Грехопадение

***

Иногда единственное, что остаётся сделать — это закричать «блять!». И Шизуо кричит: «Катись ты к черту, Изая». Глаза у Изаи карминово-красные. Но красные не как гранатовый сок, а как грех Адама и Евы, как трупное окоченение с образованием оксигемоглобина — от отрицательной температуры. Шизуо знает этот цвет слишком хорошо, чтобы вовремя отразить брошенное лезвие в трёх сантиметрах от шеи. Изая усмехается. Бабочка- галстук глухим шелестом крыльев срывается на пол. “ Какое романтичное приветствие» Глаза Изаи поднимаются, Адам и Ева смотрят на него с прищуром. Из его губ выходят слова — змей-искуситель, отрава, яд — и неизменная улыбка захватывает власть над его лицом. Над разумом Шизуо. Красный. Он видит только красный: дорожные знаки, улица, магазины — все окрасилось в этот цвет. Красное пламя во взгляде, красный оскал, красную ложь, красное пятно под лопаткой, красные костяшки пальцев, их красную дрожь. Карминовое беспокойство. Он видит только красный. Цвет грехопадения. Боги, молитесь: сегодня он согрешит. Если вы преследуете человека 9 лет один раз в неделю или две, вам следует помнить три вещи: 1) вы должны поклясться его убить; 2) он будет убегать и придумывать новые маршруты и ходы отступления, пока они не закончатся; 3) они закончатся. Изая — невозмутимость и грация, расстёгнутая меховая куртка, острая сталь в левом кармане — перебегает с одного квартала в другой без перерыва двадцать минут. На заметку: день, когда твое тело вместо тёплой ванны и горячего кофе на завтрак любезно и совершенно неосторожно принимает холодную свинцовую пулю — не лучший день, чтобы поиграть в догонялки с заклятым врагом. Какая несправедливость: ты уворачиваешься от летящего торгового автомата, но красная кровь течёт по твоей лопатке — с каждым движением все сильнее. Ты рискуешь, но оборачиваешься назад, и неуместное «К слову о романтике, если ты хотел угостить меня газировкой, необязательно кидать в меня весь торговый автомат» вырывается раньше, чем ты успеваешь заставить себя изобразить свою улыбку. Два выкинутых светофора и школьный автобус — его ответ. Пятно на лопатке неприятно прилипает к ткани, распространяет свои корни по гордо поднятой спине. Язва, болезнь, отравляющая тело и сознание. Еще один светофор — на этот раз в секунде от твоего фальшивого лица. Возможно, ты впервые чувствуешь страх. Изая бежит так быстро, как бегает всегда. Его силуэт — мгновение. Ускользающее невыносимо быстро, ловко обыгрывающее само время, умирающее в тёмных углах улиц и внезапно воскресшее в других. Его силуэт сомневается, что сегодня будет воскрешен. Чем дольше он бежит от Шизуо, тем ближе подпускает бывшего бармена к себе. В голове поселяется мысль, и как червь- паразит не желает тебя отпускать: ты проиграешь. Шизуо ускоряется — или это ты стал медлить? — и ещё совсем немного, и ты попадешь в его горизонт событий, и он проглотит тебя целиком, как это делает черная дыра. Ну, возможно, сперва тебя разорвет на миллиарды атомов, а после соединят снова, чтобы сломать уже окончательно. Не будем о лирике. Шизуо хватает его за горло, Изая громко смеётся. — Я дал тебе много времени, чтобы ты придумал свое последнее слово, а ты все ещё продолжаешь смеяться, — он сжимает тонкое горло сильнее. Сквозь слишком бледную кожу можно увидеть ряды падающих звёзд — яремные вены, — Больной ублюдок. — Окажи мне услугу: переименуй себя в моем телефоне на «Феникс», — как светская беседа, а не признание поражения. — Самое идиотское предсмертное желание, которое я когда-либо слышал, — Шизуо напряжённо вздыхает. В его печени распадается на метаболиты весь адреналин, и мир внезапно теряет красный, — Только потому, что я люблю птиц. И единственный из нас, кто сегодня выживет. — Ты задумывался когда-нибудь о космосе и черных дырах? Разве это не удивительно, что такие вещи вообще существуют в нашем мире? Ведь получается, что в масштабах Вселенной все люди, все наши действия ничтожно незначимы, не имеют никакого смысла. Может, судьба существует и звёзды диктуют, как нам жить? Феникс — не птица, это черная дыра, — его глаза блестят мириадами звёзд — признак то ли безумства, то ли безумства вследствие гипоксии, — Ты, Шизуо — черная дыра, и мне суждено оказаться на твоём горизонте событий, — на остатке кислорода. Если тебя душат, это ещё не значит, что ты умрёшь от недостатка воздуха. Смерть может наступить и от удара по жизненно-важным органам, от потери крови или сотрясения. Красная дрожь — предсмертная. Адам и Ева смеются и поедают грешные плоды, смотрят на них свысока. Змей-искуситель— это ты, твое наказание — питаться прахом, своим или чужим. Резервный объем выдоха — 1,8 литра. Этого хватит, чтобы обеспечить лёгкие кислородом ещё на 52 секунды. Под своей тяжёлой рукой Шизуо чувствует быстрый пульс, но его собственное сердце замирает. Изая смотрит с вызовом: — Это всё? — прохрипел Изая сквозь смех, чувствуя давление на своей шее. — Ты наконец-то убьешь меня? Тогда сделай это… покажи всем, что ты не человек, а тот монстр, которого все боятся! Шизуо молчит. Пульс ещё бьётся, улыбка победителя на поражённом. Он сжимает руку со всей своей ненавистью, которую копил на этого человека все 9 лет — рука, неуверенная и полная отчаяния, ослабляет хватку. Боги закрывают молитву. На сцену выходит дьявол. Почему Шизуо не может убить этого человека, что отправляет его город своими чудовищными планами и дёргает за нитки невинных людей? Почему Шизуо просто не завершит этот театр одного актёра, просто убрав его со сцены? Потому что Шизуо знает ответ. Если Изая умрёт, что останется в его жизни? Только пустота. Если Изая умрёт, кто останется стоять на этой импровизированной сцене? Изая говорит, и Шизуо ненавидит, что уже заранее знает, что сейчас услышит. Изая говорит: — Мы с тобой похожи, — он делает паузу и несколько рваных вдохов, пока это ещё возможно, — Убив меня, ты убьешь и себя. И Шизуо ненавидит, что Изая прав. Его руки медленно ослабевают. Может, именно потому он не смог сделать это раньше — потому что где-то глубоко внутри он знал: убив Изаю, он потеряет смысл своей жизни. Изая, чувствуя ослабление хватки, смотрит на него с интересом. Его голос, более хриплый, но всё ещё с тем же насмешливым оттенком, произносит: — Видишь? Ты не сможешь сделать это… Ты нуждаешься во мне так же, как я нуждаюсь в тебе, Шизуо. Мы связаны куда больше, чем ты думаешь. Шизуо отшвыривает Изаю в сторону, словно отталкивая от себя эту мысль. Он отступает, тяжело дыша, и не может поверить, что в последний момент снова не смог завершить начатое. Но теперь ему становится ясно: сотворенная из ребра Адама Ева сама совершила этот грех. Не ненависть движет им, а нечто иное, возможно, даже страх перед одиночеством. Запретный плод сладок, а несбыточные мечты иногда остаются просто мечтами. Изая, едва удерживаясь на ногах, смеётся, но в его смехе слышится усталость и что-то похожее на удовлетворение.              Посреди разрушенной улицы, в руинах города, Шизуо стоит один. Феникс — не птица, а чёрная дыра. Феникс умирает и возрождается, и их бесконечная погоня — обязательно продолжится снова, пока они ещё живы и чувствуют их отчаянный пульс. И, возможно, именно это и является настоящей истиной их взаимоотношений: они не могут существовать друг без друга, как бы сильно они не ненавидели эту мысль.