Семья.
***
Матушка качается в кресло-качалке со своим дитем. Гладит девочку по волосам, закутывая получше в плед, пока та хватает ее за косу и посапывает, шмыгая крохотным носиком. Женщина, видать, ждала кого-то. Мужа своего, например, да сыночка, что бегом направился за ним, теряясь в своих валенках. Не могла она отойти ко сну без них, а то и празднество начать. А малышке, красавице дочке, давно пора спать. Авось начнет капризничать, всякого черта покоя лишать. Не надобно им таких бед. В темную ночь, особенно новогоднюю, надо быть тише. С улыбкой встречать, не гневать богов, да домового. Ему любо видеть в доме мир и покой, ничто не может тревожить ни его, ни членов семьи. Иначе начнется хаос: вещи растеряются, а там, не дай бог, еще какая беда на них нападет. С мыслью об этом, матушка прижимает к себе младшую, чуть нахмурив бровки. Да, за нее она беспокоилась, за метель за окном, за злую снежную бабу… всякими молитвами приходилось отгонять беды. Увы, кроха рождена была слабой, все время болела и ходила с красным носом. Зато сынок, богатырь будущий, здоровый был, как бык. Белобрысый, как и девочка, с широкой лыбой без переднего зуба, глазками свергающимися. Гордились этим мальчиком всей душой. Он, несмотря на возраст, понимал больше всякого взрослого, пускай и творил необъяснимые, для простого народа, вещи. Ах, тепло же было вспоминать, как он прыгал с сшитой матерью игрушкой в руках, говоря, что зубная фея навещала его. У мальчишки душа светлая, а сердце до того огромное, что сумеет найти в нем уголок для каждой оставленной в стороне бедолаги. Такой он был, родненький…
— Мама-мама! Мы пришли! — в дом забегает Тсукаса, занося за порог с собой снег. С его головы валится шапка, что была на размер больше его головы, а щеки так и горели. Таких румяных, наверное, нет у тех же матрешек. Он, стянув перчатки, спешит взять матушку за ее тонкую, изящную кисть, целуя ее крепко. Затем тянется к сестренке, охлаждая ее висок поцелуем холодных губ. Она поморщилась и заулыбалась, словно и не спала вовсе. Ее реснички захлопали, перед глазами замаячила самая яркая в ее жизни звезда… — Там такая высокая елка на площади, ого-го!Можно мне взять Саки с собой, посмотреть на ту красоту? Все зовут ее сказочной! К тому же булочки там свежие, руки не обжигают! Гляди-гляди, на мне нет ожогов! — снова он показывает свои ладошки, на которых стремительно таяли снежинки. Все так и капало на пол, заставляя больше морщиться отца позади, нежели мать. Такой он человек — порядок ценит, чистоту, — Прошу, позволь! Я позабочусь о том, чтобы моя сестренка не простудилась! — Мамочка, пожалуйста! Я оденусь тепло-тепло! Братишка защитит меня от любого кощея! — Саки взбодрилась, осторожно отстраняясь от материнской груди. Двое ангелов, показав ей свои сверкающие очи, стали сводить женщину с ума. Ей было некуда податься, не за что зацепиться. Да и зачем это было? Все дети, пока не пробьют куранты, бегают и веселятся. Негоже детям портить праздник.Матушка вздыхает, прислоняя ко лбу свою ладонь. Вертит головой, одним глазом смотрит на мужа, что только кивал ей. Выбора нет: надо отпустить ненадолго. Ее сердце разобьется, если на ее глазах мерцание звезд просто… исчезнет. Растворится, словно не было в них праздничного духа. Не было того ожидания, с которым Тсукаса, поднявшись с петухами, спешил менять число в календаре на расшатанной табуретке.
— О боги, хорошо-хорошо. Только недалеко и ненадолго, договорились? Мы хотели поиграть на пианино вместе. Нам нужно провожать уходящий год красиво и без сожалений. Чтобы даже… високосный не стал для нас бедой. — Маменька, поцеловав обоих в лоб, спускает с себя дочь. Она, своими короткими, неумелыми ножками, бежит к своим валенкам. Брат ее хватает крохотную шубку, помогая ей просунуть в рукава коротенькие, едва пухленькие ручки. Потом ставит ровно, как солдатика. Вокруг наматывает толстый шарф, шапочку обязательно! И никуда без рукавичек! — Молодцы, умницы! Теперь бегите, а то пропустите все! Времени у вас не так уж и много, помните! — Помним! Увидимся, мам, пап! — машет на прощание дочка, чью улыбку скрывал шарф, но очевидно выдавали щеки. Саки берет брата за руку и покрепче, уходя вслед за ним за дверь. Закрывают ее осторожно, чтоб не хлопнула. Затем проказники переглядываются, хихикают себе, идя по протоптанной папой дорожке. Большая у него нога была, как у медведя! И силища наверняка такая же!Ох, сложно передать словами их любовь к отцу. Кто бы знал, как дети переживают, когда он задерживается на работе. Что только мама их не слышала, связывая им свитера в гостиной: «вдруг его волчок унес?», «что, если папу встретил замерзший Леший?», «снежная баба украла, точно! Сделала из него ледяную статую!». Славная у них детвора. Дружные, любят свою семью и других людей, которые окружают их. Не устанут батька с мамкой благодарить Господа, что тот позволил их детям увидеть этот свет. Что Саки, несмотря на хрупкое, как хрусталь, здоровье, хоть немного, но все-таки веселится, как обычный ребенок со своими мечтами и страхами. И все не без участия ее брата: найдет же силы отогнать любую печаль, а то и отвлечь от боли, пока не поспеют врачи. Соседи не лгут, не берут грех на душу, называя Тсукасу «золотым мальчиком». Дивная женушка, скинув косу с плеч, прикладывает голову к мужской груди. Ее нежность неописуема. И сама она была подобна драгоценному цветку, который не должен был достаться бывшему поэту и драматургу со двора. Так вещала почившая бабушка, царство ей небесное.
— И пусть следующий год станет для нас счастливым, как и все предыдущие. Смотря на Тсукасу, я всегда вспоминаю тебя, милый, — женщина, подняв глаза на мужа, замечает его смущение. То, как глаза его убегают от живописного лика перед ним, а та ели слышно смеется над ним. На носки становится, целует в щеку, в нос, в губы… и все также горячо, с любовью к нему. —… именно то, как ты с цветами всегда стоял у дверей моего музыкального училища. Как ждал конца моих занятий, чтобы заставить меня улыбнуться и увести куда подальше, зная, каким серьезным человеком был мой отец. Какой скверной считалась моя родня. Тсукаса такой же: мир с ног на голову поставит, да сам начнет вертеться, как юла, чтобы сделать чей-то день лучше. Сдержит слово и заставит мрак отступить. Прямо, как сделал ты, когда появился в моей жизни, заставив мою кровь остыть, а сердце остановиться.Мужчина густо краснеет, падая на мягкий стульчик фортепиано. Он, казалось, был готов выпустить свою скупую слезу на волю. Заплакать, как новорожденный. Закричать о своих чувствах, как в молодости, а затем излить их на бумаге, посвящая каждую строку ей, своей музе. Рядом с ним далеко не глупая женщина. Такая чистая и в какой-то степени невинная, в ней нет той желчи, что таилась внутри ее родственников. Она любила искренне. Держала его щеки в ладонях и тянула всегда на себя, как и сейчас. Улыбалась долго и принималась целовать, пока сильная, мужская рука придерживала осиную талию, очень боясь навредить «аленькому цветочку».
