Сказание о Хозяине Ледяного леса и Северной пустыни

Как много этот мир хранит историй? О чем они? Кто их впервые рассказал? Откуда он узнал их? Никто не смог бы ответить на эти вопросы. Легенды, мифы, сказки — все это рождается и умирает, как и поколения людей, что живут с верой, что те были и будут вечны на устах. Наверное, по этой причине так ценны те, кто собирает увлекательные истории, делится ими с другими, облекает их в текст, что можно прочесть, переписать, передать другому. Сказители, собиратели, сказочники. Непонятые мудрецы настоящего, посланники прошлого и сами по себе легенды для будущего. Они ходили по городам, деревням и бескорыстно открывали людям тот клад, что сияет ярче золота, хоть и не для каждого. В одной из простых маленьких деревень у северных земель тоже появился такой сказочник. Никто не знал, откуда он и надолго ли пришел к ним. Он просто приходил раз в два дня, садился рядом со стариками, беседовал с ними, спрашивал о местных обычаях, легендах, необычных местах. А те охотно говорили с ним — кто еще так добродушно готов поболтать со старыми людьми? Вечером он всегда уходил на окраину деревни, где, вероятно, остановился в каком-нибудь пустом домишке. Также его видели на рынке, он наведывался туда часто. С торговцами поболтать, прикупить фруктов, мяса, разных безделушек. Странный сказочник не скупился, но торговался охотно и с большим азартом, да так, что даже бывалые торгаши сдавались под его напором. Но чаще всего его видели в окружении ребятни. А эти маленькие проказники словно прознали, какой клад носит в себе этот необычный человек, поэтому, завидев его, сразу же бросали все свои дела и со звонкими криками — как можно громче, чтобы и остальные дети услышали, что пришел сказочник, — бежали к нему, уже на ходу прося рассказать им новую историю. А тот лишь смеялся и охотно начинал свой рассказ. Каким был этот сказочник? На вид симпатичный худой молодой человек, утонченный, будто ученый муж, с легкой улыбкой и резкими жестами. В его глазах плескалось множество миров, отчего они казались очень яркими. Никто бы не смог сказать, откуда он родом, чем занимается и сколько ему лет. Никто и не спрашивал. Одет тот всегда был просто, но хорошо, лишь узкие, как у стрелков, рукава были перепачканы часто пылью, краской да следами разных яств с рынка, где он уже хорошенько отобедал. — Гэгэ! Гэгэ! Привет, гэгэ! Расскажи нам новую сказку! Дети вновь окружили его, с громким смехом дергая за одежду. А тот ответно хохотал и притворно пытался сбежать. — Ух, нашли себе гэгэ! Идите играйте! — Гэгэ, расскажи историю! — Ну, проказники! Вот и не расскажу! — Расскажи, пожалуйста, гэгэ! Дети знали, что сказочник лишь притворно отказывает им, это было у них что-то вроде игры. Так они все сначала смеялись, громко дурачились, кричали, а потом он якобы устало соглашался. И в этот момент наступала почти священная тишина. Дети благоговейно рассаживались полукругом, а в центр, на старую скамью, что стояла под большим раскидистым кленом, садился сказочник. Его лицо преображалось, становилось еще красивее и светлее, будто вовсе эфемернее, когда он превращался из гэгэ в сказителя. Весь окутанный тайнами, он будто светился изнутри, стоило ему начать говорить о диких землях, буйных морях, смелых героях, мудрых красавицах, грозном небе и находчивых людях. — Ну, и какую историю хотите узнать? Или самому что-то вам рассказать? А знал он бесчисленное количество сказок и легенд. На всех четырех сторонах света не найти такого искусного рассказчика, что знал бы и про звезды, и про небо, и про моря, и про далекие народы, и про богов, и про демонов. Сам его легкий голос завораживал. — Хотим историю про Хозяина льдов! — Да, про Хозяина Ледяного леса и Северной пустыни! — Да-да! — Про Хозяина льдов и его слугу. Дети наперебой заголосили, практически оглушив сказочника, что лишь с улыбкой качал головой. — Ничего себе! Прямо про самого Хозяина Ледяного леса и Северной пустыни? А не боитесь? Страшно не будет? — Нет! — самый громкий мальчик с вечно лохматыми волосами гордо встал и улыбнулся, широко открыв рот. Впереди не хватало двух зубов, но он этим страшно гордился — взрослый уже. — Родители говорили нам про него! Скоро зима, а в это время Хозяин Льдов ходит по деревням и замораживает землю. — Да, а еще может забрать в лес, если ты не не вернешься домой до темноты! — девочка с маленькими пучками прижала к груди самодельную куколку из тряпок и часто заморгала своими большими красивыми глазками. — Ох, да вы все и так знаете! — сказочник добродушно посмеялся, хлопнув себя по коленям. — Так чего же вы хотите от меня? — Историю про Хозяина Ледяного леса и Северной пустыни и его верного слугу! — все тот же мальчик уверенно ударил в ладоши. Остальные одобрительно кивнули своему лидеру. — Говорят, что до этого Хозяин Льдов убивал людей! Съедал их! — дети зашушукались. — Да-да! Столько деревень превратил в лед! — девочки заохали и обняли себя за плечики, будто уже чувствовали тот смертельных холод, обрекающий все на ежесекундную смерть. — А потом у Хозяина Льдов появился человеческий слуга, что спас его. Тот же пообещал ему не трогать людей, если он будет ему служить! — еще один мальчик, внук одно из почтенных старейшин, с которым часто перебрасывался словами сказочник, трепетно прижал ручки к губам, не сводя своего взгляда с фигуры сказочника. — Вижу, много вы знаете, да, — дети похихикали в ответ. — А знаете ли вы, что Хозяин Ледяного леса и Северной пустыни был заколдован? — Заколдован? — Как? — Кем? Началось оживленное шушуканье. Кто же мог заколдовать такого могущественного повелителя зимы? Сказочник удовлетворенно погладил подбородок. — А знаете ли, что он потомок далекого бога? Дети поотрывали рты и отрицательно замотали головами. Любопытство их росло, а сказочник привычно подогревал интерес. — Или, может, что он сам очень обожал сказки? Дети тихо посмеялись, а из них кто-то с явным сомнением смотрел на сказочника, будто пытаясь понять, говорит он правду или издевается над ними. — Хах, а говорили ли вам, что его спас от проклятия огонь? — Как? — Огонь? — Но он же повелевает снегом и льдом! Дети казались удивленными и взволнованными. По их полукругу пошла волна перешептываний и восклицаний. Сказочник лишь тонко улыбнулся, оглядев ребятню. На его руке сверкнул яркий темно-синий перстень — дар, как он говорил, за свои рассказы и свой труд. — Что ж, тогда я начну свой рассказ. Дети умолкли и безропотно замерли, воззрившись на фигуру сказочника, что все меньше походил на обычного человека. Он сам теперь будто становился частью своей истории, частью незримого далекого мира, о котором хотел поведать детям пограничной деревушки.

***

Шан Цинхуа был простым помощником местного торговца книгами и разными письменными принадлежностями. Платили ему немного, поэтому жил он очень скромно. В его деревни никто его не обижал, но и не ласкал добрым словом особенно. Жил он одиноко в маленькой пристройке магазина, которую хозяин отдал ему в свое пользование. Жалко ему было сироту. Родителей Цинхуа убили разбойники, когда тому было тринадцать лет. Их нашли через три дня в лесу в обокраденной повозке. Все охали, восклицали, мол, какое горе для ребенка, лишиться родителей. Но Цинхуа плакал не от любви к ним. Никто и не знал, что красивая и добродушная с виду женщина, не питала любви к своему ребенку, оттого била его, кричала и гоняла за любой не понравившийся ей взгляд. А муж раболепно потакал жене, не проявляя особого интереса к воспитанию сына. Поэтому и плакал он не от горя, а от страха перед неизвестностью, которой была полна его жизнь. Наследовать Цинхуа было особо и нечего, жили они небогато, почти бедно. У них остался лишь ветхий домик, который сгорел спустя полгода после смерти супругов. Поговаривали, что кто-то устроил поджог. Цинхуа же с этого времени жил в доме торговца книгами, что из жалости приютил сиротку, хоть и растил того не как сына, а как своего помощника. Так, пока остальные дети играли с воздушными змеями, Цинхуа познавал счетную науку и прибирался в лавке. В свои двадцать лет он не имел ничего. Хотя ему будто и не нужно было. Единственной его отрадой были вечера, когда он закрывался в своей пристройке и читал новую книгу, что завтра же поступит в продажу и будет отдана своему будущему хозяину. Он любил читать, мог делать это всю ночь, отчего синяки порой долгое время не сходили у него под глазами. А еще он любил писать истории сам. Они были часто легкие и незатейливые, ничего особенного, но несколько рассказов жители деревни переписывали себе и зачитывали до дыр, то хохоча, то плача. В основном там было про бравых воинов и красивых дев, что помогали своим избранникам в битве со злом. Цинхуа писал разное и не все показывал остальным. Он мечтал однажды стать великим писателем и увидеть свои книги на прилавках всех книжных лавок. Близилась зима — самое сложное время года. Люди старались запастись едой для себя и для скота, получше утеплить свои дома. Мороз подбирался слишком быстро, был диким, злым. Люди шептались: не Хозяин Ледяного леса и Северной пустыни ли к ним пожаловал? Женщины испуганно охали и молились, а мужчины лишь раздраженно сплевывали, но внутренне сами просили небо уберечь их от тирана. Цинхуа знал о Хозяине Ледяного леса и Северной пустыни, или Хозяине Льдов, из рассказов людей. Его описывали как огромного жестокого демона, что подобен самой темной тени. Лишь глаза его горели жутким синем пламенем, что могло само по себе заморозить того, кто в них посмотрит. Если Хозяин Ледяного леса и Северной пустыни объявлялся в деревне или у ее окраин, то беды не миновать. Одно его присутствие обращало все в лед и снег. Будто существование людей отравляло ему жизнь. Поэтому и приговаривали, что к зиме надо подготовиться заранее, иначе можно накликать гнев Хозяина Льдов. Цинхуа жутко боялся, что когда-нибудь их деревню может постичь эта участь. Он слышал, что в прошлом году соседний поселок пострадал от холодов так, что земля не могла оттаять до самого начала лета, из-за чего сейчас там большой голод. Цинхуа казалось очень страшным и неправильным, что их тихий мирок сосуществует с чем-то таким пугающий и злым, готовым в любую минуту стереть их словно пыль. Он смотрел в темноту окна и боялся увидеть среди этой тьмы жгучий синий блеск. Однажды Цинхуа решил до вечера набрать дров для кана , чтобы в будущем он не умер от холода. В лес он всегда ходил не охотно: его пугала зловещая тишина, скользящая между неподвижных деревьев. Но для него стараться бы никто не стал. Граница леса находилась недалеко от его пристройки, поэтому Цинхуа решил быстренько набрать дров и веток для кана и улизнуть к себе обратно. Однако стоило ему набрать маленькую охапку, как он услышал стон. Цинхуа испугано остолбенел и закрутил головой. Стон послышался еще раз. Он бы трусливо сбежал — он вообще был парнем не из смелых, — но этот стон не был похож на рев зверя или рык чудища. Скорее, на клич о помощи раненого человека. Цинхуа еще раз взвесил все за и против, несколько секунд пораздумывал о том, чтобы тихо на цыпочках уйти и сделать вид, что он ничего не заметил, как стон усилился, а потом послышался глухой удар. «Да что ж это такое… Не ходи, не ходи, не ходи!» Но Цинхуа против своей воли шел по направлению, откуда исходил звук. Он продолжал проклинать себя, злиться, несколько раз порывался повернуть назад, но упрямо шел, пока не наткнулся на привалившегося к дереву молодого мужчину. — Мамочки! Цинхуа вывалил всю собранную кучу в сторону и сел на корточки перед страдающим человеком. Из плеча у того текла кровь, что окрасила мех увесистой и явно дорогой накидки в красный и темно-коричневый. Рука, сжимавшая рану, тоже была пугающе окровавлена. — Кто вы? Как вы тут оказались? Я… Цинхуа аккуратно сдвинул длинные волосы мужчины, как его запястье сжали. — Чего тебе нужно? — человек зло процедил это сквозь зубы и сильнее сжал бедное запястье Цинхуа. — Ай-ай, тише! Больно же! — Цинхуа попытался вырваться, но человек не отпускал его. — Я хочу помочь! Эй, отпу… — Проваливай! Мужчина зло прохрипел это и отбросил руку опешившего Цинхуа. Он чуть не подавился от испуга, возмущения и шока одновременно. — Если я уйду, ты истечешь кровью. Мужчина ничего не ответил на разумный довод Цинхуа. Лишь устало отмахнулся, а потом и вовсе потерял сознание. Цинхуа тряс его за целое плечо, щелкал перед прикрытым волосами лицом, но раненый никак больше не отзывался. — Неужто помер?.. Шевеление груди говорило, то ли к сожалению, то ли к счастью, об обратном. Цинхуа задумчиво уставился на замолкшего человека, продолжавшего истекать кровью. Он не знал, что ему делать, стоит ли вмешиваться? Но ведь это был живой человек, ему больно, он может умереть. Но ведь мы все умрем… А что если однажды помощь понадобится Цинхуа, а его настигнет ответный рок? — Ай, ладно! Цинхуа закатал рукава и несколько раз выругался сам на себя. Если бы он оставил этого незнакомца здесь, то его бы до конца дней мучили кошмары, нагнанные совестью. Он с трудом взгромоздил себе на спину этого довольно высокого и сильного мужчину и уже мысленно поплакался на будущую боль в спине. В пристройке он уложил его на кровать и вооружился всем, чтобы попытаться собственноручно обработать раны. Тогда же впервые он и увидел лицо незнакомца. Цинхуа наконец смог отодвинуть длинные черные волосы, также пропитавшиеся грязью и кровью, и тихо охнул. Мужчина перед ним был невероятно красивый. Цинхуа не соврал бы, если бы сказал, что никогда прежде не видел такой красоты. Густые брови, хмурящиеся в беспокойном сне, прямой длинный нос, белоснежная кожа, невероятно гладкая и нежная на вид, чуть выделяющиеся скулы, горделиво поджатые красивые правильные губы. Этот человек словно был прекрасным изваянием, статуей удивительно талантливого мастера, картиной художника-волшебника, что вдруг ожила посреди леса. Цинхуа был заворожен. Он против воли, позабыв про тряпки, ведра с водой и пропитанные кровью одежды, протянул боязливо, но будто загипнотизировано руку к этому лицу и огладил прохладную щеку. Гал! Гал! Цинхуа испуганно отпрянул и сжал пальцы, что так непозволительно дерзко дотронулись до чужого лица. Этот странный голос в голове закружил и пропал, будто ему показалось. Но Цинхуа отчетливо слышал это громкое эхо, выкрикивающее непонятное слово. «Наверное, я сам уже схожу с ума». Цинхуа тряхнул головой и принялся обрабатывать рану. Беднягу словно пытались проткнуть десятком очень тонкий стрел или ножей — все плечо было покрыто ранами. Странно, но никаких следов дерева или металла от оружия не было, будто оно испарилось. Цинхуа старался осторожно смывать кровь и аккуратно смазывал кожу мазью, накладывая после этого повязку. — Тебе, наверное, больно? — незнакомец все также был неподвижен. — Хочешь я расскажу тебе что-нибудь, чтобы было не так больно? Знаешь, когда я говорю, меня это успокаивает, — незнакомец по-прежнему не отзывался. — Может, что-то о любви? Молчание Цинхуа посчитал за согласие. Пока он прикладывал холодную ткань ко лбу мужчины и перевязывал плечо и грудь, по комнате неспешно лилась спокойная певучая речь. Печальная история о невозможной любви между богиней и человеком. Прекрасная хранительница реки полюбила мужчину, что прогуливался у берега. Не удержавшись, она явилась ему в речном тумане. Мужчина был ослеплен ее красотой. Она же ласково звала его, пела о своей любви, протягивая ему своим тонкие бледные руки. Но вдруг влюбленный мужчина заколебался. Вдруг и не богиня вовсе? Вдруг дурачит его кто-то? Обидел он своим недоверием и поспешностью богиню. Та горько заплакала. Лишь когда она прошептала слова прощания, мужчина понял, какую ошибку допустил, и ринулся в реку, чтобы взять божество за руку, но та с горечью обратилась в туман. Так и закончилась не начавшаяся любовь человека и божества, показавшая, что два мира не могут пересекаться. Незнакомец в ту ночь так и не пришел в себя. Утром же, когда Цинхуа очнулся, он затылком ощутил пронизывающий внимательный взгляд. Когда он обернулся то испуганно ойкнул и отскочил от кровати, у которой уснул. Мужчина проснулся и недовольно смотрел на него, вновь из-за спутанных и перекинутых из-за беспокойного сна вперед лица волос. — Ох, доброе у… — Кто ты и зачем меня спас? Незнакомец так зло рыкнул это, словно это Цинхуа пытался прирезать его, а потом хорошенько приложил. — Оу. Вы меня не помните? Ох, или вы про имя… Меня зовут Шан Цинхуа… — Кто ты? Зачем ты спас меня? Цинхуа поежился под этим недоверчивым злым взглядом. Будто в комнате повеяло холодом. Цинхуа обхватил себя за плечи и машинально обернулся к печи — огонек стремительно стал гаснуть. — Я Шан Цинхуа. Помощник торговца в книжной лавке… Я… — он замешкался, будто растерявшись от той правды, которую должен был озвучить перед этим диким незнакомцем, грудь которого ходила ходуном, будто у хищника после прыжка. — Я… Вам было больно… Вы были ранены, много крови… Я должен был вам помочь… — Зачем? Что тебе нужно? — мужчина громко рыкнул и будто попытался встать, но вмиг зашипел от боли. Цинхуа неосознанно подорвался и схватился за раненую руку, чтобы тряпкой утереть кровь. Незнакомец продолжал наблюдать за ним, но к злости теперь примешивалось любопытство. — Я не мог оставить вас там. Вы же истекали кровью. Я должен был помочь. Цинхуа говорил это так уверенно, будто не он тогда в лесу сомневался, глядя на неподвижное тело под деревом. Сейчас же он даже сам себе говорил, что не мог поступить иначе, пусть и слов благодарности так и не услышал. — Ты что-то хочешь от меня? Цинхуа лишился дара речи, когда его схватили за подбородок и притянули ближе. Незнакомец прожигал его насквозь, осматривая чуть ли не каждый волосок. Цинхуа молча подрагивал то ли от испуга, то ли от напряжения в руках, что опирались на кровать. Лицо незнакомца, что не спешил представляться, было очень близко, и он еще раз убедился, какой тот был красивый. Влекущий и дикий, как лесной зверь. Черты были малость грубы, но удивительно гармоничны в этой опасной привлекательности. Цинхуа сглотнул, когда длинный ноготь прошёлся по его шее, будто готовился вонзиться в нее. — А если я преступник? Если я опасен? Ты бы спас меня? — ноготь не переставал кружить по незащищенному горлу, а Цинхуа боялся даже сглотнуть. Он смотрел в эти чарующие глаза и испытывал странное благоговение. — Спас, — он закусил губу и кивнул. — Не мое дело, кто вы. Я лишь помог вам, а какой вы человек — это неведанно этому ничтожному. Цинхуа попытался улыбнуться, но губы дрожали. Его лицо отпустили, а незнакомец молча смерил его недоверчиво и снова со вздохом лег. Видимо, он истратил все силы на этот разговор. Цинхуа никому не сказал, что приютил странного раненого человека. Того могли искать, а это было опасно для всех, кто бы знал о его присутствии. Оставалось благоразумно молчать. Да и никому все равно не было дела до странного поведения Цинхуа. В деревню пришел мороз. Вода покрывалась не тоненькой корочкой льда, а замерзла камнем. Земля укрывалась в снег, а растения и деревья застывали безмолвной смертью. Были слышны разговоры о гибели скота от холода у тех, кто не утеплил сараи. Люди кутались в теплую одежду, но и она будто не спасала. Холод становился все более лютым. Цинхуа тоже мерз, его пробирало до костей даже дома у огня, который будто горел все хуже и хуже с каждым днем. Он старался утеплить свою пристройку как мог: мало того, что он сам умрет от холода, так еще и незнакомец, едва вернувшийся с того света, помрет от переохлаждения. Хотя тому будто все было не почем: он сидел с практически обнаженной грудью и посмеивался над закутавшимся в два одеяла Цинхуа. Он даже уступил незнакомцу место на кане, чтобы тот погрелся, но тот, недовольно поморщившись, отказался. Цинхуа старался быть радушным хозяином, очень. Он послушно кормил этого пугающего и молчаливого мужчину, каждый раз отдавая ему большую часть приготовленного, менял ему повязки, стирал его вещи. Цинхуа только во время стирки одежды незнакомца заметил, что на том были дорогие расшитые богатыми узорами роскошные меха, которые не каждый состоятельный человек может себе позволить. И сам он был сложен хорошо: крепкая грудь, развитые мышцы, широкие плечи, тонкая талия. Этот человек явно упорно совершенствовался, тренировал себя. Спасенный был важной персоной знатных кровей, а судя по его манере держаться, кровь там чуть ли не императорская. Но Цинхуа не спрашивал о нем ничего. Так было спокойнее. Они вообще говорили мало — незнакомец не любил разговоры зря, поэтому так хмурился на болтливость Цинхуа. Лишь на третий день он неожиданно спросил во время смены повязки о той истории, что рассказывал Цинхуа, когда он лежал в полубессознательном сне. Цинхуа отмахнулся, сказав, что это всего лишь наивная сказка, ничего такого. Незнакомец же будто задумался, а после и вовсе повергнул бедного Цинхуа в шок, попросив рассказать ему еще. Бедняга так перепугался, что выронил все испачканные ткани и глупо сидел с открытым ртом, пока его бесцеремонно не закрыли рукой. На этот раз он наполнил их вечер рассказами о чарующих лисицах, что пленяли людей своими красотой, мудростью и богатством. На четвертый день незнакомец под вечер исчез. Стоило Цинхуа прийти после работы в лавке, как он почти оцепенело застыл у пустой кровати. Лишь мятое одеяло и старые повязки напоминали о присутствии здесь ранее второго человека. Вроде бы он должен был чувствовать радость и успокоение, но внутри было лишь какое-то смятение. В этот вечер огонь в печи впервые за столько дней горел хорошо. Вместе с исчезновением странного человека холод постепенно стал отступать. Уже не дул сухой колючий ветер, не полз по земле лед, не сковывало тело холодом. Люди обрадовались, что зима смилостивилась над ними. Уже гуляла во дворах детвора, люди спокойно выходили на улицу в теплой одежде не из семи слоев, а вечером вся семья грелась у очага во время ужина. Вот только идиллия продлилась всего пару дней, после чего холод подступил с новой силой. Когда Цинхуа проснулся, но вновь ощутил это чувство ужаса от пробирающего морозного воздуха, что стоял в комнате. Когда же он открыл глаза, то в шоке вскрикнул: все стены были покрыты снежными витиеватыми рисунками, будто подбирающимися к нему. Огонь уже почти не горел, отчего тепла становилось все меньше и меньше. Цинхуа пересилил себя и попытался встать, но стоило сбросить одеяло, и все тело задрожало и скрутилось от нечеловеческого холода. Цинхуа обнял себя за плечи и зажмурился. Холод сковал его и будто пытался убить изнутри. Оказалось, не он один не смог выйти на работу. Многие люди вообще побоялись или не смогли выйти из дома. У некоторых двери заморозило льдом так, что семьи оказались заложниками в собственных жилищах, где так же царствовал жуткий мороз. Некоторые слегли в этот же день, у кого-то потеряли чувствительности конечности. Но лекари просто не могли к ним добраться, да и не с чем было — все лекарства, мази тоже заморозило. Цинхуа понял, что это конец, скоро они все умрут от холода, если напасть не отступить. Даже в своей пристройке он слышал надрывный женский плач, ставший общей песней всей деревни. Женщины молили, чтобы Хозяин Ледяного леса и Северной пустыни оставил их, не губил детей и мужей. Но вокруг все молчало. Так закончился первый день ледяной блокады. На второй день ситуация лучше не стала, но часть мужчин посильнее смогли сломать лед в домах, где примерзли двери. Некоторые почти отморозили себе пальцы, поэтому женщины старательно пытались отогреть смельчаков одеялами, супами и чаем, но огня становилось все меньше. Двое стариков умерли от переохлаждения. Три младенца были при смерти. Цинхуа казалось, что наступил конец света. Он сидел посреди своего дома, трясся и даже не мог плакать: глаза замерзли так, что слезы просто не могли течь, ресницы же стали белыми. Вечером все жители, что смогли выйти из дома, собрались у границы леса, чтобы просить снисхождения. Цинхуа тоже был среди них. Он пересилил себя и выволок из дома, пусть у него и не было такого количества теплой одежды, в которой он мог бы согреться. Часть людей падали от холода, соседи поднимали их и ставили на негнущиеся окоченевшие ноги. — Великий Хозяин Ледяного леса и Северной пустыни, мы просим простить нас! Сохрани наши жизни и наших детей. — Великий Хозяин Ледяного леса и Северной пустыни, услышь горе наше и помилуй нас! Скажи, чего ты хочешь от нас? Все выполним, только не губи! Люди кричали, плакали, молились, глядя в темноту леса. Цинхуа стоял молча, скрыв лицо практически полностью. Ему казалось, что его кожа вот-вот пойдет трещинами и лопнет. Вдруг закружила вьюга. Люди прикрыли головы руками и отвернулись от столь сильного порыва ветра. Все загудело, снег заклубился по земле. Из леса показалась фигура, темная, высокая. Люди в страхе и трепете замолчали, а затем рухнули на колени как могли. Цинхуа зажал себе рот руками, чтобы не закричать от ужаса. К ним шел сам Хозяин Ледяного леса и Северной пустыни. И это означало верную гибель. Все, к кому он являлся ранее, умирали почти мгновенно. В горле застряли рыдания, Цинхуа хотел уже просто лечь на эту холодную заснеженную землю и уснуть, чтобы больше никогда не проснуться, как услышал голос. — Хотите жить и сделаете все? Люди кивнул в знак согласия и запричитали, не решаясь даже двинуться с места. А вот Цинхуа молчал, он смотрел прямо перед собой и пораженно молчал, вглядываясь в выходившую из тьмы фигуру, окруженную вьющимися снежинками, одетую в богатые темно-синие одежды с черным пышном мехом. Он узнал его. Это был тот незнакомец! Тот самый, которого он спас и выхаживал столько дней! «Что я наделал! Боги! Я сам привел беду!» Цинхуа готов был свалиться без чувств от осознания своей причастности ко всем бедам, что случились в поселке, когда Хозяин вновь заговорил. — Раз готовы на все, то отдайте мне этого человека. Наверное, он не понял, что произошло. Не сразу даже осознал, почему все люди обернулись и посмотрели в его сторону. Не сразу разглядел, что величественный палец, выглядывающий из-под длинного темно-синего рукава, указывал на него. Цинхуа все еще был на коленях, что протыкал жгучий лед под ними. А вокруг эти взгляды. Они молили, просили, требовали, негодовали, заискивали, кивали. Люди без слов просили его пожертвовать собой ради них. А Цинхуа настолько был без сил, что не мог даже сопротивляться и кричать о пощаде. Они решили, что его жизнь — маленькая плата за их жизни. Убей одного, чтобы выжили сотни. Губы дрожали, но так и не смогли выдавить ни звука. Глава их деревни строго посмотрел на Цинхуа, будто тот был непослушным ребенком, а потом уверенно ему кивнул, будто дал согласие вместо него. Цинхуа хотел кричать, вопить, плакать, звать на помощь, но его тело было неподвижным. Лишь тихий шепот торговца книгами донесся до него. — Мальчик мой… Бедный… Скорбное сожаление пожилого мужчины, что воспитывал его, дал работу и жилье, будто растрогало Цинхуа, но лишь до того момента, как он услышал громкий выкрик главы. — Да, Хозяин Ледяного леса и Северной пустыни. Забирайте его, только не губите. Люди опустили головы в молитве и от стыда. Они не хотели видеть, как Хозяин подходит к онемевшему Цинхуа, как перекидывает, словно тот мешок с рисом, через плечо и уносит прочь, гоня вслед за собой снег и ветер. И все это под абсолютно покорное молчание несчастной жертвы. Люди не смотрели, не хотели смотреть. Если бы они подняли взгляд, то невольно почувствовали бы себя убийцами. А так можно сделать вид, что ничего не происходит, что все в порядке. У них не было выхода, не Цинхуа винить их, ведь это он оказался виновником, он привел в деревню погибель. Вот только он так хотел, чтобы кто-то попытался их остановить. Он тоже закрыл глаза, чтобы не смотреть на это слепое стыдливое преклонение перед его жертвой. Цинхуа уткнулся в черный мех, надеясь, что не рассердит этим Хозяина Ледяного леса и Северной пустыни. Тот все продолжал нести его. Когда деревья сомкнулись за ними и деревня растворилась в тумане метели, Цинхуа потерял сознание. Ему казалось, что он умер, канул в небытие, одна темнота перед глазами. И холод, много сильного холода. Когда же он открыл глаза, то увидел, что находится в огромной комнате, по стенам которой ползет ледяной цветок. Огромные потолки, стены, широкая твердая кровать — все это было незнакомо, поэтому Цинхуа лишь съежился, натянув до подбородка большую мягкую шкуру. «Шкура?!» Цинхуа хотел отпрянуть, но та была слишком мягкой и теплой. — Очнулся? Цинхуа подпрыгнул на месте и обернулся. У кровати стоял Хозяин Ледяного леса и Северной пустыни. Его синие глаза прожигали Цинхуа, пытаясь будто добраться до его мыслей, проникнуть в каждую клеточку. Были ли такими яркими у него глаза, когда он лежал раненый в том бедном домике, что теперь никогда не дождется своего прежнего владельца? Неужели он уже тогда вынашивал недобрый план? Но зачем ему Цинхуа? Почему он не убил его? Куда привел? Эти вопросы одолевали его пульсирующую голову, но задать он их не решался. — Мой повелитель, я… — Цинхуа начал охрипшим голосом что-то говорить, но затем закашлялся и упал на кровать. — Меня зовут Мобэй-цзюнь. Ты в моем дворце. Теперь ты должен быть верен мне. Поклянись! Цинхуа давился в приступе кашля, когда Мобэй-цзюнь, как тот назвал себя, навис над ним с угрозой во взгляде. Будто если он сейчас не поклянется в верности, то его тут же убьют. Цинхуа сжал горло и закивал. — Я клянусь, мой повелитель! Я… Ваш верный слуга… Я не покину и не предам вас… Я… Разум отказывал Цинхуа. Ему вдруг стало очень жарко, он сгорал изнутри. Цинхуа вновь повалился на кровать. — Очнись! Немедленно. Холод проходился по коже, а потом сменялся пламенем внутри. Цинхуа пытался приподняться или воображал себе это, но голова становилась все тяжелее и тяжелее. — Вставай! — Холодно… Боги, как же холодно… Тепло… Хочу тепло… Цинхуа старался поднять веки, но тело не слушалось, все заволокло тьмой. Он вновь потерял сознание. Во сне он видел огонь и снег, слышал вой зверей и страшный лязг битвы. Цинхуа бежал куда-то, кричал, но никто его не слышал. Он один. Он звал на помощь, пытался прятаться, но все было тщетно. Он проснулся от чьего-то тихого голоса, что говорил ему открыть глаза. Когда Цинхуа с трудом исполнил просьбу, то обнаружил себя в уже мягкой кровати, с большим количеством одеял и подушек, а также рядом с сидящим на ней человеком. Этот красивый утонченный мужчина в одежде светло-зеленого цвета внимательно смотрел на него, нижнюю часть лица скрывал широкий веер, поэтому было непонятно, как он отреагировал на пробуждение Цинхуа. — Наконец. Я уж думал, что ты реально умрешь. Незнакомец с хлопком сложил веер и ухмыльнулся. Цинхуа привстал и огляделся. Он все еще был в той темной комнате, куда его привел Мобэй-цзюнь, но теперь в ней были теплые ковры, разные шкуры, небрежно брошенные на пол и большая печь! Он проморгался, все еще не веря в то, что видит, и перевел взгляд на мужчину, что продолжал ухмыляться, но внимательно следить за его реакций. — Кто вы? — Хм, думал, что уже не спросишь, — он отложил веер и коротко кивнул в знак приветствия. каждое его движение было наполнено грацией и изяществом. — Меня зовут Шэнь Цинцю. Я супруг Императора священных богорожденных демонов Ло Бинхэ. Сюда меня позвал Мобэй-цзюнь. Цинхуа кивнул. Наверное, ему что-то должна была дать эта информация, но она дала ничтожно мало, породив лишь кучу вопросов. Кто такой Император демонов? Откуда у него…супруг? Что это за человек? Почему он сам здесь? Почему комната теперь выглядит так? Для чего Мобэй-цзюнь позвал этого Шэнь Цинцю? — Чтобы ты не помер, вот для чего, — кажется, он произнес последний вопрос вслух, поэтому тут же осекся, услышав недовольное пыхтение со стороны Цинцю. — У тебя началась лихорадка, Мобэй-цзюнь сказал, что ты не приходил в сознание, поэтому просил Императора помочь. Я сам человек, поэтому знаю, что людям чужд холод. Мобэй-цзюнь сказал, что тебе нельзя умирать, поэтому я выхаживал тут тебя четыре дня! Хах, ты попросил у него тепло, и он приволок тебе это, — Цинцю обвел руками комнату, мол, смотри, как расстарался. — Так что моя работа окончена. Он уже поднялся и отряхнул свои одежды от невидимых пылинок, как почувствовал крепкую хватку на рукаве. Цинхуа схватил того и слезно запричитал. — Не уходите! Не бросайте меня с демоном! Он убьет меня! Пожалуйста, спасите! Я… — А ну отстань! — Цинцю тут же шлепнул его веером по голове, на что Цинхуа лишь страдающе заскулил. — Ты принадлежишь Мобэй-цзюню! Ты поклялся ему в верности, поэтому я не имею права тебя забирать, дурья башка, — Цинхуа покосился на него с обидой и мольбой. — Между Императором и Мобэй-цзюнем уговор о прочном союзе, поэтому мы не имеем права вмешиваться в ваш договор. — Да какой договор еще?! — Цинхуа зло отбросил одеяло и вскрикнул. — Меня кинули всей деревней на верную смерть! А я приютил настоящего демона, который теперь взял меня в слуги! Да он же ненавидит меня! От одного его присутствия у меня на волосах появляется корочка снега! Он специально пытался заморозить меня! — Мобэй-цзюнь не может контролировать холод от своего присутствия, — Цинцю прервал его, вновь начав вальяжно обмахиваться веером. — Везде, где ступает его нога начинается зима, но это не по его воле. — Как это? — Цинхуа даже рот разинул. Все знали Хозяина Ледяного леса как смертоносного повелителя зимы и холода, но, оказывается, он и сам не до конца властен над своими силами. — На божественном роде Мобэй-цзюня проклятье. Сердечная стужа. Волчий род-прародитель проклял своего сына за непочтительность и жестокость, за что обрек его и его потомков на вечные страдания. Все демоны в этом роду холодны, жестоки и беспощадны, им чужды эмоции. За ними же всегда идет шлейф холода и льда, поэтому они редко покидают свой дворец. Цинцю отвернулся, чтобы дать понять, что лекция на этом окончена. Цинхуа же растерянно уставился перед собой прямиком на одну из белых шкур. Сердечная стужа, проклятье, вечные страдания, холод вокруг. Как же так? Разве демоны не всемогущие? — Пф, демоны — оскверненные божества, дурень, — Цинцю вновь услышал его бормотания. — На каждом демоне свое проклятие, оставленное ему в качестве клейма позора. Но проклятие можно снять, если искупить этот самый грех. Цинхуа очень хотелось узнать, как же может снять проклятие Мобэй-цзюнь, но дверь распахнулась, явив сам предмет их разговора. Цинхуа инстинктивно отполз на кровати подальше, накрываясь с головой одеялом. Цинцю со смешком посмотрел на него, а потом кивнул спокойно Мобэй-цзюню. — Он уже в порядке. Нужно теплое питание: люди готовят пищу, — он так интонационно подчеркнул последнее, словно Цинхуа уже готовились кормить сырым мясом. — Я пойду с вашего позволения. Мой супруг будет недоволен, если я задержусь. Цинхуа выглянул и увидел, как Цинцю и Мобэй-цзюнь коротко поклонились друг другу на прощание. Первый задержал взгляд на Цинхуа, а после с тихим смешком вышел из комнаты. Теперь они остались одни, но никто не спешил начинать говорить. Цинхуа испуганно комкал ткань и дрожал, не зная, чего ждать от кровожадного демона. — Тебе снова холодно? — кажется, его тряску восприняли как признак нового обморожения. Цинхуа суетливо покачал головой и вжал голову в плечи. — Люди слишком слабые. Мобэй-цзюнь произнес это с таким недовольным и уставшим вздохом, словно это Цинхуа тут навязался к нему! От такого в груди вспыхнуло возмущение. — Ну и не забирали бы меня! Если я доставляю… Неудобства… — Цинхуа осекся, встретившись с посуровевшим взглядом ярко-синих глаз. — Ты останешься здесь! Ты поклялся в верности мне! — Цинхуа закивал. — Ты будешь делать то, что я прикажу тебе! — снова напуганный кивок. — И отблагодаришь меня за это все. Мобэй-цзюнь демонстративно осмотрел комнату, недовольно фыркнув. Видимо, из-за слабости человека, ему пришлось изрядно пойти против своего вкуса. А мог бы просто выбросить полумертвое тело Цинхуа и не мучаться. — Ты не должен умереть. Это было сказано так твердо, словно являлось приказом. Хотя им оно и являлось. Цинхуа хотелось добавить, что он не умрет, если его не пришибет чей-то мощный кулак, но он смолчал. Вместо этого робко спросил: — Как же мне отблагодарить повелителя за оказанную милость по отношению к этому ничтожному слуге? Он специально подобрал заискивающий тон и приветливо растянул губы в улыбке. Мобэй-цзюнь смерил его злобным взглядом, будто уже сейчас готов был проткнуть насквозь какой-нибудь сосулькой, но почему-то сдерживался. — Вечером. В моих покоях. Мобэй-цзюнь развернулся, махнув длинным рукавом, и скрылся, закрыв за собой дверь и оставив Цинхуа в полной тишине и панике. «В каком смысле?! Мне, что, ему кровать расстилать? Или…» Цинхуа почувствовал, как смущение накрывает его с кончиков волос до самых пальцев ног. Что хотел от него этот странный демон с абсолютно каменным, но красивым, несмотря на свое равнодушие, лицом? Цинхуа вспомнил, как он обрабатывал раны того в своей комнатушке. Будто было это очень давно и не с ним. Мобэй-цзюнь и тогда был молчаливым, свысока наблюдая, как Цинхуа обрабатывал его плечо и грудь. Даже не поморщился от боли ни разу! Неужели Цинхуа был обречен с самого начала? Почему он вообще в это ввязался? Что с ним хочет сделать этот демон? «Вечером. В моих покоях». Цинхуа испуганно и смущенно сглотнул вязкую слюну и повалился назад, набрасывая на себя огромное одеяло. Он не выдержит, он точно ослушается приказа и умрет! Хотя бы сегодня вечером. Удивительно, но днем его никто не беспокоил. В комнату стучались лишь какие-то маленькие демонята, похожие на помесь человека и волчат, и молча заносили ему еду и одежду. Цинхуа вдыхал аромат мясного пряного супа, гладил дорого расшитые ткани, чей блеск переливался в свету стоявших в комнате светильников, напоминавших кристаллы льда, и окончательно запутывался в собственных мыслях. Следов от прошедшей лихорадки почти и не осталось, только легкое першение в горле и небольшой кашель. Как будто ничего и не было. Вечером также пришли эти странные демонята. Они не проронили ни слова, но Цинхуа понял, что они хотят помочь ему одеться и сопроводить в покои их повелителя. Ноги задрожали, а руки предательски вспотели. Цинхуа смотрел на себя в зеркало из чистейшего льда и дивился отражению, что смотрело на него широко распахнутыми теплыми карими глазами. В зеркале стоял красивый молодой человек в темно-синих одеждах, будто покрытых морозным орнаментом. На рукавах и воротнике был светло-серый мягкий мех, в который так приятно было прятать пальцы и нос от холода. В полураспущенные волосы были вплетены украшения из мерцающих голубых камней и хрусталя, а часть прядей по бокам были переплетены в косы. Цинхуа придвигался к зеркалу и отодвигался, все еще не верив, что это был он. Никогда ранее он видел настолько богатой одежды, сияющей в своем великолепии, никогда не касался драгоценных камней и никогда не думал, что это все будет на нем! В груди бушевали смешанные эмоции. Волчата нервными движениями хвостов дали понять, что ему пора, и Цинхуа послушно пошел следом. Они вели его по грандиозному огромному коридору ледяного дворца. Все искрило и переливалось, от чего захватывало дух. Непонятные узоры цветов, птиц и зверей, сделанные изо льда, пестрили на стенах, привлекая взгляд своей живостью и искусностью исполнения. Цинхуа спрятал пальцы в рукава от холода и выдохнул облачко пара, что покружило и растворилось в воздухе. Насладиться спокойным великолепием ледяного убранства ему долго не дали и уже через несколько шагов его подвели к высокой двери в конце коридора. Цинхуа выпрямился и замер, когда та распахнулась и им велели войти. На длинной кушетке их уже ждал величественный Мобэй-цзюнь, что неотрывно следил за каждым нервным движением Цинхуа. Волчата ушли, захлопнув двери. Цинхуа не решался сдвинуться с места, продолжая стоять и парадоксально обливаться потом в абсолютно мерзлоте, пока его настойчиво не позвали присесть рядом. Цинхуа повиновался и сел на краешек кушетки, где расположился Мобэй-цзюнь, по-прежнему следивший за ним. Он не знал, чего от него хотят, что ему нужно будет сейчас делать, но слезы от страха так и порывались сорваться с глаз. Он молился, чтобы свет не гас и не оставлял его наедине с этим жестоким демоном. — Начинай. Цинхуа вздрогнул и обернулся. — А? Что? — внутри все похолодело. — За мою милость ты будешь каждый вечер рассказывать мне истории. Цинхуа вдохнул побольше воздуха и затряс головой. То есть кровожадный угрюмый демон позвал его сюда, чтобы он… читал ему сказки на ночь? Что? — Живее. Я и так ждал четыре дня! Именно столько Цинхуа провел в бреду под присмотром Шэнь Цинцю. Он кивнул, залепетав извинения, и выпрямился. Мобэй-цзюнь подложил кулак под щеку и скептично уставился на него. Цинхуа честно не знал, о чем ему рассказывать, поэтому выбрал сказку о деве-пионе. Трудолюбивый герой трудился с детства, чтобы им с матерью было, что есть. Когда он подрос, то нанялся к жестокому самодуру-богачу, что изводил своих слуг ужасной работой. Пожадничав и решив не платить, он отправил героя пасти овец и приказал, чтобы тот привел обратно уже не сто, а двести! Герой опечалился, но честно пошел исполнять приказ. Там, на горе, он увидел куст пиона, почти погибший, несчастный. Он полил его, и пион обернулся прекрасной девушкой, что помогла герою пройти все испытания, наказать злого помещика и зажить в достатке со своей матушкой . Цинхуа старался рассказывать живо, увлеченно. Он очень хотел, чтобы Мобэй-цзюню понравилось, но по его лицу было совершенно ничего не понятно. Когда Цинхуа закончил, то облегченно выдохнул, сам не заметив, как взбудоражен был, но вопрос Мобэй-цзюня огорошил его. — А дева-пион? Что с ней? Откуда ж ему знать! Об этом не было в сказке! Ну выросли пионы, помогла она человеку, что еще нужно? Пошла дальше делать делать? — Эм, мой повелитель, этот слуга рассказал вам всю историю. В его сторону дунуло колючим холодом, заставившим поежиться. Цинхуа понял, что дело плохо, поэтому тут же спохватился. — Но я могу сам придумать, что было дальше! — он примирительно замахал руками и нервно засмеялся. — Герой понял, что не может без девы, поэтому просив благословения матери, пошел искать свою возлюбленную. Когда он поднялся на гору, то вновь увидел цветущие пионы. Казалось, они благоухали еще сильнее и ароматнее, — он покосился на Мобэй-цзюня, но не увидев новой вспышки ярости, продолжил. —Закружил легкий теплый ветерок, взмыли лепестки вверх и появилась прекрасная дева, что робко смотрела в ответ на героя. Не смела она поднять своих прекрасных глаз, так как боялась, что чувства ее будут прочитаны слишком ясно в них. Герой же подбежал и нежно взял ее за руку. «О, прекрасная мудрая дева, стань же моей женой!» — воскликнул он. Девушка смущенно опустила голову и кивнула с счастливой улыбкой. Ее мудрость и его трудолюбие сделали их очень богатыми и счастливыми. Конец! Цинхуа даже хлопнул несдержанно в ладоши от переполнявшего его волнения, но Мобэй-цзюнь в этот раз не стал перечить или высказывать недовольство. Только кивнул. Хотелось думать, что он был удовлетворен. — Ответь на вопрос, — Цинхуа напрягся и чуть поддался вперед, показывая, что слушает очень внимательно. — Почему во многих ваших историях демоны и боги остаются одиноки после встреч с людьми? Испытывая все больше неловкостей и сомнений, Цинхуа аккуратно ответил. — Скорее всего, сочинители показывают этим, что люди должны любить людей? Боги и демоны бессмертные, у них впереди много лет счастья и горя, а век людей короток. Смерть любимого человека принесла бы им страдания, нет? — ответа не последовало. — Да и люди совсем не похожи на демонов и богов, они другие, наши миры очень разные и… — Достаточно. Мобэй-цзюнь резко прервал его, отчего Цинхуа слегка прикусил язык, решив, что сказал что-то не то. — Завтра вечером снова в моих покоях. И запомни еще кое-что, — Мобэй-цзюнь резко приблизился, отчего холод стал довольно ощутимо сжимать кожу лица. — Ты поклялся в преданности, ты мой. И тебе запрещено покидать дворец. Можешь ходить здесь, где хочешь, но если выйдешь из дворца, я выброшу тебя на съедение волкам. Ясно? — Цинхуа сжался и кивнул. — Иди. Цинхуа послушно встал и вышел, чуть не упав от обрушившегося на него испуга. Волчата проводили его обратно. Ночь он спал беспокойно, постоянно прислушиваясь, воют ли за окном волки. Что на уме у этого демона, было непонятно, но Цинхуа уже как-то бросил попытки понять хоть что-то. Последующие дни прошли относительно мирно. Цинхуа вставал утром, завтракал, боязливо прогуливался по замку, быстренько убегая к себе в комнату, где проводил время в абсолютном безделье, а потом вечером в очередном роскошном наряде шел рассказывать своему повелителю новую историю. Поняв, что Мобэй-цзюнь не любитель открытых финалов, Цинхуа иногда сам дополнял сказки или придумывал свои. Он с особым жаром описывал битвы, трепетно говорил о первой любви и грустно вздыхал о внезапном горе. Мобэй-цзюнь каждый раз молчал, только кивая в конце каждой истории. Однажды Цинхуа отважился на просьбу. — Мой повелитель, может ли этот ничтожный просить вас о кое-чем? — Проси, — Мобэй-цзюнь заинтересованно выгнул бровь, будто уже и не ждал какой-либо дерзости от своего человека. — Я бы хотел письменные принадлежности и немного книг. Я не привык ничего не читать и не писать. Пожалуйста, про… — Хорошо, — даже дослушивать не стал. — Тебя проведут в королевскую библиотеку. Письменные принадлежности принесут в комнату. Если бы Мобэй-цзюнь не был демоном, Цинхуа бы радостно обнял его, а так пришлось просто рассыпаться в благодарностях. Со следующего дня Цинхуа мог целыми днями писать и читать. Библиотека на первом этаже была поистине впечатляющей. Цинхуа только с грустью осознал, что ей никто не пользуется, судя по пыли. «Пф, лучше бы сам прочел что-то, а не заставлял меня баюкать его перед сном!» Цинхуа не терпелось прочитать что-то новое, увлекательное, но художественной литературы было не так много, либо же он пока не нашел ту. Также на полках стояли книги на непонятном ему языке. Цинхуа полистал их, но отчаявшись, поставил на место. На третий день своего пребывания в библиотеке Цинхуа нашел загадочную книгу, написанную немного неаккуратным почерком. Судя по желтым листам, ей был не один десяток, или не одна сотня. Удивительно, но там же говорилось о заклятии Сердечной стужи! Половина также была написана на незнакомом языке, но часть Цинхуа сумел прочесть. Выходило, что демоны льда всюду приносили смерть, поэтому обрекли себя на заточение в собственных дворцах, лишь изредка покидая их пределы. Лес, где находился дворец, невозможно отыскать намеренно. Если ты не вхож в дом хозяина, то попасть туда практически нереально. И еще. Демоны льда не были бессмертны именно из-за наложенного проклятия. Они умирали спустя несколько веков, от замороженного сердца. Цинхуа так впечатлило это, что он отложил книгу и уставился в расписной потолок, обдумывая эту информацию. Их сердце само себя замораживало. Они могли умереть. Но как же так? А можно ли снять проклятие? Этого в книге не было, а если и было, то Цинхуа не смог это прочесть. Непонятная грусть защемила в груди. Из-за какого-то глупого предка страдает весь род, разве это честно? Цинхуа прервал себя в мыслях, задав вопрос, а будет ли он рад, если умрет Мобэй-цзюнь и он станет свободен? Ответить не получилось. Мобэй-цзюнь пока не сделал ему ничего плохого. Он раздражался, фыркал, дул холодом, если ему что-то не нравилось, толкал, не контролируя силу, но особо ничего плохого, наверное, не было. Кроме того, что Цинхуа был пленником. В этот вечер Цинхуа так и не смог придумать, что рассказать повелителю. Думы о проклятии полностью заполнили его разум, поэтому когда его привели в покои его голова была постыдно пуста. Мобэй-цзюнь выжидающе смотрел, но Цинхуа продолжал молчать. — Это еще что? Он пнул Цинхуа так, что тот полетел с кушетки на пол и сильно зашипел от боли. Как бы и дал этому избалованному демону подзатыльник, да тот ответил бы в сто раз больнее. — Мой повелитель, прошу прощения, — Цинхуа поклонился, полностью упав на пол. — Не гневайтесь на слугу, просто… Цинхуа оборвал себя сам, вновь опустив в испуге и смущении голову. Он не знал, как сказать Мобэй-цзюню о своих размышлениях, поэтому решил позорно смолчать. Но властная рука, вновь сжала его подбородок и вынудила поднять голову. Это напомнило Цинхуа тот вечер в его домике, когда он еще не знал, кто перед ним. Тогда он тоже ощутил сковывающее смущение. — Говори! — Мобэй-цзюнь требовательно сжал его лицо, отчего щеки жалобно заныли. — Мой повелитель! Больно! Мобэй-цзюнь тут же разжал захват и будто в испуге сам отдернул руку от Цинхуа. Они оба смотрели друг на друга в неподдельном удивлении. На мгновение Цинхуа показалось, что Мобэй-цзюнь тоже чего-то напугался, но тот вновь напустил на себя маску равнодушия, видимо, ожидая ответа. — Прошу простить за дерзость, но этот ничтожный хотел бы сегодня послушать вашу историю, — Мобэй-цзюнь казался настолько шокированным, что даже глаза сверкнули синим блеском. А Цинхуа уже понял, что этот таинственный синий свет чуть ли не единственный отголосок настоящих эмоций демона. — Что ты хочешь услышать обо мне? Цинхуа с сомнением наклонил голову, не веря, что его не убили за такое! Еще и попросили уточнить детали! Он определенно сегодня не умрет! Ну, или не сейчас. — Прошу утолить любопытство этого ничтожного, — он сложил руки и поклонился еще раз. — Вы уже столько слышали о мире людей, но ваш слуга ничего не знает о вас и вашем роде. Если не затруднит, мой повелитель, поведайте мне об этом. Мобэй-цзюнь молча смотрел на него, никак не прерывая паузу. Цинхуа же старался смотреть куда угодно, но только не в эти проникающие в душу глаза. Однако не мог перебороть себя и изредка косился, тут же суетливо отводя взгляд. — Сядь на место. Цинхуа послушно поднялся и сел на прежнее место на кушетке. Мобэй-цзюнь следил за каждым его движением, отчего по телу разбегались мурашки. — Мой род идет отвергнутого сына бога-прародителя народа — Цагаан Чоно , — Цинхуа попытался про себя произнести столько диковинное имя и кивнул. — Он был очень жестоким и хотел править людьми, вопреки воле своего отца. Тот навсегда изгнал его. Став отверженным, он был обречен на вечное одиночество и холод, который унаследовал с земель, которыми должен был повелевать. Голос Мобэй-цзюня зачаровывал. Цинхуа представлял павшего разъяренного бога, взывающего к небу, заснеженную пустыню и заледеневшие волосы изгнанника. — Куда бы он ни пошел, все обращалось в лед, поэтому он сам заточил себя в лесу на границе с родной степью, чтобы никто никогда не смог найти его. Проклятие мучило его, но он стойко терпел. Но однажды повстречал деву. Она была небожительницей не его земель, но настолько очаровала его, что он потерял покой. Цинхуа представил эту девушку, что в его воображении сразу обрела черты девы-пиона. Нежная, ласковая, грациозная и добрая. — Он похитил ее и пленил, сделав своей супругой. Цинхуа будто молния прошибла. Вся картина о трогательной влюбленности рухнула. — Мой повелитель, прошу извинить, но почему он это сделал? Мобэй-цзюнь посмотрел на него неопределенно, будто Цинхуа произнес только что несусветную чушь! — Она бы не пошла добровольно. Никто бы не пошел на верную смерть, — заметив недоумение на лице Цинхуа, Мобэй-цзюнь добавил. — Цагаан Чоно и его потомки медленно замораживают сердце того, кого они любят. Так работает проклятие. Те умирают от холода внутри и снаружи. Демоны не чувствуют холода и не понимают сначала, что их суженые страдают от мороза. А позже и сердце тех леденеет. После смерти суженой сердце Цагаан Чоно стало мерзнуть еще сильнее и так пока он не умер. Так вот как работает это проклятие! И вот что значит «обречен на одиночество». До этого демон испытывает муки лишь один, а после обретения пары та разделяет с ним страдания, пока скоропостижно не умирает. Ее же гибель ускоряет протекание проклятия и убивает демона еще быстрее. Ну, в рамках долгой жизни самого демона. — Почему эта богиня не сбежала? Она же могла уйти и… — Гнев демона был способен уничтожить все живое, — Цинхуа поежился, что не скрылось от глаз Мобэй-цзюня. — Она решила остаться с ним и разделить его судьбу. Спустя десять лет она скончалась, а Цагаан Чоно мучился еще сто лет, прежде чем развеяться пургой. Бедная небожительница отдала себя в жертву, чтобы спасти людей. И боги могут умереть… Цинхуа задумчиво закусил губу, подавив в себе еще множество вопросов. Лишь один сорвался у него с языка. — А есть способ снять его, это проклятие? — Есть, — Мобэй-цзюнь нагнулся к лицу Цинхуа и внимательно посмотрел ему в глаза. — Тепло любви — так гласит легенда. — А? — Цинхуа полностью развернулся, потеряв всякий страх. — Но почему тогда еще никто его не снял? Даже Цагаан Чоно? Разве он не любил эту несчастную богиню, давшую продолжение роду одиноких ледяных демонов? — Думаешь, любви одного достаточно? Цинхуа нахмурился и тут же в уме засветился огромный вопрос: а можно ли бесконечно любить того, кто медленно убивает тебя? Наверняка и бескорыстия той богини не хватало, чтобы ночью исполнять сквозь нестерпимую боль и холод супружеский долг, а днем любить своего мужа открыто и нежно? А демоны, чье сердце замораживалось все больше, не чувствовали больше ничего: ни любви, ни боли, ни печали, ни злости. Каково жить с тем, кто ничего не чувствует? Эти вопросы одолевали Цинхуа. Ему стало нестерпимо жалко Мобэй-цзюня. Вот-вот и он обратится в монстра, живой замороженный труп, что будет молить небо о своей смерти. — Мой повелитель, — он сжал пальцы и потер ладони друг о друга, чтобы согреть те своим дыханием. — А вы мучаетесь от проклятия? — Да. Мобэй-цзюнь не стал ничего больше говорить, а Цинхуа не спрашивал. Вскоре он сам убедился в том, о чем ему говорили. Как-то ночью Цинхуа разбудил громкий волчий вой. Он испуганно подскочил и закутался в одеяло, пытаясь неосознанно спрятаться, но вой усилился, казалось, он был совсем близко. Вдруг дверь распахнулась и в комнату под крики ужаса Цинхуа ворвался не менее перепуганный демоненок. — Скорее! Повелитель! Цинхуа хотелось прямо очень возмущенно и зло спросить, а он тут причем, но демоненок уже стягивал его с кровати и начал куда-то тащить, прямиком, как потом уже стало понятно, в сторону покоев Мобэй-цзюня. Цинхуа почему-то воображал, что тот храбро борется с волком, пытаясь разорвать его пасть, но то, что увидел Цинхуа, повергло его в шок. Это сам Мобэй-цзюнь громко выл уже практически лежа на полу. Одна рука его чуть не разрывала одежду в районе груди, а другая с такой силой сжимала ледяную колону, что та пошла трещинами. Волосы Мобэй-цзюня покрывались инеем, а по коже ползли морозные завитки. Демоненок испугано убежал от очередного страшного воя, вскрикнув вместе с Цинхуа. Только тогда Мобэй-цзюнь его заметил и громко крикнул: — Прочь! Вон отсюда! Странно, но Цинхуа впервые ослушался такого грозного приказа. Он мог бы благополучно скрыться и лечь обратно, накрыв голову подушкой, но продолжал стоять и смотреть, как Мобэй-цзюнь с бешенством в глазах, глядя на него, медленно сползает все ниже и ниже. Из горла стали доноситься уже хрипы и тяжелые стоны, перед тем, как Мобэй-цзюнь рухнул окончательно. — Мой повелитель! Цинхуа что есть мочи рванул и подхватил Мобэй-цзюня, которого всего трясло. «Его же трясет как от лютого холода…» — Мой повелитель! Что я могу сделать? Мой повелитель! Скажите! Но Мобэй-цзюнь лишь раздраженно отвернулся, крепко зажмурившись и сильнее сжав ткань в области груди. Что двигало Цинхуа тогда, он не знал, но совершенно бездумно он накрыл холодную дрожащую руку своей. Гал! Гал! Гал! Тот же самый голос, что Цинхуа слышал однажды, закружил вокруг него, все усиливаясь и усиливаясь. Он в испуге отдернул руку, но Мобэй-цзюнь с какой-то нетипичной для него жадностью и порывистостью притянул ту назад и громко простонал будто в каком-то облегчении. Цинхуа попытался вырвать ту, но его ладонь сжали сильнее. Гал! Гал! Гал! Голоса продолжали выкрикивать это странное слово, пугая и без того находящегося на грани обморока Цинхуа. Вдруг сердце пронзила острая тонкая боль. Цинхуа крепко стиснул зубы и подавил в себе крики. Мобэй-цзюнь же запрокинул голову и тяжело вздохнул. Волосы его снова стали иссиня-черными, а кожа теряла следы изморози. Все успокаивалось будто небо после урагана. Становилось очень тихо. Они оба затихли и замерли, будто ледяные скульптуры посреди комнаты. Когда Мобэй-цзюнь пришел в себя, он увидел рядом растрепанного и испуганного Цинхуа, что продолжал прижимать руку к его груди, будто она в самом деле приклеилась. Одежды того были растрепаны, а одеяло, которое он на себе тащил, сползло с плеч. Длинные волосы были спутаны и топорщились во все стороны. Мобэй-цзюнь уже хотел подать голос, но заметил, как снежинки покрывали ресницы и кончики волос человека. Он тут же вспомнил наказ Шэнь Цинцю держать людей в тепле и подхватил замерзшего и ослабшего Цинхуа, кутая его в одеяло. Лишь в своей комнате тот пришел в себя, похоже, отогревшись, и со страхом и какой-то еще странной эмоцией посмотрел на Мобэй-цзюня. — Мой повелитель, это оно… Проклятие?.. Оно так мучает вас… Мобэй-цзюнь кивнул. Адские боли терзали его каждую ночь, но особенно сильные были в ночь полной луны, когда луна являла его истинную сущность и настоящую тяжесть греха его предка . Цинхуа кивнул, все еще не переставая дрожать. Он не знал, сколько продлилось все это, но, кажется, в окно стали проникать нежные лучи рассвета. — Мой повелитель, когда я дотронулся до вас, в моей голове закружили странные голоса. Они кричали что-то непонятное. — Что именно? — Я не знаю этого слова, — Цинхуа покачал головой. — Что-то вроде «гал»? Да, что-то такое. Мобэй-цзюнь замер, а потом нахмурился. — Гал — это огонь. Это язык моего рода . Огонь? Но причем тут огонь? И почему Цинхуа слышит именно это слово и только после прикосновений к Мобэй-цзюню? Все это не укладывалось в голове. — Ты, — Мобэй-цзюнь отвлек Цинхуа от круговорота мыслей и снова привлек к себе внимание, — помог мне. Боль стала отступать, когда ты прикоснулся. — А? Правда? Цинхуа глупо посмотрел на свою руку, но, не увидев ничего особенного, лишь пожал плечами. Он всего лишь человек, как он может облегчить муки от проклятия? Наверное, подумал Цинхуа, Мобэй-цзюнь что-то перепутал в бреду. Но все повторилось на следующую ночь. Цинхуа также гладил Мобэй-цзюня по груди, будто успокаивая, а тот постепенно затихал, прижимая ладонь сильнее. Цинхуа опять слышал странный голос и снова чувствовал резкую, но кратковременную боль, но пытался уже не обращать на это внимание. Тихо приговаривал что-то, рассказывал какие-то истории, пока Мобэй-цзюня постепенно отпускала тяжесть его проклятия. А потом тот нес закоченевшего человека в его покои, чтобы накрыть его теплыми одеялами. — Почему ты снова пришел? Мобэй-цзюнь следил за ослабевшим человеком, что сильнее жался под одеялом. И пытался еще улыбаться при этом. — Я же поклялся быть с вами, мой повелитель. Цинхуа и сам не мог объяснить, почему вновь не раздумывая рванул в покои Мобэй-цзюня, чтобы снова сидеть около него, пока сознание его не вернётся в норму. И кажется Мобэй-цзюнь оценил такое проявление верности, ведь на следующий день один из демонят важно заявил Цинхуа, что повелитель ждет его внизу для совместного завтрака. В огромной светлой столовой с длинным столом, на котором стояли разные вкусности, от которых клубился легкий пышный пар, его уже ждал Мобэй-цзюнь. Они сидели по обе стороны стола на величественных стульях, покрытых белыми шкурами. Цинхуа же принесли дополнительно еще одну, чтобы он мог укрыться в случае чего. Наверное, такая забота даже трогала. Их прием пищи обычно сопровождался краткой беседой, где говорил в основном Цинхуа, спрашивая, как себя чувствует его повелитель, и нахваливая еду. Мобэй-цзюнь ел мало, а еда возле него сразу же становилась холодной и почти безвкусной. После тех ночей Цинхуа еще несколько раз подавлял особо сильные приступы Сердечной стужи, но Мобэй-цзюнь порой отсылал его к себе, приказывая демонятам увести его чуть ли не насильно. Цинхуа брыкался, кричал, но ничего не мог поделать с непоколебимыми волчатами, что крепкой хваткой волокли его подальше от скорчившегося в агонии повелителя. В такие минуты Цинхуа чувствовал странное отчаяние и свою бесполезность. Он смотрел на темное звездное небо из своего окна и думал о той далекой небожительнице, что так же рвалась к Цагаан Чоно, но натыкалась лишь на лед равнодушия или жестокости. Он смотрел на свои руки, вспоминал холодные прикосновения Мобэй-цзюня к ним и прижимал ладони к груди, проклиная самого себя за что-то. Днем же они встречались как ни в чем не бывало, не говоря о ночных эпизодах. Все чаще Мобэй-цзюнь теперь старался проводить время где-то недалеко от Цинхуа. После завтрака он мог проводить того в библиотеку, пару раз позвал в свой рабочий кабинет, где он читал какие-то бумаги и спрашивал почему-то совета именно у Цинхуа. И о поставках, и о пограничных царствах. Цинхуа пытался подробно вникнуть и ответить как можно досконально и рационально. Но не менее часто Мобэй-цзюнь без объяснения причины прогонял Цинхуа, зло рявкнув, чтобы он шел к себе в покои. Он тогда втягивал голову в плечи и послушно кивал, что-то бормоча перед уходом. Сначала ему казалось, что Мобэй-цзюню просто не нравится, когда он надоедает, что его раздражают его разговоры, жесты, поведение. Но почему же иной раз сам приходил за ним? Почему подолгу слушал истории вечерами? Почему завтракал и ужинал теперь только с ним? Все это не хотело складываться в общую мозаику их отношений друг с другом. Как-то раз Мобэй-цзюнь, стоило Цинхуа прийти в его покои перед сном, чтобы вновь рассказать увлекательную выдумку, сказал тому следовать за ним. На полпути демон резко остановился и недовольно покосился на шедшего послушно слугу. Цинхуа испугано пригнулся, когда его плеч вдруг коснулось что-то тяжелое, увесистое. Когда он распахнул, зажмуренные глаза, то увидел на себе меховую накидку повелителя. Мобэй-цзюнь же стоял теперь в простых тонких темно-синих рубашке и штанах, отливающих по краям нитями серебра. — Пошли. Цинхуа благодарно закивал, сильнее кутаясь в прохладную от тела демона, но такую согревающую накидку. Что он испытывал в этот момент было не ясно даже ему самому, но сердце стучало очень-очень громко, а по телу растекался непривычный жар. Они вышли на балкон. Морозный сухой воздух хлестнул по лицу. Цинхуа надел капюшон себе на голову и только тогда смог открыть глаза, не боясь колких снежинок. А перед ним была сверкающая темнота. Будто все на земле — и лес, и степь за ним — были усеяны переливающимися драгоценными камнями, перетертыми в крошку. И такое же волшебное мерцание было на темном бескрайнем небе. Никогда прежде он не видел таких ярких звезд, будто застывшие снежинки, увязшие в плотной тьме, по которой, словно дракон, изгибалась волна яркого света. Голубой, розовый, красный, желтый, зеленый — цвета наслаивались друг на друга, менялись и снова медленно кружили. Будто огромное разноцветное море в самом небе. — Так красиво! Черное небо окрашивалось в фиолетовый по мере роста волны, а потом вновь охватывалось тьмой. Мириады звезд тонули в этих нескончаемых волшебных волнах божественного моря, но все равно светили все ярче и ярче, будто пытаясь затмить этого небесного дракона. Как прекрасна может быть зима! Как величественна и загадочна ее магическая красота. Отбелить все на земле, чтобы расцвести на небе, в воздухе, чтобы ничего не отвлекало от красок, что сверкают на белоснежном драгоценном холсте. — Видишь те три звезды, — Мобэй-цзюнь вдруг заговорил и указал Цинхуа куда-то наверх. Он послушно поднял голову. — Это три маралихи . — Маралихи? — У моего народа есть легенда об охотнике, что был слишком горделив и оттого пренебрегал законами охоты. Однажды он погнался за тремя маралихами, но они взмыли в небо, унося его за собой. С тех пор маралихи, охотник, его лошадь и собаки заперты на небе в наказ каждому . Цинхуа восхищенно открыл рот, вдохнув холодного воздуха. Он представил себе крепкого юнца, который с особым бахвальством смеется, подгоняя свою лошадь, что на последних силах скачет за быстроногой маралихой, которая потом так же непринужденно обращается в звезду. — Мой повелитель! Вы же позволите мне это записать? Ох, я теперь записываю все истории. Мой по… — Мобэй, — Цинхуа округлил глаза. — Можешь звать меня Мобэй. Он мог, с особого разрешения он мог так его звать. Но осмелится ли? Щеки Цинхуа вопреки всякому холоду загорелись от внутреннего пожара, что вспыхнул в нем танцем, подобном небесному дракону. — Мо… Мобэй, — Цинхуа сглотнул от того, как непривычно это звучало из его уст, и вновь поборол приступ жара. — Может ли этот слуга задать еще один вопрос? — Ты можешь, — он одобрительно кивнул, будто довольный, что к нему обратились именно так. — Почему вы забрали меня? Почему именно меня? Вой ветра пронесся мимо них. Дракон в небе погас и вспыхнул вновь яркой фиолетовой полосой. — Ты спас меня, — Мобэй-цзюнь ответил явно нехотя, будто вообще никогда не планировал говорить этого. Настолько ему было тяжело признать собственную слабость. Цинхуа кивнул. Он побоялся, что навлечет гнев дальнейшими расспросами, если тот так реагировал на такое. Наверное, Мобэй-цзюнь не хотел, чтобы кто-то вообще был свидетелем его поражения, бессилия, поэтому и решил увести единственного знавшего об этом человека с собой. Но ведь Цинхуа не понял, кто он на самом деле! Он бы и не смог никому рассказать, а тот случай выветрился бы из головы с годами. Так все же почему? В чем истинная причина? — Однажды я встретил бессмертную предсказательницу Мэйинь, — Мобэй-цзюнь начал так неожиданно, что даже звезды будто в испуге замерцали как-то дергано. — Она же сказала мне, что в будущем я встречу человека, который проявит ко мне доброту, а позже одолеет зиму. Я не понял тогда ее слов, посчитал их глупостью. Но спустя годы я встретил тебя. — Но почему я? — Цинхуа мгновенно развернулся, вновь потеряв всякую почтительность и напускное раболепие. — С чего вы решили, что я человек из предсказания, ведь это может быть кто угодно, кто… — Нет, — Мобэй-цзюнь словно отрезал это, не дал пустым догадкам вылететь наружу. — Это ты. Ведь за все столетия никто ни разу не рисковал собой ради меня. Цинхуа сжал губы и неосознанно притянул руки к груди. За столько столетий… Никто… Как же это возможно? Неужели кто-то во всем мире может быть таким одиноким и несчастным? Неужели для кого-то никогда не светит солнце? Цинхуа считал себя самым отвергнутым и нелюбимым из-за жестокости матери и отстраненности отца, но под одним небом с ним жил тот, кто не видел человеческой доброты несколько веков. — Ох, просто люди боятся вас… Они опасаются вашей жестокости, пугаются той возможной смерти, что вы несете. — Я никого не убивал просто так. Никогда. Только в битвах. Ни одного человека я не убил по своей прихоти или ради забавы. Цинхуа будто облили холодной водой. Но как же все эти легенды, слухи? Ведь так часто все говорили о гневе Хозяина Ледяного леса и Северной пустыни, молились ему, но он все равно безжалостно убивал, несмотря ни на что. — А тогда… Вы бы убили всех в моей деревне, если бы они не отдали меня? Конечно, это само по себе звучало абсурдно. Никто бы за него не вступился — слишком велик был страх грядущей смерти. Но если Мобэй-цзюнь и правда не убивал никого просто так, то что он бы сделал, встретив сопротивление? — Я бы отобрал тебя. Все равно бы забрал. И эти слова надолго засели в голове Цинхуа. Он старался особо не думать о том разговоре и вечере под открытым зимним небом, что он тогда завели, стоя на балконе, но воспоминания продолжали воронкой утягивать его в какие-то пугающие фантазии. Как мог стать частью какого-то предсказания? Почему он? Как он победил зиму? Спас свою деревню от морозов Мобэй-цзюня? Неужели все действительно предрешено? Цинхуа с неверием смотрел на свои ладони, будто хотел дождаться от них какого-то ответа, но вокруг была лишь тишина. В один из дней, когда он привычно выходил из библиотеки, вооружившись найденными книгами, что помогли бы ему для составления сборника легенд и сказок, планы на который не покидали его уже пару недель, Цинхуа вдруг чуть не столкнулся с высоким стройным мужчиной в серебристо-голубом плаще. Изящный человек, отличавшийся практически женской красотой и притягательностью, свысока глянул на Цинхуа, недоуменно прищурив свои черные глаза. — Кто… — Дядя. Появившийся Мобэй-цзюнь мигом отгородил Цинхуа от неизвестного, что оказался, во-первых, дядей, во-вторых, еще одним ледяным демоном. Они обменялись скупыми приветствиями и прошли мимо, будто и вовсе забыли о присутствии человека. Цинхуа немного покоробило это: ведь ему казалось, что они с Мобэй-цзюнем уже довольно неплохо общались, а тот так бесцеремонно отпихнул его, даже не представив своему родственнику. Он не заметил, как в его сторону обернулись со зловещей хитрой усмешкой красивых тонких губ. О своих сомнения и недовольствах он ничего не стал говорить Мобэй-цзюню ни тогда, ни после. Он ведь был всего лишь слугой, не стоило даже думать о таком. Предстояло смириться с тем, что Цинхуа был никем. Но все эти установки вновь разбились на сияющие осколки. — Возьми. Мобэй-цзюнь на следующий день после встречи со своим дядей протянул Цинхуа резное серебряное кольцо с большим синим камнем. Он только зашел в покои и даже еще не поприветствовал своего повелителя, перед тем как снова начать свой очередной рассказ, как его тут же огорошили таким непредвиденным жестом королевской милости. Цинхуа аж парализовало от такого, и он продолжал глупо пялиться на протянутое ему сверкающее кольцо, что позволено было носить только, вероятно, императору. Мобэй-цзюню в итоге это надоело и он схватил его за руку, собственноручно надев украшение на палец обмякшего Цинхуа. — Это путеводное кольцо моего рода. С ним ты всегда найдешь дорогу ко мне, а я услышу тебя, если ты позовешь, как бы далеко ты ни был. Оно не даст тебе заблудиться ни во дворце, ни в моих владениях. Будь верен мне. Цинхуа кивал, кивал и только кивал. Никаких слов бы не хватило, чтобы описать все, что он чувствовал. Страх? Благоговение? Сомнения? Трепет? Смущение? Робость? Неуверенность? Что это? Почему его руки вновь начали дрожать, а сердце будто плавилось, разливая по телу раскаленную лаву? Он припал на колени, чтобы отблагодарить повелителя, но тот велел ему встать. — Не именуй себя больше слугой. Не хочу. Этот приказ еще больше внес раздора в и так смешанные чувства. Его больше не хотели видеть слугой? Он мешал Мобэй-цзюню? Тот хотел прогнать его? Но почему же тогда ему дали это кольцо? Почему Мобэй-цзюнь сказал, что Цинхуа может звать его? Зачем все это и как все это объяснить? — Будь мне верен. Всю ночь он проворочался, почти не сомкнув глаз. Он представлял, как мучается в своих покоях Мобэй-цзюнь, но ничего не мог с этим поделать. От этого в груди что-то сжималось и дрожало. На следующий день ничего не предвещало беды. Они как обычно позавтракали, Цинхуа записал еще две истории в сборник, закончив первую его часть не без криков восторга, наполнивших его комнату, поужинали, побеседовали вечером, обсудив еще одну выдуманную сказку Цинхуа, и разошлись по комнатам. Но ночью ночной покой прервал грохот и страшный рев. Цинхуа соскочил, сразу же натянув на себя теплую накидку, и застыл посреди комнаты, не зная, что лучше: остаться здесь в относительной безопасности или ринуться в коридор, чтобы найти повелителя. Но подумать ему не дали. Писк демонят заставил содрогнуться. Цинхуа неосознанно сжал кольцо на своей правой руке и прошептал: — Мобэй. В это же мгновение дверь распахнулась, явив запыхавшегося, растрепанного, искаженного болью и яростью Мобэй-цзюня. Он напоминал обезумевшего зверя, что мог кинуться в любую минуту и разорвать в клочья, пачкая клыки в алой крови своей жертвы. И сейчас такой жертвой на пути был Цинхуа, что тихо отступал назад. — Мобэй… Мой повелитель… Что… Но он даже не успел издать крика страха, потому что Мобэй-цзюнь будто озверел и рванул на него, демонстрируя свои острые клыки, которым ничего не стоило разгрызть тонкую шею человека. Цинхуа напугано побежал назад, но запнулся в длинной плотной ткани, и тут же огромное тяжелое тело прижало его к кровати, больно схватив за запястья. — Мой повелитель! Нет! А-а-а-а! Очнитесь, пожалуйста! Мобэй! Он ждал, что вот-вот почувствует невероятную боль, что его буквально разорвут на кровавые куски и он мгновенно умрет, успев пустить только парочку слез. Но вместо этого его шеи вдруг коснулись холодные сухие губы. Цинхуа прекратил суетиться, пытаясь чуть ли не слиться с одеялом. Мобэй-цзюнь проводил губами по шее, шумно вдыхая запах Цинхуа. Одна рука сжала вместе запястья не двигающегося Цинхуа у него над головой, а вторая спустилась на грудь, а потом на талию, пытаясь развязать рубашку. — Мой повелитель, что вы… Его нагло заткнули. Но что еще важнее, его заткнули поцелуем. Совершенно диким, смазанный, жадным. Холодные губы создавали впечатление, что Цинхуа прижимается к ледяному изваянию, вот только те не могли с таким напором терзать и ласкать. Внутри Цинхуа все перевернулось, когда его язык встретился с холодным языком Мобэй-цзюня, после чего был обхвачен тем. Мокро, смущающе и неожиданно возбуждающе. Словно Цинхуа хотели съесть, выпить досуха. Он чувствовал, как внутри все схватывалось пламенем возбуждения. Цинхуа неосознанно начал ерзать. Мобэй-цзюнь же наконец развязал рубашку и будто с довольным урчанием прошелся холодными пальцами по груди. Каждое кольцо вызывало особенно яркую вспышку от соприкосновения металла с кожей. Цинхуа выгнулся и прильнул ближе к Мобэй-цзюню, уже сам пройдясь кончиком языка по краям слегка потеплевших губ. Тело Мобэй-цзюня тоже было прохладным. Вначале это доставляло дискомфорт, а потом контрастно воспламеняло. Руки ныли от сильного захвата, губы жгло, грудь зудела от холода, но Цинхуа чувствовал, что ему хорошо. Он старался игнорировать набухающий внутри сильный спазм, что уже скучивал органы. Что нашло на Мобэй-цзюня? И главное — что нашло на самого Цинхуа? Что за странное наваждение, помутнение? Цинхуа не стал отталкивать, не пытался сбежать. Он послушно отдался во власть сумасшедшему демону, что мог запросто придушить его в таком состоянии, но вместо этого лишь жадно ласкал его тело и страстно целовал. Хотя можно ли это назвать поцелуем? Цинхуа считал, что ему нужно прекратить, ведь он находился в отличие от Мобэй-цзюня в трезвом уме, но разум был слишком слаб перед удовольствиями тела. Он корил себя, бранил последними ругательствами, но сам же кричал о том, как хотел всего этого. Мобэй-цзюнь очень красивый. Слишком. Отдаться такому мужчине — все равно что отправиться в рай. «Идиот! Ему плохо, плохо!» Чувства Цинхуа, что он старательно скрывал, прорвались, маска треснула. Вдруг боль внутри усилилась, словно внутри разбилось зеркало и осколки вонзились прямиком в сердце. Что-то холодное и острое протыкало насквозь. Словно его насадили на тонкую иглу и продолжали втыкать ту до сих пор. — Боги, как больно! Больно! Цинхуа не сдержался, все же не смог долго перекрывать муки сладким блаженством. Его тело резали изнутри, оно мерзло, и его начинало лихорадить. И тут все прекратилось! Цинхуа распахнул глаза и встретился с совершенно напуганным взглядом темно-синих глаз. Он даже не думал, что Мобэй-цзюнь может когда-нибудь явить ему настолько сильную эмоцию ужаса, раскаяния и шока. Будто даже лицо того преобразилось, не переставая при этом быть невероятно красивым. — Цинхуа… Мобэй-цзюнь тут же отпрянул, с округлившимися глазами продолжая осматривать пыхтевшего Цинхуа, что мог теперь дышать полной грудью, освободившись от веса сверху. Ночная рубашка была окончательно распахнута, отчего по телу теперь разгуливал насмешливый холодок, разгоняя по коже толпы мурашек. Цинхуа попытался привстать на локтях, но все будто онемело. Руки не слушались и никак не могли натянуть надоедливую ткань и меховую накидку назад. — Ох, вы пришли в себя, — он кое-как пригладил волосы и все же сел, продолжая нервно натягивать зацепившуюся ткань. Внутри все еще боролись теплая нега и острая боль. — Ох, я… Мобэй-цзюнь молча подошел и резко натянул на него неподдающуюся накидку, прикрыв его от опасного холода. — Спасибо, — он совершенно искренне и невероятно по-дурацки улыбнулся. — Я… Не должен был… Нет… Мобэй-цзюнь будто находился на грани отчаяния и готов был вот-вот выброситься из окна или заколоть себя мечом, настолько потерянный и несчастный у него был вид. Слишком живые эмоции для того, кто не умел их проявлять. Цинхуа с непониманием наблюдал за ним, не решаясь вообще вставить слово. А в это время Мобэй-цзюнь вдруг рухнул на колени и сжал голову. Спутанные волосы зацепились за его украшения, что он так и не снял на ночь. Цинхуа тут же на каком-то импульсе подскочил к нему и попытался дотронуться до его плеч. — Мобэй, что с тобой? Снова… — Уйди! Нет! Он оттолкнул протянутые к ему руки и сам отшатнулся от севшего перед ним Цинхуа. Будто это тот пришел к нему в покои и попытался не то соблазнить, не то утолить какой-то странный звериный голод. Куда уходить Цинхуа, если это была его комната, как-то не уточнялось. — Мобэй, да что же… — Не трогай! Прочь! Цинхуа отполз, подняв руки, чтобы Мобэй-цзюнь видел, что тот не собирался больше касаться его. И вроде бы Цинхуа должен в этот момент либо трястись от испуга от такого грозного крика, вроде негодующе вопрошать со слезами о том, что только что с ним сделали, но почему-то именно Мобэй-цзюнь был здесь больше похож на ошеломленную деву, которую поклонник попытался принудить прямо во дворе собственного дома. Цинхуа отказывался уже как-то соображать и что-то играть, поэтому просто сел на кровать и отвернулся, чтобы не видеть всю гамму ранее невиданных эмоций, что пробегалась всегда казавшемуся чуть ли не каменному лицу. Он понимал, что все это вина проклятия и Мобэй-цзюнь сейчас сам в ужасе от происходящего, но ему почему-то было чуть ли не до слез обидно из-за такого отношения. Может у его повелителя не было выбора, но почему нужно было вести себя сейчас так? Почему не поговорить, не извиниться, не… Цинхуа понял, что никакой исход не мог бы его успокоить. Мобэй-цзюнь молча встал и быстро вышел из его комнаты. Цинхуа решил, что они поговорят утром, но слуга-демоненок сообщил, что повелитель уехал на рассвете. Странное бессилие обрушилось тогда на плечи Цинхуа. Почему он недостоин хотя бы пары слов, извинений, оправданий, хоть чего-то? Раздражение боролось с досадой и печалью, что опутали ребра. Будто стало еще холоднее, хотя умом Цинхуа понимал, что без Мобэй-цзюня, источающего холод, температура бы во дворце еще ниже не опустилась. Он слонялся бесцельно по замку, не зная, чем себя занять. Волчата были собеседниками абсолютно никакими, и он перестал пытаться поговорить с ними хоть о чем-то, кроме приготовления мяса. Единственной отрадой был тот самый сборник, что он лелеял и бестолково перечитывал, мечтая, что когда-нибудь опубликует его и о нем узнают люди как о великом писателе! Он бы даже художника нанял, чтобы тот разукрасил его книгу, оживив ее. Но пока он был взаперти, это не представлялось возможным. Иными словами, он до скончания дней так и будет своим единственным читателем, а Мобэй-цзюнь его слушателем. От нахлынувшей тоски он вновь перебирал книги в библиотеки, наткнулся даже на совсем древние, почти развалившиеся и выцветшие от своей ветхости. Из одной такой, где, кажется, должен содержаться своеобразный атлас земель того времени, выпал свернутый истрепанный листок. Цинхуа поднял тот и тут же чихнул от пыли, что забилась ему в нос. Строки были смазанные, растекшиеся из-за попавшей на них воды, и только одна фраза читалась более-менее ясно. «Только это тепло способно согреть его сердце. Но как же мало его осталось. Мой милый сын, только полюби…». Цинхуа покрутил записку, заинтересовавшись вырванной из контекста фразой. Кто написал это, о чем оно? Ясно, что строки принадлежали женщине. К какому сыну она обращалась? Интересно, как давно лежит здесь это послание? Прочитал ли его адресат? Какой смертью умерла эта женщина, что явно была любящей супругой и матерью, раз писала с такой нежностью? Цинхуа вдруг стало очень грустно, и он убрал записку в одну из книг поновее, сам не зная почему. Будто хотел вернуться к ней вновь. Два дня он провел в глупом одуряющем безделье. Он начал второй сборник, прочитал какую-то книгу о лекарственных травах, обсудил с одним волчонком прелести свинины, перемерил все свои наряды, проверил кое-какие отчеты, что бессовестно вычитал на столе у Мобэй-цзюня, и вновь погрузился в печальные думы о своем повелителе. Покой его был прерван на третий день, когда во дворце заклубился снег, а волчата принялись недовольно, но с поджатыми ушами шипеть и скулить. Цинхуа уже поспешил вниз, напрасно надеясь, что это прибыл Мобэй-цзюнь, но встретился с улыбающимся дядей того. В этот раз на нем была светло-синяя мантия с пришитым к ней пятнистом белым мехом. Длинные рукава элегантно свисали практически до пола, скрывая его тонкие пальцы, а черные волосы с былыми морозными локонами покрывали свободно плечи и спину. — Приветствую, — он учтиво с улыбкой поклонился, глядя на застывшего Цинхуа. — Боюсь, что мы не были представлены, поэтому я исправлю это досадное недоразумение. Меня зовут Линьгуан-цзюнь, я брат отца Мобэй-цзюня. А вы, юноша? — Ой, да, — Цинхуа растерянно поклонился, все еще недоумевая по поводу того, как именно ему нужно себя вести. — Я Шан Цинхуа, я… — Хах, человеческий слуга моего племянника? Любопытно, — Линьгуан-цзюнь подошел поближе, словно хотел рассмотреть Цинхуа как диковинную зверушку. — Удивительно… Что так поразило этого странного демона, Цинхуа не знал, но учтиво продолжал улыбаться, борясь с внутреннем чувством какой-то необъяснимой тревоги. — Я пришел не просто так, хоть, наверное, и отвлекаю тебя от дел, — у Цинхуа не было никаких дел, но он слушал с таким видом, будто действительно весь дворец держался на нем, но он готов был потратить время на разговоры. — Мой племянник сейчас на важных переговорах у Императора демонов. Он очень волнуется о тебе, видимо, что-то произошло? — Линьгуан-цзюнь спросил это так искренне, даже оглядел Цинхуа озабоченно еще раз. — Оу, нет, все в порядке, — он суетливо помахал руками, внутренне поплакав о своем горе отвергнутого и оскорбленного. — Ох, хорошо, — Линьгуан-цзюнь понимающе кивнул и продолжил. — Мобэй-цзюнь не может отлучиться, но просил меня проведать тебя и передать, что тебе разрешено выйти из дворца, дабы развеяться и отдохнуть. Цинхуа казалось, что он ослышался. Ему разрешено выйти? Но как так? Мобэй-цзюнь несколько раз наказывал ему ни за что не покидать дворец, чуть ли не вдалбливал это в голову каждый день. А теперь вот так свободно отпускает? Где же это видано?! Цинхуа прищурился. — Ох, господин, вы проявили невиданную доброту, сказав, что беспокоились об этом ничтожном, но… — Цинхуа поколебался, но все же выпалил это. — Это приказ Мобэй-цзюня: не покидать дворец. Я не могу его ослушаться. Он вновь поклонился будто в извинении, на что услышал лишь тихий смешок, сдерживаемый длинным рукавом. — Ох, какой чудной! Ты так верен своему повелителю, — лицо Цинхуа подняли за подбородок. Длинные когти неприятно задели нежную кожу, но он даже не поморщился. — Это ведь не пустая прихоть. Это тоже приказ Хозяина. А ты все еще слуга, пусть и… — он многозначительно посмотрел вниз. Цинхуа догадался, что тот заметил перстень на его руке и машинально прикрыл его второй рукой. — Ты же не хочешь разгневать своего повелителя? После той ночи Цинхуа уже вообще не знал, чего он хотел. Ни от себя, ни от Мобэй-цзюня. И да, он действительно просто слуга, глупо было мечтать о чем-то так слепо, зная неуклонную и свирепую натуру ледяного демона. Цинхуа кивнул, и рука, что удерживала его опустилась. — Вот и славно, — Линьгуан-цзюнь поправил рукава и вновь улыбнулся. — Сходи в город, погуляй, купи что-нибудь своему повелителю в подарок, если хочешь. Но только вернись до ночи, иначе Мобэй-цзюнь будет очень недоволен. Цинхуа вновь завороженно кивнул. — Но… Как мне выйти из леса и миновать степь? Я же… — А родовое кольцо тебе на что? — Линьгуан-цзюнь закатил глаза, будто у него спрашивали несусветную чушь. — Выйди из дворца и протяни руку на юг, пожелав оказаться в городе. Также и вернешься, только в этот раз протяни руку на север. Делов-то. Линьгуан-цзюнь хмыкнул и развернулся, важно объявив, что свою работу он выполнил. Его длинный плащ красиво волочился по полу, а его силуэт будто окружала снежная пыль. Цинхуа почесал голову и глупо уставился на перстень. Неужели он мог выйти? Увидеть других людей, побывать на рынке, потрогать деревья с зеленой листвой, вдохнуть теплый воздух, пронизанный солнцем? Он мог отнести свой сборник! Мог договориться о продажи в какой-нибудь лавке, а потом запрячь демонят сделать копии. Конечно, нужно убедиться, что пишут они не совсем отвратно… Но это будет уже шаг на исполнение его мечты. Цинхуа тут же сбегал в комнату, взял одну из шкур для продажи и те десять копий, что он с таким трудом сделал сам, и помчался к выходу из дворца. Несколько демонят испуганно побежали за ним, беспокойно маша хвостами, но Цинхуа лишь кинул им, что вернется вечером и вылетел из замка. Набрав побольше воздуха, он протянул руку в югу и пожелал оказаться в большой городе на торговой площади. Мир перед глазами закружился, небо то сужалось, то расширялось, вокруг будто шумел грозный ураган. Цинхуа покачнулся и прислонился к большому дереву, что не дало ему упасть от чувства тошноты и головокружения. «Дерево?» Цинхуа тут же выпрямился и отпрянул. Это точно было дерево, самое настоящее. Теплое, зеленое! Он огляделся и осознал, что и впрямь находится прямо у какого-то пестрого городка. Ледяные склоны остались позади вместе с дворцом. «Дерево! Солнце! Я тут, на свободе…» Цинхуа пошел вперед, но осознал, что ему невероятно жарко. На улице светило приветливое солнышко, которое никак не гармонировало с его шубой. Перебросив ту на дерево, чтобы потом забрать, Цинхуа с неким испугом и восторгом осознал, что на нем впервые за столько времени такая легкая одежда! Он поднял голову и восторженно выдохнул от нежных поглаживаний солнечных лучей. Как давно он не видел ясного неба, не затянутого снежными тучами. Как давно не чувствовал света, что пригревал бы его кожу. Он нашел рынок и погрузился в шумный водоворот. Кажется, он уже давно не видел людей, их глаз, улыбок. Он так отвык, что сначала пугался и чурался всех. Но затем вновь почувствовал себя как рыба в воде. Он любезно спрашивал дорогу, торговался, пытаясь впихнуть свою шкуру редчайшего зверя подороже, говорил с какими-то стариками о погоде, резвился с детишками, обедал в одной чудной закусочной, где гости шумели от выпивки. Потом он нашел большую книжную лавку, где смог подружиться с торговцем и показал ему свои труды. Тот воодушевился и сказал, что готов взять их для продажи. Цинхуа так обрадовался, что они выпили за успешную сделку. И все же даже тут мысли о Мобэй-цзюне не покидали его. Он действительно решил купить тому подарок, вот только не знал, что нужно повелителю демонов. Все вокруг казалось сущей безделицей, до которой никогда бы не снизошел его повелитель. Цинхуа бродил, сам не зная, чего он искал. В одной лавке он увидел серебряную расписную шпильку с голубыми маленькими камнями. Строгая, без лишних витиеватостей, она так привлекла Цинхуа. На его памяти Мобэй-цзюнь вообще никак не закалывали волосы, иногда собирая по бокам из прядей несколько косичек или вовсе расхаживая с полностью распущенными волосами. Но же может он позволит заплести ему волосы по обычаям Цинхуа? Не думая, он отдал последние свои деньги, вырученные за продажу шкуры. Цинхуа и не заметил, как небо начало темнеть. Люди постепенно расходились по домам. Цинхуа, ругаясь про себя, бежал вон из города, чтобы успеть забрать свою шубейку и вернуться до наступления темноты. И будто нарочно, та зацепилась за ветвь, отчего пришлось лезть наверх и старательно снимать ее оттуда, чтобы нигде не порвать и не повредить. А солнце с бешеной скоростью ползло вниз. Цинхуа, запыхавшись и изрядно измучившись, стал по направлению к северу и пожелал оказаться во дворце, уже морально готовый к очередному круговороту, в который его затянет. Покачиваясь, он вновь оказался у ступеней величественного ледяного дворца. Вокруг ревел мощный буран, а по небу плыли грозные мощные темные тучи. Цинхуа скрыл лицо в капюшоне и поспешно побежал по ступенькам. Двери сами распахнулись и перед ним предстал разъяренный Мобэй-цзюнь. Мощный порыв ветра чуть не сбил с ног. — Мой повелитель! Я… Цинхуа не успел договорить, потому что внезапно, будто пушинку, его откинуло в сторону, и он врезался со всей силы в ледяную стенку. Цинхуа зашипел от боли и сполз не в силах пошевелиться. — Где ты был? — Мобэй наступал. В глазах горел угрожающий синий свет. Метель вокруг бешено крутилась. Цинхуа в панике начал отползать, но его схватили и впечатали в ту же стену. — Где ты был?! — В городе… Мо… — Я говорил тебе не выходить из дворца?! Цинхуа тут же отшвырнули на пол. От боли все тело ломало, лишь мягкая шуба немного смягчила падение. Цинхуа беспомощно жался и мечтал просто раствориться в ней. — Да-а… Но вы же… Вы сами… — Убирайся! Цинхуа поднял испуганные глаза и попытался что-то беззвучно сказать, но от невероятной боли и дикого холода, все его тело словно превратилось в один сплошной пульсирующий сгусток. — Вы все одинаковы! Люди все лжецы и предатели! Пошел вон! Цинхуа соскочил, предвидя еще один удар, который бы впечатал его в пол, перекувыркнулся и выбежал из дворца, подгоняемый рычащей метелью, что кусала его руки и лицо. Дверь за ним захлопнулись, а внутри вдруг стало очень пусто. «Да что же это?..» Цинхуа спустился по лестнице и спрятался за сугробом, чтобы Мобэй-цзюнь не увидел его из окон дворца. Словно ребенок, он обнял свои колени и, не взирая на холод, решил поплакаться на свою печальную судьбу. За что с ним так обошлись? Он же не сделал ничего плохого. В кармане до сих пор лежала шпилька, которую он хотел подарить Мобэй-цзюню и предложить заплести ему волосы. От этого горло Цинхуа захлестнули глухие рыдания обиды и злости. «Но я же исполнял его приказ! Я вышел из дворца, потому что он приказал! Вернее…» И тут он обо всем догадался. Линьгуан-цзюнь! Это он все подстроил! Цинхуа был абсолютнейшим дураком, что поддался на такой элементарный обман. Но если бы он его ослушался, его бы заморозил этот демон с бездонными черными глазами. Как не посмотри, ситуация до абсурдного нелепая и безвыходная. Спустя какое-то время, когда Цинхуа уже изрядно замерз, он понял три вещи. Первая — он должен был идти через лес, где очень темно и ходят злющие волки, что не прочь поужинать человечиной. Вторая — он мог просто телепортироваться, куда пожелал, ведь у него было кольцо — его спасение! Третья — у него было кольцо Мобэй-цзюня… Это самое спасение от пасти волков стало бы его гибелью от рук демона. Ведь это королевская реликвия! Если он, изгнанник, сейчас уйдет с ней, то можно считать его вором! Мобэй-цзюнь опомнится и пошлет на его поиски, после чего жестоко прикончит, отдав на корм тем самым демонятам. Нет, такой дурацкой смерти Цинхуа себе не желал, поэтому решил дождаться утра. Но что он может сделать утром? Будто Мобэй-цзюнь остынет и предложит сесть за стол примирения. Нет. Цинхуа оглянулся, и его осенило. Он подполз поближе к стене дворца и, не взирая на жуткий холод, от которого краснели и синели пальцы, начал копать. Он отбрасывал снег, давился ветром, что не думал утихать и хлестал его по обмороженному лицу, пока не нашел окно в подвал. Приложив немного силы, Цинхуа толкнул то, и провалился с сугробами вниз. Не успела спина немного утихнуть, как он отшиб себе бок. Наверное, его тело было сплошным синяком, но думать пока некогда. Цинхуа знал, что демонята по утрам складывают сюда одежду для стирки и хранят всякие вещи, а значит, здесь должна быть дверь, ведущая в замок. Он просто забежит, кинет куда-нибудь кольцо и скроется навсегда, дождавшись при этом рассвета, чтобы волки разошлись и было не так страшно. План был гениальный и глупый. Гениально глупый. Цинхуа отложил шубу, чтобы та не мешала ему двигаться, и на цыпочках прокрался к двери, что легко поддалась ему. Дело было за малым. Он чувствовал, что обстановка в дворце стала еще хуже. Буран был такой плотный, что помещения будто окутал туман. Цинхуа натянул предусмотрительно оставленный шарф и медленно пошел вперед. Всего лишь оставить перстень и уйти, все. — Хах, как глупо! Вот ты и достиг своего предела! Цинхуа замер, услышав знакомые хитрые интонации, и тут же спрятался, лишь слегка вытянув голову, чтобы лучше рассмотреть, что происходит в тронном зале. Как он и думал, там стоял Линьгуан-цзюнь, что возвышался над скорчившимся в муках Мобэй-цзюнем. — Хах, чуть не убил того мальчишку лишь за то, что он не послушал тебя? — он резким движением схватил Мобэй-цзюня за волосы и поднял его голову. — Так вот знай, что это я приказал ему выйти из дворца! Я сказал, что ты велел ему. — Ты… — Мобэй-цзюнь в злости рванул вперед, но снова с шипением рухнул на колени. — Плохо, да? Конечно плохо, ты же буквально леденеешь изнутри. Цинхуа зажал себе рот руками, чтобы не закричать. Как леденеет изнутри? Почему? Неужели Мобэй-цзюнь был уже при смерти? — Муки от предательства хороши, да? Потеплевшее сердце вновь покрыто инеем? Поэтому наши предки, те, что так и не смогли удержать своих суженых, умирали так быстро в отличие от тех, кто сам убивал холодом, — он прошелся когтями по плечу Мобэй-цзюня. — Ты бы все равно убил того мальчишку, так какая разница? Ты бы питался его теплом, а он бы каждый раз мучился от ледяных игл внутри. Ты ведь поэтому не подпускал его, не похоже, что вы были парой. Так не все оставались с демонами до конца? Некоторые бросали тех и сбегали. А демон быстро погибал от нараставшего льда внутри, устроив перед этим масштабный погром. Сколько таких было? Больше тех, кто мужественно страдал рядом с любимым демоном? Поэтому супруга Цагаан Чоно не ушла? Она была верна мужу, который нагло присвоил ее себе. Она не только спасла людей, на которых в ярости Цагаан Чоно мог спустить вечную мерзлоту, но и продлила жизнь своему супругу, что после ее смерти не пустился в буйство, а тихо дожил оставшийся ему век. Теперь пазл сложился! А остальное… Потеплевшее сердце Мобэй-цзюня? Питался теплом? Ледяные иглы? Цинхуа ощупал свою грудь. Так вот что это было за чувство! Каждый раз, когда он касался Мобэй-цзюня тот начинал чувствовать себя лучше, тогда как сам Цинхуа подавлял в себе мучительный вскрик. Неужели он сам что-то значил для своего повелителя? Раз его присутствие спасало его от стужи, то… Не может быть… Цинхуа закусил губу и зажмурился от прошедшей по телу дрожи. И правда, все ведь так очевидно. Ледяные демоны на самом деле слишком ясны в плане своих чувств. Пусть маска их непроницаема, а голос груб, но сердце однозначно говорит, что хочет тепла только от одного конкретного человека. — Я не хотел… — Мобэй-цзюнь прохрипел и снова опустил голову с покрытыми инеем волосами. Не хотел. Он все знал! Он знал, что испытывал Цинхуа, поэтому прогонял его! Поэтому так злился. Не на Цинхуа, а на себя. И после той ночи… Он ушел, чтобы больше не сорваться, чтобы переждать и не подвергать Цинхуа опасности. Он мог не пытаться перетерпеть собственные страдания, но не хотел уподобляться своим предкам. «Только это тепло способно согреть его сердце. Но как же мало его осталось». Слова из той записки сразу возникли перед глазами. Вот о каком тепле там говорилось. Тепло любящего человека… Тепло любви… — Ты позволил своему сердцу затвердеть, как только узнал о предательстве? — Цинхуа вытянул шею и увидел, что Линьгуан-цзюнь нагнулся к Мобэй-цзюню и в следующую минуту толкнул того так, что тот упал на спину. — Тогда я помогу тебе подохнуть! Мобэй-цзюнь взвыл, когда рука Линьгуан-цзюня коснулась его груди. Снег закружил по комнате, а по стенам заползла морозная корочка. Такая же нарастала и на груди Мобэй-цзюня. «Он замораживает его сердце! Нет!» Цинхуа беспомощно встал и дрожащими руками стал шарить в карманах, чтобы сделать хоть что-то. Он корил себя за бесполезность и слабость. Холод парализовывал. Вдруг негнущиеся пальцы нащупали коробочку. «Спички!» Он прикупил их на рынке вместе с тыквенными семечками. Саркастично хваля себя прошлого за глупые покупки, Цинхуа зажег кое-как сразу с десяток и выбежал из своего укрытия. Он не знал, чем руководствовался, но глупо бросил пять спичек Линьгуан-цзюню в волосы. Тот от неожиданности вскрикнул и вскочил, смахивая тлеющие палочки. — Ах, ты… — Мобэй! Цинхуа ловко оббежал державшегося за голову демона и сел рядом с расфокусированным Мобэй-цзюнем. Грудь того наполовину уже покрылась коркой льда, что подбиралась к сердцу. — Цинх… — Нет, нет, нет! Как это остановить? Нет! — Зачем ты вернулся, отродье?! — Линьгуан-цзюнь в ярости развернулся к нему, намереваясь по меньшей мере свернуть шею, но Цинхуа смело вытянул руку с оставшимися спичками, смешно угрожая ему этим. Он понимал, что тому ничего не стоило загасить их, но это была его единственная защита. — Я не уйду! — И что ты сделаешь? Ты хочешь сдохнуть? Хочешь сдохнуть из-за него? — он брезгливо указал на лежавшего Мобэй-цзюня. — Сдохнуть, как его мать, что по глупости стала женой его отца, отказав мне?! Так вот оно что. Цинхуа оказался в центре застаревшей любовной драмы, часть главных героев которой уже умерло. И, похоже, мать Мобэй-цзюня была такой же самоотверженной, раз умерла от проклятия, а не сбежала от неминуемой гибели. — Она бы умерла и с тобой, — Мобэй-цзюнь из последних сил пытался встать, но силы покидали его. — Нет! Она бы сняла проклятие! — Ты жестокий и подлый убийца людей, что хочет лишь власти. В тебе столько же льда, сколько в Цагаан Чоно. Линьгуан-цзюнь взревел и почти бросился на Мобэй-цзюня, но Цинхуа потянул того в сторону и прикрыл собой, отбросив давно замерзшие от гнева демона спички. В эту же секунду он почувствовал, как грудь внизу начинает теплеть. Ну конечно! Его тепло, оно всегда помогало при приступах! Цинхуа крепче обнял Мобэй-цзюня, несмотря на слабое сопротивление и вновь появившуюся боль. Будто его протыкали иголками и выкручивали сердце. — Цинхуа, нет! Цинх… — Я не оставлю тебя, мой повелитель, я же обещал. В этот же момент он почувствовал мощный удар сзади, почти лишивший его чувств. Он громко закричал от столь мощной боли, что разлилась по телу. Сердце сковало и сжало от резкого холода. Линьгуан-цзюнь коварно засмеялся, когда увидел, как слабли руки Цинхуа и тот покрывался проклятым морозным цветком. Рука у него на спине прямо со стороны сердца безжалостно замораживала его. — Нет! Цинхуа, нет! Мобэй-цзюнь в ужасе закричал, когда понял, что произошло. Из мести Линьгуан-цзюнь решил заморозить уже не его сердце, а сердце Цинхуа, что ринулся жертвовать своим теплом. Тот молча закрывал глаза с поледеневшими ресницами и падал в сторону. — Цинхуа, нет! Нет! — Люди такие жалкие, — он в упор посмотрел на Мобэй-цзюня. — Может, так ты сам сдохнешь быстрее! Как долго жили демоны холода без тепла любимого человека, у которого они забрали весь жар сердца? Десятки лет, может сотню. Их сердце накапливало лед, который больше не мог никто растопить. Оно замораживалось с бешеной скоростью, не такой как ранее. Сами демоны ввиду своей чувственной ограниченности не понимали причину этого и считали еще одним свойством проклятия. На самом деле, их сердце умирало от невыраженной скорби. Они, как и их зверь-прародитель, могли любить только один раз. И их любовь была очень сильной, пусть и запечатанной глубоко под толщей льда и снега. Познавшее исцеляющее тепло, оно тосковало и грубело все сильнее. От предательства умирали быстро и болезненно, а от неизлечимой тоски — растянуто мучительно. Цинхуа выпустил облачко пара и через силу улыбнулся. — Мобэй… Я люблю… Тут его тело вновь пронзила очередная вспышка боли, и он почти перестал двигаться. Цинхуа попытался привстать, но рухнул рядом с Мобэй-цзюнем. Руки и ноги отказали, а в голове плыла темнота. Сердце сжималось все больше, лед растекался по телу вместо крови. Мобэй-цзюнь смотрел на его замирающую грудь, а внутри него все закипало от ярости и бессилия. Он должен встать! Он должен помочь! Должен спасти! Гал! Гал! Гал! Этот голос, это его слышал Цинхуа? Он становился все громче и громче, он кричал прямо в уши, от него голова готова была взорваться. Гал! Гал! Гал! Мобэй-цзюнь издал мощный крик, пытаясь перекричать это вездесущее эхо, и тут же в его груди будто что-то вспыхнуло. Настолько обжигающее и мощное, что стало невыносимо больно, тепло, хорошо и страшно одновременно. — Что? Как?! Что это? Линьгуан-цзюнь обомлел, увидев, что лед на груди его племянника начал стремительно таять. Но замороженное сердце нельзя растопить просто так! Что это за мощь? Откуда? Не теряя времени, Мобэй-цзюнь, почувствовав, как к нему возвращаются силы, что есть мочи ударил Линьгуан-цзюня, отбрасывая его подальше от почти бездыханного тела Цинхуа. — Почему ты жив? Почему? Ты… Мобэй-цзюнь схватил того за горло, не дав поганым словам сорваться с его языка. Его распирала ярость и ненависть. Он хотел уничтожить того, кто посягнул на его человека. На его огонь! — Ты никогда это не понимал и не поймешь! И тут уже он применил то беспощадное оружие — ударил в грудь Линьгуан-цзюня со всей злости, в один миг распространив лед по его телу. Тот начал корчиться, пытаться вырваться, но Мобэй-цзюнь лишь равнодушно смотрел в его черные глаза, что просили пощады. Его грудь горела ярким жгучим пламенем так, что ему становилось дурно, а в руках собирался самый крепкий лед, что он когда-либо мог сотворить. — Твое сердце уже давно стало льдом, только нужно сломать его! Линьгуан-цзюнь издал последний хрип и все прекратилось. Его тело вмиг стало осыпаться колючими снежинками. Ветер уносил снежный прах вон из дворца, разметая память о последнем проклятом ледяном демоне. Неужели это все? Мобэй-цзюнь ощупал грудь и с шипением отдернул руки. Было непривычно горячо. Неужели это испытывали люди, когда… — Цинхуа! Он ринулся к человеку и упал перед ним. Лед практически полностью пробрался в его сердце и убивал его, забирая последние искорки жизни. — Нет! Цинхуа! Ты обещал! Ты не оставишь меня! Мобэй-цзюнь поднял его тело и крепко прижал к себе, чувствуя непривычно сильную боль, намного острее, чем была от проклятия, намного глубиннее. Гал! Гал! Гал! Гал! Гал! Снова голос, снова этот крик, что будто посылал теперь восхваления, радостно взывая к Мобэй-цзюню. Тот хотел проигнорировать его, но почувствовал, как у груди стало мокро. Он опустил глаза и обомлел, увидев, что это таял лед, что губил Цинхуа. — Огонь… Вот что это за огонь… Мобэй-цзюнь с неверием смотрел, как холодные кристаллы рушились и побеждено растекались по ткани одежды, падая вниз, смотрел, как затрепетали ресницы, с которых сошел иней, как приоткрылись вновь порозовевшие губы, как поднялась слабая рука к его щеке. — Мобэй… Тепло… Так тепло… — Цинхуа… Он не верил. Цинхуа в его руках. Живой! Он был жив! Благодаря огню, что смог разжечь в сердце вечной зимы. Мобэй-цзюнь прижал его к себе, уткнувшись в прохладные волосы. Тонкие руки обхватили его за плечи. — Все хорошо… Все правда хорошо, Мобэй, я… — Все хорошо благодаря тебе, — он нехотя отстранился лишь затем, чтобы полюбоваться этими карими глазами, в которых то ли все еще плясали танец снежинки, то ли сверкали невыплаканные слезы. Да, люди могут плакать, да, это очень просто. — Мне? — Цинхуа, все еще находясь в каком-то странном состоянии, по ощущениям похожем на то, что его били сутки, вопросительно уставился на с такой непривычной нежностью, пусть все еще еле уловимой, смотревшего на него Мобэй-цзюня, что не прекращал гладить одной рукой его волосы, а другой крепко сжимать в объятиях. — Ты снял с меня заклятие, уничтожил Сердечную стужу, — Цинхуа смешно выпучил глаза. — Ты победил зиму своим огнем, как и предсказывалось. Зима, огонь… Так вот о чем все это? Зима — это холод в ледяном сердце жестокого демона, не знавшего ни страха, ни любви, ни нежности, ни привязанности, ни радости, ни печали. А огонь — это сердце человека, что любил так сильно, что готов был умереть за свою любовь, несмотря ни на что. Человек, что был настолько предан и верен, что рискнул всем даже после той несправедливой жестокости, что обрушилась на него. Мобэй-цзюнь аккуратно взял руку Цинхуа и прислонил к своей груди. — Оно теплое. Оно горит рядом с тобой. Так больно и приятно одновременно. Он и подумать не мог, каково это ощущать сердце в своей груди. Так странно чувствовать его удары, его жар, странно ловить себя на том, что внутри тебя все трепещет, когда близко-близко к тебе сидит человек, что почему-то стал для тебя целым миром. Где-то в глубине души Мобэй-цзюнь знал, о чем было то пророчество, оттого и забрал так стремительно этого человека к себе, пусть вначале и сильно просчитавшись, совершенно забыв, что люди погибают от холода, которого он не чувствовал. Они были слабее любого демона или небожителя, поэтому умирали даже от простого холодка. Да, он был порой невыносим, но старался не повторять ошибок своих предков, которые по незнанию и из-за эгоизма сами губили тех, кто защищал их своим теплом, которое угасало с каждой луной. И теперь, когда он сам был способен дарить этот дар, он ни за что не даст никому его потушить. Тут Мобэй-цзюня отвлекло суетливое шевеление со стороны Цинхуа. На его недоумение, тот лишь смущено протянул серебряную шпильку. — Вот, это я купил тебе. Она, конечно, не особо дорогая, совсем не похожа на все твои богатства, да и волосы ты не собираешь, но… Мобэй-цзюнь взял у него из рук шпильку, любовно огладив тонкие узоры, и благодарно приник к таким теплым влажным губам, что порой говорили такие глупости. Цинхуа пискнул и опешил, но спустя пару мгновений, лишь сильнее обнял плечи Мобэй-цзюня и ответил на нежные осторожные касания, что никак не были похожи на холодную страсть той проклятой ночи. Вокруг блестел кристаллами снег, за окном пробивался нежно-розовый рассвет. Белизна снега уже не напоминала саван. Лес будто оживал, как и все вокруг. Цинхуа мягко отстранился, не переставая дышать в унисон с Мобэй-цзюнем, что сердце он впервые чувствовал так отчетливо. Такое же горячее и трепещущее, как и у него самого. — Пока ты рядом, мой огонь будет гореть в самых холодных льдах. Цинхуа даже позабавило, что Мобэй-цзюнь так разговорился, поэтому он коротко посмеялся и растрогано поцеловал того в уголок губ, чтобы тут же слегка отстраниться. Не хотелось расцеплять этих странных объятий, не хотелось о чем-то думать. Только бы смотреть в эти глаза и чувствовать робкие прикосновения то к рукам, то к плечам, то к волосам… Возможно ли продлить этот миг? Мобэй-цзюнь нежно прошелся прохладной рукой по его щеке. Никогда еще он ничего не желал так сильно. — Цинхуа, готов ли ты разделить со мной вечность? Цинхуа изумленно отодвинулся, глядя на улыбнувшегося впервые так мягко Мобэй-цзюня. — А это возможно? Он тут же не к месту вспомнил того человека — Шэнь Цинцю. Тот ведь был супругом демона, вряд ли он был смертен. — Да, если ты согласен. На пальце блеснуло синее кольцо, отражая пробившийся через ставни луч солнца. Цинхуа посмотрел на него и улыбнулся, а затем вновь припал к мягким желанным губам. — Согласен. Лес сбросил с себя пелену мрака и смерти. Отныне в нем не выли беспрестанные бури. В это утро послышалось первое пение северных птиц…

***

— Коварный дядя был повержен и обратился в клубы снега. Тогда-то Хозяин и подбежал к человеку, что уже был на пути к смерти. «Так ты был верен мне?» — спросил демон. Но человек только кивнул, прежде чем закрыть глаза. Тогда демон, осознав, какую ошибку совершил, крепко обнял человека и пожелал, чтобы его сердце забилось вновь. В его груди засветило яркое теплое солнце, какого никогда не видывал этот проклятый лес. Один луч попал на грудь человека. От его тепла лед растаял и тот мгновенно ожил. Демон подивился странному огню внутри себя, а человек лишь с улыбкой сказал, что это огонь, что горит в самом центре сердце. Демон не смог отпустить человека, который настолько был предан ему, поэтому сделал своим приближенным и позвал править вместе. А чтобы они были всегда, напоил своей кровью. Теперь они и по сей день вместе правят уже не такими страшными Ледяным лесом и Северной пустыней. Конец! Дети завороженно захлопали в ладоши и радостно засмеялись. — Хозяин Ледяного леса и Северной пустыни такой благодарный! А этот человек очень смелый! — Значит Хозяин Ледяного леса и Северной пустыни не убивает и не похищает детей? — Хах, может забрать себе в качестве наказания и заставить убирать снег целый день! — сказочник громко засмеялся, приглаживая свои растрепавшиеся во время активной жестикуляции волосы. Дети охнули. Вдруг один мальчик встал и гордо прижал руку к груди. Тот самый, без зубов наверху. — Я тоже хочу почувствовать огонь сердца! — И я! — девочка в голубом платьице последовала его примеру и тоже прижала ручки к груди, где были вышиты золотые цветы. — И я! — И я! Все по очереди встали и серьезно посмотрели на сказочника, будто ждали, когда он раскроет великую тайну, что так и не была озвучена. Но тот лишь вытянул вперед руки, сладко потянувшись и выпрямил затекшую спину. Синий камень на кольце вновь блеснул на солнце. — Так у вас он уже есть. Дети зашушукались и недоуменно посмотрели на сказочника, что хитро продолжал им улыбаться. — Чтобы почувствовать его, придите домой и обнимите того, кого любите всем сердцем. Или просто подумайте об этом человеке. Тогда вам станет тепло-тепло. И именно этот огонь согреет ваши души. Дети загалдели. Кто-то с улыбкой стал действительно что-то представлять, так и не отпустив свои ручки, кто-то шумно рассуждал, кого он обнимет, а один шустрый мальчик и вовсе попытался подбежать к той самой девочке в голубом. Она же со звонким смехом отбежала от него. — Цинхуа. Сказочник замер и обернулся. На лице расцвела ласковая улыбка. — Все, ребятня, домой! — он встал и захлопал важно в ладоши под всеобщий хохот. — Бегом обнимать мам, пап, бабушек, дедушек, иначе Хозяин Ледяного леса и Северной пустыни заберет вас и заставит готовить ему ужин! Дети со взрывом смеха разбежались врассыпную, помахав на прощание улыбавшемуся им сказочнику. А тот, дождавшись когда останется один, развернулся и пошел навстречу высокому мужчине в богатых длинных одеждах. Черные длинные волосы были почти не собраны, лишь несколько прядей были заколоты на затылке серебряной шпилькой. Мужчина был очень красив, бледная кожа выдавала в нем человека знатного рода, а глаза цвета ночного неба на свету приобретали необычный синий оттенок. Его стать, горделивая осанка и в не меру серьезный взгляд были прямо противоположны легкости, энергичности и какой-то общей светлости сказочника. Они удивительно дополняли друг друга. Кто бы увидел их, очень подивился такой необычной парочке. Мужчина протянул руку сказочнику и кивнул ему. Они внимательно разглядывали друг друга. И в том взгляде было так много, великая тайна, что известна лишь двум. — Цинхуа, пойдем? Тот кивнул, вложив в крупную ладонь свою руку. Перстень засверкал всеми оттенками синего. — Да, Мобэй, пошли домой. Они посмотрели друг на друга еще какое-то время и, больше не говоря ни слова, рука об руку пошли в сторону горящего закатом леса, пока не скрылись из виду полностью, будто и не было никого. Демон и его человек и по сей день вместе. Теперь демону не нужно сидеть в самовольном заточении, поэтому он больше не держит и человека как в плену в своем дворце. И в своих владениях, и за их пределами эти двое всегда вместе. Они ходят по свету, собирают новые истории и рассказывают свои. Говорит в основном человек, а демон покорно ждет его, чтобы снова взять за руку и повести домой, в их дворец, что не сможет просто так отыскать ни один смертный. Скрыт он от любопытных глаз, хоть и так никто не осмелится идти через дремучий лес. Кто знает, может эти оба когда-нибудь повстречаются и вам. Вы сразу их узнаете — по горящим теплым огнем глазам, что сияют особенно ярко, когда они смотрят друг на друга.