шрам, который он нередко оглаживал задумчиво с улыбкой пальцами. У Висеньи был зеркальный, только на правой ладони). Гвейна и её опасались не только из-за дремлющего под ближайшей горой дракона на песчаной береговой линии. — Гвейн… Семеро…только не останавливайся… Висенья выгибалась под ним страстным живым вихрем, дикой волной, выстанывала эту просьбу, нет, буквально кричала её вместе с его именем, когда он наполнял её собой с каждым новым толчком все сильнее, пришпилив к кровати своим бледным сильным изящным телом со множеством веснушек. Неудивительно, что уже совсем скоро она забеременела. Они ведь, как драконы в период спаривания, как только чуть обустроились, то и дело совокуплялись на первой же попадавшейся поверхности. Хорошо, если это была кровать, а ведь бывало, что желание брало верх в самых неподходящих для его реализации местах: например, в городе или во время сбора урожая апельсинов. Тогда они примянали ближайшую траву или Гвейн брал Висенью прямо возле одной из палаток, спрятавшись где-то там за частью развивавшегося из-за ветра тента. — И не…собираюсь… черт… Вис… Он тяжело произносил это сквозь сбитое от быстрых движений дыхание, после чего и сам разрожался чередой громких стонов. Гвейн ещё ни от кого никогда так не терял голову, как от неё. Их дочери пять, и у неё фиалковые глаза и рыжие волнистые волосы. Висенья совсем не противится, когда Гвейн называет её Алерией. Она растёт очень быстро, но за все эти годы Гвейн не может вспомнить и дня, чтобы они с Висеньей не были счастливы и этому аспекту, и многим другим. Он готовил по вечерам булочки с вытянутой из цветов апельсина водой (в готовке он оказался куда лучше своей горе-поварихи-жены), Висенья читала дочери старые легенды о древней Валирии и сказки, они проводили все свободное от работы время друг с другом, и их счастье только множилось. Гвейн помнил, как их ночи с Висеньей стали только жарче, словно любовь между ними лишь выросла с появлением дочери. Они в шутку рассуждали, что если будет вторая, им придётся подраться за право назвать её либо Рени, либо Али. Время идёт, мечи отбрасываются, короны падают, войны выигрываются, проигрываются и снова выигрываются. Когда к ним заявляется на порог её семейство, Гвейн не удивляется и уж тем более не пугается (но все же легкое напряжение в нем присутствует, и он никак не может подавить его в себе. Да и не находит это нужным). Рейнира достаточно чётко обрисовала, что по дочери все эти годы скучала. Но Гвейн не собирался женой так легко и безраздельно вновь делиться. Как и отдавать её тоже. Пока Вис обнимается с матерью и знакомит ту с внучкой, Рейнира кидает красноречивый взгляд на Деймона. Тот выводит Гвейна на кухню. — Давай так, заключаем сделку: девчонку возвращаешь обратно, ребёнка делите по остаточному принципу, получишь замок, новые владения, кучу слуг. — Деймон говорил заметно устало, едва шевеля языком, и часто потирал переносицу. Война явно помотала его и высосала из него былой энтузиазм, да и вообще почти все соки. Гвейн заметил, что у него не было одной руки после битвы при Божьем Оке. — Снова будешь лордом, захочешь, восстановим тебя в качестве рыцаря. Лицо Гвейна мгновенно переменилось. Оно вытянулось. Он ответил не раздумывая. — Вы серьёзно думаете, что это достойная плата за разрыв с вашей дочерью? Как мелко. — Хочешь чего-то ещё? — Деймон иронично вскинул брови. Гвейн усмехнулся ему ядовито в ответ. — Я люблю вашу дочь, — ответил он. — Это никакими замками и владениями не купить. Но, будь я ею, я бы ответил, что вам и трехсот таких не сыскать, чтобы я согласился. Деймон усмехнулся понимающе. Это было в духе его дочери. Её же так называемый муж ей очень в этом плане подходил и по ехидству от неё нисколько не отставал. Внезапно Деймон подошёл к Гвейну намного ближе. Его тупая часть меча уперлась ему в нижние мышцы живота. Гвейн поднял на Деймона красноречивый взгляд. Деймон смотрел серьёзно и одновременно насмешливо. — А если я буду угрожать мечом? Вдруг Деймон ощутил, как в его пресс ответно уперся чужой меч. Их клинки с треском сомкнулись. — Тогда я отвечу на вашу угрозу тоже мечом. Вопреки тому, что вы — отец моей жены. Гвейн ухмыльнулся. Деймон тоже. Они друг друга окончательно поняли, поэтому на этом разговор быстро закончился. У Деймона внезапно появился повод начать уважать отпрыска Отто Хайтауэра (раньше он не видел до сегодняшнего дня подобной возможности, тем более, когда сир Гвейн ему когда-то проиграл в турнире много лет назад). Хотя, казалось бы, куда было рядом вставать уважению Деймона рядом с этим семейством? Это были совершенно полярные вещи. — Почему он? — Ты ведь знаешь, мама, когда встречаешь настоящую любовь, ты не можешь объяснить, почему ты влюбляешься. Ты просто делаешь это и все. Для тебя завоевать расположение отца было целью с детства, для меня же… — Висенья опустила глаза в глиняную черную чашку с красным чаем, побарабанив по ней кончиками пальцев. — Никакой цели не было вовсе. Я просто увидела, что Гвейн был так же одинок в Королевской Гавани, как и я. Он выглядел как рубаха-парень, его достаточно многие примечали, но сам он чаще всего держался подальше от сослуживцев. Он ощущал себя там чужаком…прямо как и я тоже. И не желал чьего-то принятия по-настоящему сильно. Ему не хотелось ради этого стараться и кому-то специально нравиться, как и мне. Когда я увидела в нем это… я поняла, что дороги обратно не будет. Я безнадежно в нем увязла и утонула. Рейнира тихо усмехнулась. Она посмотрела на дочь уже мягче. Внучка сидела игралась возле разведенного камина на восточном ковре. Деревянный дракон, вырезанный явно кем-то из родителей, ладно кружил над игрушкой зелёного рыцаря. Рейнира заметила это. На игрушку дракона была посажена мягкая, сшитая из льна куколка принцессы. — Значит, ты и вправду любишь его…и это не был побег из-за того, что шла война? Висенья быстро украдкой утерла слезы, потом посмотрела на мать прямо. — Конечно же, нет. Дело было вовсе не в войне. Я думала, ты это понимаешь. Рейнира грустно усмехнулась. Она устало смотрела на Висенью, будучи сидя напротив неё тоже с чашкой чая. — Я думала, что потеряла тебя насовсем, кровь моя. Я боялась этого. Мне тебя очень не хватало. Но раз ты так его любишь. — Рейнира вновь опустила глаза на рыжеволосую внучку, и в её фиалковых глазах промелькнула плохо скрытая боль. Девочка ей до боли напоминала Алисенту, хотя живности в ней было куда больше. И похожа она на самом деле была именно на Гвейна и Висенью. У неё была его озорная весёлая мальчишеская улыбка и задор её матери в глазах. — То возвращайтесь домой вместе. Эта жизнь не достойна принцессы и рыцаря. — Но она нам нравится, мама. Здесь нам спокойно. И мы здесь счастливы. — Висенья выдержала пристальный взгляд матери, вступая с ней в бессловесную конфронтацию. — Но мы будем вас навещать. Если ты не будешь против, конечно же. Рейнира вздыхает. Большего от Висеньи было невозможно добиться. Она все же была их дочерью: упертой, как баран, но в ней появилась с годами лёгкая доля уступчивости. Не её ли подруга обучила её дочь этому, пока та жила в Красном Замке?.. — Хорошо. И после в комнату вновь вошли мужчины. Рейнира уже вовсю общалась со своей внучкой. Заметив Деймона первым и прочитав все по его лицу, Рейнира перевела фиалковые глаза на Гвейна. Тот чуть ей поклонился как бы в знак выражения почтения, не сводя такого же внимательного взгляда с её осунувшегося после окончания войны лица. Однако он и вправду, значит, любил их дочь. Алчный тщеславный дальновидный человек вроде его отца давно бы сменил счастье на обретение более сильного статуса. Но Гвейн…он явно не был похож на отца. В этом был плюс жизни от него в отдалении. Он отличался качественно от Отто Хайтауэра и искал других радостей по жизни, не желая воспевать в балладах знамя их семьи, кроме своего собственного и Висеньи, похоже. Рейнира уже слышала, как про них складывали песни: про драконью принцессу и её зелёного рыцаря, которого она едва ли не украла с «поля битвы» на драконе. Романтичный выходил сюжет. Висенья тоже была рада, что смогла пожить вдали от своих родных. В неё пытались иногда вложить тот болезненный опыт, который она ещё не переживала. Чтобы этого не происходило, она готова была вычеркнуть на какое-то время семью из своей жизни, чтобы получить свой опыт и пройти через свои ошибки. Ей это пошло на пользу. И хоть Рейнира с Деймоном признавали это и любили её, они все ещё с натяжкой принимали её выбор в супружестве. Но они видели — Висенья и вправду любила Гвейна. И корона ей была не нужна. Стало быть, следующим наследником должен был стать Джейс. Потому что Гвейн с Висеньей, оба хорошо понимая, что корона — это большой труд и проклятие, не собирались её принимать от старшего поколения в свои руки.