лучшим собой

Крик. Пронзительный, больной. Он проникает в Минхо полностью, проходит через него насквозь. Джисон кричит. Минхо больно и страшно за него, но он дает прокричаться всегда, ведь Джисону от этого легче. Легче от того, как нечеловеческий крик, наполненный страданием, разрывает глотку, царапая легкие. Легче от того, как после крика Минхо гладит его по плечам, спине дрожащими от волнения руками, укладывая его голову себе на грудь. Джисона заботит очень многое, он тревожится очень часто. Входит в свой невидимый порочный круг, запирая себя в нем настолько крепко, что принимается тревожиться из-за своей же тревоги. Он принимает все слишком всерьез, все близко к сердцу — что бы не выкинула жизнь. Джисон чувствительный и ранимый, воспринимающий тяжесть жизни так, что она порой кажется тяжелее своего веса. Джисон боится жизни. Минхо же из тех, кого называют флегматиками. Ему не безразлично все, но он умеет воспринимать жизнь легко и спокойно, но умеет бороться. Про Минхо нельзя сказать, что он боится жизни как Джисон. Скорее наоборот — жизнь боится его. Они оба были потеряны, будто оставлены без чего-то важного, почти что базового. Они пошли наугад, и жили буквально на ощупь. Минхо быстро научился справляться со своими эмоциями. Прочитал много книг по маркетингу, разобрался в себе, расставил приоритеты и принципы, научился равнодушию, точности и твердости. Быстро сориентировался в жизни. С Джисоном же дело обстояло иначе. Он, будучи чувствительным и эмоциональным, растерялся совсем. Возбужденный быстрой сменой обстановки и обеспокоенный собственной растерянностью и неуверенностью, он стал расточать свое внимание на самые различные занятия; и было непонятно — то ли он хотел загрузить себя лишней работой, заглушая мысли, то ли искал себе занятие по душе. Он не мог сосредоточиться на чем-то одном, отдавая все силы на учебу, не прислушивался к своему состоянию. Он ничего не успевал, работал, не отдавая себе отчета, и неимоверно уставал. Минхо же был рядом всегда. Он поддерживал Джисона, постоянно говорил ему много слов, буквально заставлял отдыхать и даже пытался внушением подействовать на него. Но Джисон не слушал Минхо. Никогда не жаловался и не принимал поддержку. Не принимал ничего, и тем более свои чувства к Минхо, когда они проявились. Он просто регулярно кричал в пустоту, а потом утыкался Ли в грудь и плакал, плакал, пока не засыпал. Минхо уже понимал — говорить что-то бесполезно, и просто гладил его, сжимая в объятьях. Минхо хотелось закурить периодически — Джисон реально выматывал. Но он держался, склеивая себя самостоятельно. Понимал, что нельзя быть слабым сейчас, когда Джисон — его единственное, по-настоящему дорогое и любимое сокровище — вот-вот сгорал. Минхо все понимал, и всегда при возможности тянул за ниточки-просветы, маленькие лучики, приносившие Джисону радость. Он действительно держал его в этом мире. Минхо тогда тоже почувствовал тягу к Джисону и, складывая все в своей голове, адекватно принял ее, в отличие от Хана. Так или иначе, они держались на плаву и просто не позволяли друг другу захлебнуться. Так они жили со всеми проблемами, но вместе, будто в обнимку на холодном балконе, на который их выставила жизнь. Пока Джисон не пришел с очередных курсов, совершенно убитый и уставший, заявляя Минхо, что он бросил их. А тот понял — выгорание настигло. Хан бросал все свои занятия одно за другим, теряя себя с каждым из них. Последней каплей стала работа — единственный способ заработка, и Минхо понял, что теперь с ним можно говорить, и он услышит. Однако разговор не выходил. Минхо кидал ему фразы, а Джисон не откликался. Будто не слышал, снова не слышал. Джисон так беспокоил, он казался совершенно беспомощным, особенно когда безуспешно пытался скрыть свое состояние. Минхо так хотелось прижать его к себе, снова гладить, гладить, лишь бы тот не тревожился. — Я… Нет, Минхо, все нормально, — голос Джисона дрожал, он выдавал себя уже абсолютно всем, но все равно упрямился. — Джисон, ненормально. Ты хоть сам слышишь как звучит твой голос? Тебе не нужно так сильно загружать себя, ты слышишь? Подумай про свою цель, сейчас. Что для тебя важнее всего в жизни? Джисон действительно задумался. Он не понимал себя, видел лишь, что запутан. — Нужно было прислушиваться к себе все то время, что ты тратил на непонятные занятия. Пожалуйста, что тебе важнее, Джисон? — Минхо позволил себе продвигаться дальше. — Я… я не знаю, Минхо, — тихий шепот его врезался в уши громом. — Не знаю. — Ты знаешь, что тебе не обязательно тратить все свои силы на то, что тебе не нравится? — Но ведь… я просто не знаю, что мне делать... — Сони, если ты будешь делать все одновременно, да и вообще просто перегружать себя, ты не поймешь, нравится тебе это или нет. Ты выгорел, Джисон, поэтому просто не можешь почувствовать. Еще раз говорю — прислушайся к себе. Ты должен оставить себе свободное время — оно дает возможность увлечься чем-то, что будет тебе нравиться. Забивать свое время до усталости и отдавать свои ресурсы тому, чего тебе не хочется — это неправильный путь. Джисон слушал молча, но Минхо видел, как он с жадностью принимал каждое слово: теперь он был растерян и подавлен и давал Минхо шанс образумить его, натолкнуть на путь. — Тебе стоит быть более открытым. Размой все ненужное, убери на дальний план. И если ты не видишь цели, просто расслабься. Ее нужно почувствовать, — Минхо воодушевился. Джисон начал прислушиваться к нему! — Нужно уметь ставить точки и опускать пустяки. Самосовершенствование — это не то развитие, которое ты себе представляешь. Ты зациклился на том, что тебе не так важно, на том, что надо оставить на то время, когда ты окончательно разберешься в себе. Не надо внушать себе нормальность своего состояния! Я понимаю, что ты говоришь так и мне, и себе, но ведь ты сам понимаешь, что это не так, ты же видишь! Не надо пытаться улыбку давить, ведь так ты делаешь хуже только себе. Завтра будет лучше, Джисон. Всегда лучше, если ты стремишься к самосовершенствованию. Забудь про все, что тебе не нужно. Если ты не сможешь найти себе занятие по душе, не беспокойся об этом. Я буду рядом, я смогу обеспечить нас. А ты думай о себе. Джисон молчал. Возможно, он переваривал в голове монолог Минхо, а может посчитал глупостью и не хотел отвечать. Ли понимал, что сказал еще не все, но в голову больше ничего не приходило. Минхо взялся самостоятельно вытащить парня из начальных стадий депрессии, из эмоциональной западни. Он чувствовал, что недостаточно силен для этого, но знал, что Джисон достаточно податлив. К тому же легко было предположить, что человек, выгоревший, так и не получивший того, за что боролся, будет слушать теперь в поисках еще одного решения. Они просидели так минут пять. А после Джисон встал, как-то неловко потянулся к Минхо, но сразу же отпрянул. — Завтра поедем в парк, — сказал и ушел. А Минхо еще сидел и думал. Впервые думал не о состоянии Джисона, а о своих чувствах к нему. Что-то, что заставляло его трепетать и покрываться мурашками, проявилось тогда, когда Джисон, наверное, сделал попытку обнять его. Впервые так, не в слезах и в истерике, а, можно сказать, в трезвом состоянии. Он думал о том, что любит его, любит, но он точно не будет тревожить этим Хана. Для начала его надо вытащить. В парке Джисон впервые улыбнулся. Впервые за много месяцев. Минхо тогда так радовался, что заобнимал Джисона до смущения. Они не разговаривали о вчерашнем, и каждый думал по-своему и о своем, но каждый ощущал пробуждение, проблеск. Как будто живая душа в мертвом городе. Два дня Джисон ходил только на пары, был мрачнее тучи, размышляя. Минхо он пугал, но он решил не трогать Хана до поры до времени. На третий день он проспал. А на обеспокоенный вопрос Минхо он ответил, что просто следует его советам. На четвертый день Джисон с улыбкой пришел в универ, а на пятый взял больничный и отправился отдыхать. Минхо ему не мешал, был только рад, хотя немного беспокоился. Неделю Хан провел в раздумьях. Гулял по городу, съездил к родителям, отоспался дома, но лишь только сильнее опечалился. Он больше не кричал и не плакал, расслабился, но ужасно о чем-то переживал. А Минхо просто был рядом. Еще через неделю Джисон решился поговорить с Минхо. Когда после ужина они присели на кровать друг напротив друга, Джисон сразу выпалил все, что к нему чувствует — долго себя не сдерживал, ведь эмоции он в упряжи держать не умел. А потом внезапно он сказал надломленным голосом что ему нужно подумать, не ошибся ли он. Нужно подумать, не спутал ли он любовь с комфортом, не спутал ли с обычным желанием. Он не доверял своим чувствам, и Минхо понимал, ведь у него были основания. После затяжной эмоциональной ямы вполне вероятно было то, что он просто занимался самовнушением, рассчитывая на любовь. Минхо тогда сказал ему только, что это правильно, что он так думает. Ему действительно нужно подождать с чувствами или чем-то подобным. А через месяц он признал их. Понял, что не ошибся. Понял, что любит и хочет. Долго и чувственно он пересказывал Минхо все, что с ним случилось и что у него на душе, а в конце сделал заключение: — Я думал над твоими словами и понял… Для меня главное — это ты, Минхо. И важнее этого ничего быть не может. Минхо видел, как Джисон менялся. Он радовался за него и ценил каждую его улыбку. А когда узнал о взаимных чувствах, он счастливо расплакался. Для него, сдержанного и обычно равнодушного, это было невероятным потрясением. Это было достойно эмоций и чувств. Он много хвалил Джисона, а тот благодарил и извинялся. Он вылез из своего порочного круга, строго завещая себе не тревожится из-за тревоги, не беспокоиться о беспокойстве и так далее. Тогда они поцеловались, мягко и трепетно, вкладывая все чувства, все волнение и радость в один поцелуй. Джисон был готов довериться Минхо, а тот уже ему доверял. Сегодня Ли рассчитывал сделать Хану приятно. Целуя руки, шею, живот, он незаметно обнажал любимое тело, тысячи раз теряя сознание в мыслях. Он держал Джисоновы белоснежные бедра, волнительно любовался, гладил спину. Подготавливал его тепло и нежно, целуя влажно, и Джисон поддавался. Стонал, выгибался, хватал за плечи Минхо и шептал ему на ухо: «Люблю». Член Минхо мягко входил в Джисона, проезжаясь по простате, и Хан не мог оставить это без внимания. Он ласкал Минхо так, что тот захлебывался, утопая в нежности. Минхо старался для Джисона. Делал все так, как он хотел. Он видел — теперь все будет хорошо. И целовал, целовал, толкаясь в него до звездочек перед глазами. Теперь Хан чувствовал себя всемогущим. Спустя немного времени он начал заниматься творчеством: писал стихи и рисовал; нашел работу по плечу и по вкусу. На Новый год он уговорил Минхо съездить в Норвегию. Потом он поступил в колледж на дизайнера. Казалось бы, жизнь налаживается. Но все в его жизни снова стремительно менялось. Он снова почувствовал некоторую растерянность, но теперь он учился пресекать ее, к тому же рядом был Минхо — его собственный комфорт. Он начал свое саморазвитие: новые ценности, принятие себя. Казалось, он только теперь переживал подростковый возраст, и Минхо рядом с ним казался взрослым и зрелым мужчиной. Вечерами они лежали вместе, разговаривая, и Минхо проводил его через все это. Прояснял его противоречия, связывал цепочки его мыслей между собой. В голове иногда царил кавардак, и у Джисона не всегда получалось формулировать свои мысли, но Минхо всегда помогал ему. Иногда хотелось выразить все одной фразой, и Хан спрашивал: — Минхо, что со мной? А тот отвечал: — Ты просто становишься лучшим собой, детка. И Джисон все понимал и взрослел. А Минхо рядом с ним становился собой.