Три полковника и одна проблема

      Что штурман не прикалывался, Мон-Со понял, лишь когда оказался на крохотной кухоньке звездолёта, куда неспящие семнадцать лет забредали периодически в безнадежных попытках из белковой консервы и синтепюрешки изобразить что-то, похожее на нормальную еду. Попытки были обречены изначально: из солёного крахмала и протеинового месива ничего, кроме спорных органолептических качеств и неопределенной консистенции бурды получиться не могло. Хотя Кау-Рук, вроде, умудрялся как-то играться настройками синтезатора и что-то там даже у него порой получалось, что он ел с аппетитом… Но Кау, как комэск теперь понимал, на схожей диете сидел намного дольше остальных, так что успел и навостриться, и притерпеться, и смириться.       — А зачем леденцы? — только и спросил Мон-Со.       Спорить он не собирался: раз Кау пошёл сахар плавить, значит, это надо. Однако знание конечной цели могло помочь.       — Объяснять долго, — хмыкнул штурман и улыбнулся. — А с другой стороны, куда мне спешить? Сейчас расскажу, только температуру выставлю.       — Тогда ещё скажи сразу, зачем мы спёрли у дока этот здоровый флакон для капельницы, — продолжил мысль комэск.       — Потому что мне от леденца требуется прозрачность. Для полной прозрачности нужна глюкоза, точнее, её сироп. Сиропа у нас нет, но есть раствор. Можно, конечно, было пойти сложным путем и гидролизовать крахмал, но мне лень. Поэтому просто уварим раствор для капельницы в десять раз. Останется его совсем чуточка, а больше и не надо, потому что леденец нам нужен всего один. М-м, минуту…       Кау-Рук ненадолго подвис, перенастраивая температуру. Пошуровал в посудине ложкой и многозначительно кивнул.       — Я так себе кондитер, — сообщил серьёзно, — но леденцы варить умею. Так вот, леденцы… Точнее, леденец. Кстати, как тебе твой кристалл с колдунской функцией невидимости?       — Отлично, — признал Мон-Со. — Мы… Сработались.       — Я пообещал всё вернуть. Всерьёз пообещал, — ошарашил заявлением штурман. — Не смотри так! Не всё, неправильно выразился. Только обруч. Кристалл я возвращать не обещал: я же не дурак. Вернуть беллиорцам пустой обруч с единственной функцией — по размеру подгоняться, конечно, можно бы, но… Ребёнка обижать мне как-то не хочется. Тем более, девочку. Тем более, заболтавшую Ильсора до мигрени.       — Ты хочешь подменить камень, — понял комэск. — На конфету?       — Ага. — Кау-Рук смешливо прижмурился. — Ну, где я ещё в кратчайшие сроки замену найду?       — Стекляшку отлить — не вариант? — уточнил Мон-Со.       — Стекло плохо магию держит, — поморщился штурман. — Я же не просто муляж, я функциональный муляж верну.       — А сахар держит магию лучше стекла? Сомнительно…       Комэск чуял дыру в логике и сейчас пытался понять, мерещится ему или нет.       — Сахару её держать особо не надо. Что важно, он нагреется в десять раз слабее, чем должно стекло при плавке. Я, конечно, хвастался, что сложноубиваемый теперь, только оказаться на звезде, даже если это красный карлик, мне бы не хотелось.       — На крови варить собрался, — сообразил, чем должен быть заполнен нарочито замалчиваемый пробел, Мон-Со.       — По факту — да, — кивнул Кау. — Универсальный способ запечатать колдовство. И цвет нужный даст как раз. Только ты больше так не говори: это будет звёздная варка, а на крови — когда с кровной жертвой. Палец там отрубить. Или ногу…       — А жертвенная тогда какая? — обалдел комэск.       — О, жертвенная — это…       Вот теперь Мон-Со окончательно поверил, что в партнёрах у него ходит самая что ни на есть сверхнова. До этого Кау-Рук словно бы немного выпендривался на темы «арзака скину в утилизатор, рука не дрогнет», и прочее «расстрел — так расстрел». Выглядело и звучало это как-то… Не лживо, а будто понарошку. Зато в остальное время штурман как натуральное двойное светило себя вёл: лип тактильно, сиял от возможности кому-то что-то объяснить, притягивал и очаровывал всех, кто ему нравился. Не вязалась картинка одарённого интеллектом обаяшки с тем, как принято сверхнову описывать.       Сейчас паззл сложился. С тем же сияющим видом Кау-Рук старательно расписывал в деталях такую чернуху, которой даже Гван-Ло, древнейший из ныне живущих колдунов, чурался. И не только Гван-Ло. Очень многое новоявленному Достойнейшему из достойнейших три бывших префектуры простили за «Горр-ау». Защита света, ставший общим воинским приветствием боевой клич, провозглашавший истину древнюю, как сама менвитская раса. Кровь менвитская священна, древняя кровь — священна двенадцатикратно. Ток её — пульс звёздного света, гасить который — преступление; звёзды неприкосновенны. Есть законы мирские, но те, чьи вены сияют силой, подсудны лишь таким же, как они сами.       Глядя на штурмана сейчас, Мон-Со не просто верил — чувствовал: законы у него действительно собственные. И живёт он по ним, а не по кодексам, написанным для пыли.       — Ты это всё правда умеешь или только знаешь, как делается? — обречённо спросил он, прерывая вдохновенную лекцию.       — Умею, конечно, — нахохлился Кау. — Ты ещё спроси, кто мне клинок ковал. Мон, я тебе всё прощу, вообще всё, но ты такие вещи всё равно не говори лучше, пожалуйста.       — Понял, принял, — кивнул комэск. — Я не хотел обидеть. Я не знал, что это в Аннайе прямо база какая-то.       — Да не то чтобы база… — Штурман замялся. — Тут, скорее, внутренний этикет. Чего не умеешь, о том и языком трепать нечего. Просто многие считают, что если кровью капнешь — то всё, уже на крови варка и прочая жуткая жуть. Напридумывают страшилок, дилетанты, а честным колдунам потом грызунов в клетках разводить остаётся, вместо того, чтобы вот так сделать.       Подкусил треснувшую губу и сплюнул в сахарное месиво. Масса зашипела и плюнула в ответ — мелкими брызгами и, кажется, искрами. Кау-Рук злобно промял её ложкой и с видом победителя ткнул поалевшую вязкую карамель.       — Вот, — заявил гордо. — Стакан моей крови — это шесть сотен грызунов. Или шестьдесят ищеек, или дюжина скакунов, или шесть арзаков, или два полных менвита, если не добровольно. Добровольно — один менвит. Могу ещё в лягушках или любой другой нетрадиционной живности пересчитать, но там уже дробные числа пойдут.       — По объёмам живность не сходится, даже если с учётом волшебства считать, — нахмурился Мон-Со.       — Там по жизням, — вздохнул штурман. — Отдача волшебства в мёртвую кровь от того, как кто дохнет, разная. Сильно зависит от длительности жизни, разумности и ещё много чего. Даже от личной привязанности. И это средние значения, конечно. Если колдун решит свою любимую ищейку резать — выхлоп будет почти как с менвита. Хотя это отбитым надо совсем, конечно, быть. Традиционно варят на грызунах или мелких змеях, потому что они плодятся быстро и ухода особого не требуют, но оригиналов хватает, к тому же, задачи разные бывают. Я, например, новый фамильный клинок на своей крови закалял, разбавлял её, чтобы на ёмкость для закалки хватило, а так обычно зверьё покрупнее берут и в чистой калят. Там же целую бочку надо.       — И есть отличия по итогу? — против воли заинтересовался комэск.       — Есть, разумеется! — загорелся Кау-Рук, осёкся, смущённо почесал в затылке. — Меня заносит, так что осаживай, не стесняйся. Не стоит страдать и терпеть, Мон. Тебе надо общую лекцию, информацию под конкретный запрос, или ты из вежливости спрашиваешь?       — Конкретный. — Тема была не просто больная — наболевшая. — Наш фамильный меч ушёл отцовской сестре: она старше; мама в род введённая. А новый церемониальный клинок стоит, как… Много. Теперь я даже понимаю, почему. Мне чисто для себя. Отцу уже… Ни к чему.       — Под тебя можно на твоей сделать, — деловито кивнул штурман. — Тут в чём суть: если клинок делать под себя, для личных нужд и своей руки, то лучше собственной крови ничего нет и не будет. Если под целый род в перспективе клинок, то есть, с зачином на фамильный уже, то надо учитывать, насколько разный в этом роду народ. Бывает ведь, что род из десяти человек, по пяти поколениям разбросанных, тогда тоже на своей можно. А если сорок человек младшего поколения, и все от разных родителей… Универсальность в таком случае ценится больше, чем под одного подгонка.       — Обнадёжил, — улыбнулся Мон-Со. — Я сейчас обнаглею вконец, конечно…       — Не говори вслух, — взмолился Кау. — Нутром чую, дурь ляпнешь. Нельзя. Никаких «расплачусь», «отплачу», «буду должен» — не в таких вещах! О таком даже договариваются по письменному шаблону, чтобы ни единого лишнего слова не прозвучало. Солнце моё, ты мне задачу обрисовал конкретно и ясно. Вот и закрыли пока тему до поры, как я тебе смогу лекцию прочесть про все те глубины, в которых не плавают, а сразу тонут. Это не гипноз арзаков, это серьёзно.       — Ты сможешь рассказать? — Комэск едва стойку не сделал. — Не в смысле «сумеешь», тебе прямо можно?       — Я последний, — ровно напомнил штурман. — Это моё знание. Все клятвы давно пали. Выбор лишь за мной. Вот чему на стороне учился — даже намекнуть не сумею. И эта клятва вряд ли на моем веку падёт, там наследников, м-м, рать.       — Красное зеркало умеешь? — наудачу спросил Мон-Со.       Кау замер, страдальчески жмурясь.       — Умеешь, — заключил комэск. — Я всё понял. Забыли об этом.       Штурман с облегчением выдохнул и вернулся к подзабытой карамели.       — Оригинал покажи, — попросил, выманив пальцем послушно потянувшуюся пластичную массу, и заворковал с рубином: — Выходи с креплений, лапушка. Не волнуйся, мы тебе новую основу сделаем — лучше прежней. Без всяких телепаний размерных, только для тебя. Повертись, прелесть. Какой ты красавчик… Ты же не обидишься, что я копию сделаю? Она, конечно, не будет такой замечательной, но нам надо обмануть тех живодеров, что тебя голодом морили. Как они тебя принуждали? Поворачивали? Ага, вижу, вон внутри паза резьба. Да ты бедненький, настрадался… М-м, интересненько, вот это я запомню. Может, пригодится когда — забавное колдовство, серебро по размеру подгоняет, при этом прочим ухищрениям не мешается. А твою способность восхитительную я и так помню, дружочек, как раз сегодня немного с ней игрался. Ну вот, обманка готова.       Мон-Со с интересом осмотрел влетевшую в крепление обруча подделку. Визуальных отличий не нашёл, трогать без разрешения не рискнул.       — Не растает? — уточнил на всякий случай.       — С моей кровью внутри — нет. — Кау-Рук задумчиво покатал над ладонью крохотный шарик излишка сахарной массы, кивнул сам себе и сунул партнёру. — Ешь.       — У меня хвост вырастет? — покорно закинув карамельку в рот, предположил комэск. — Или рога?       — У тебя будет иммунитет, если я рвану, — серьёзно ответил штурман. — Ненадолго, но пережить вспышку хватит. И только у тебя. Я бы рад ещё таких конфет наделать, мне ни сахара, ни крови не жаль, не смотри так. Не выйдет, не смогу. Для всех это будет всего лишь очень на любителя солёная карамель с металлическим привкусом. Дело не в составе, а в получателе. И если уж кто-то, то однозначно — ты.       — Расскажешь мне, когда будешь готов, — помолчав, вздохнул Мон-Со. — Я не стану сам спрашивать, обещаю.       — Чудо ты, — искренне прижмурился Кау. — Я-то готов, но есть сейчас важнее темы и дела. Побольше бы часов в сутках и поменьше шумихи вокруг… Это ждёт, солнце, у нас семнадцать лет полёта впереди. Не до того пока.       В целом, с таким описанием ситуации комэск был полностью согласен. У партнёра скелетов был не просто полный шкаф — натуральное поместье чисто под них было отведено. Заниматься личным знакомством с паноптикумом обстоятельств и фактов жизни штурмана стоило в спокойной обстановке и с полным сосредоточением, а не впопыхах на бегу.       Первоочерёдными задачами сейчас являлись укрепление периметра на время до вылета, форсирование самого вылета и вытекающая из предыдущей необходимость объяснить сматывание удочек с Беллиоры генералу. И все три дела лежали на Кау-Руке, который ещё параллельно беллиорцев окучивал и с арзаками вошкался, не проявляя ни малейших намерений от этого отказываться. Конечно, время резко стало его самым дефицитным ресурсом. А штурман ещё и вписался с разбегу в невозможность игнорировать потребности организма во сне, пище и отдыхе, которыми привык пренебрегать при нужде в дополнительных часах для работы.       — Если ты закончил, — внимательно оглядев вполне чистые рабочие поверхности, проговорил Мон-Со, — предлагаю возвращаться. Лон рекомендовал тебе на ночь приходить прокапываться. У тебя есть ещё планы на вечер?       — Нет. — Кау тоскливо посмотрел на пустой флакон из-под раствора. — Принесёшь мне книжку? Я после капельницы от нашего дока уже не факт, что из палаты до утра выйду.       — Я с тобой посижу, поболтаем, — заверил комэск. — Потом хоть донесу, если нужно будет — ты же не любишь госпиталь. Аллергия на койку, или как ты говорил?       — Чувствую себя ищейкой, — признался штурман, нервно хихикая. — Не нормальной, а декоративной, мелкой такой и страшненькой. Которую в сумочку запихнули, на прививочки отвезли, на лежаночку принесли, а она может только глазюки пучить и трястись. Не скажу, что прямо ужасное чувство, но не слишком приятное.       — Тогда не ищейка, а ранвиш, — хмыкнул Мон-Со. — Такая ушлая меховая колбаса с квадратными ушами, которая при большом везении самостоятельно заводится в доме.       — Ты не похож на человека, который хотел бы держать дома ранвиша, — осторожно заметил Кау.       — Думаю, ранвиши имеют собственное мнение о том, кто хозяин дома, где они заводятся. И не имеют привычки спрашивать нотариального владельца, хочет ли он держать кого-то. Во всяком случае, Тисса точно не спрашивал.       — У тебя ранвиш! — Кау-Рук выглядел очарованным. — Ты даже назвал его! Тисса, подумать только… Какого он цвета?       — Белый, — пожал плечами комэск. — Я всего лишь открыл окно на ночь, а утром у меня на обеденном столе лежал гость. И не проявлял ни малейшего намерения уходить, не позавтракав. После завтрака же он просто решил, что теперь не гость, а сосед. Я как-то постеснялся его разубеждать. Так как он не представился, мне пришлось самому выбрать обращение, и он не возражал против первого же варианта, пришедшего мне в голову, так что — Тисса, как Тисса Ринги.       Штурман хохотал до слёз. Мон-Со даже забеспокоился, когда партнёр от смеха задыхаться начал, но Кау только помахал рукой, вытирая глаза — всё нормально, мол.       — Чем больше узнаю тебя, тем сильнее влепляюсь, — признался беззаботно. — Ты просто сокровище. Тисса Ринги…       — Он хорош, — поддержал взятый Кау-Руком лёгкий тон комэск, подхватил партнёра под руку и ненавязчиво повлёк к выходу. — И не только как для арзака, я хочу сказать.       — Я бы не удивился, если бы ты осознанно завёл ищейку и назвал её… Скажем, Тин-Арг. Но самовольно явившийся ранвиш Тисса находился за пределами моей фантазии.       Штурман продолжил болтать, сделав вид, что не заметил «хитрости», и позволяя утаскивать себя навстречу неминуемым лекции о здоровье, капельнице для здоровья и ощущению полного нездоровья, к которому приводила комбинация капельницы и лекции. Если Мон считал, что это то, что нужно сейчас его партнёру, Кау-Рук был склонен ему довериться. К собственному чувству самосохранения он меньше половины суток назад потерял изрядную часть доверия, притом весьма обоснованно. Здравомыслие Мон-Со же было неколебимо.       — Ты сдаёшься мне, — перекинув штурмана с рук на руки Лон-Гору и вернувшись в палату, когда жутковатые манипуляции с введением игл в сосуды и прочая врачебная часть процесса осталась позади, отметил комэск. — Это вопрос «всё прощу» или…       — Или — на ту часть, что «всё прощу» расходится с «верю тебе больше, чем себе». — Кау-Рук устало зевнул. — Я знаю, что твои действия не причинят мне вреда. Поэтому склонен сдаться твоему решению, как бы мне чего-то ни хотелось или не хотелось, если это не вопрос принципов.       — Настолько уверен во мне? — нахмурился Мон-Со. — Вряд ли. Сомневаешься в себе, скорее.       — Угадал, — кивнул штурман. — Я не доверяю собственным суждениям в том, что касается меня самого. Я думал, что знаю свои… Рефлексы, за неимением лучшего слова. И убедился, что ошибаюсь. Это не значит, что я собираюсь творить глупости им наперекор, потому что то, что я до сих пор жив — доказательство их действенности. Тем не менее, теперь, когда эта действенность под вопросом — и я не знаю, почему… В спорных моментах мне лучше положиться на тебя. Это не перекладывание ответственности: я понимаю, что ты живой человек и можешь ошибаться, как любой из нас. Но я также понимаю, что до тех пор, пока мои неаргументированные порывы и полупроизвольные реакции скомпрометированы, мне лучше бы не доверять им вслепую, как я привык.       — Ты жутко официален. И явно много об этом думал.       — Виноват по всем пунктам, — серьёзно подтвердил Кау-Рук. — Три потока сознания на протяжении шести часов в состоянии, близком к полноценному мозговому штурму. При этом я так и не понял, что именно произошло и продолжает происходить с моей свистящей флягой, хотя пара теорий у меня появилась.       — Ты мне их не расскажешь, — без вопроса сказал комэск.       — Не расскажу. Даже не намекну. Не раньше, чем ты предложишь хоть одно объяснение сам. Я пристрастен и необъективен. Ты — нет, не в этом плане. Я не хочу повлиять на твои суждения. Они могут быть ошибочны, зато они как минимум дадут мне взгляд со стороны. И это способно подтолкнуть нас к нахождению ответа.       — Я не обдумывал вопрос шесть часов даже единственным потоком моего разума, Кау. — Мон-Со неловко отвернулся. — Далеко не твоего гениального разума двойного светила по крови и предрасположенности.       — Если боишься испортить моё мнение о тебе, то вот что я тебе скажу, Мон. — В глазах штурмана при взгляде на партнёра погасли все до единой звёзды лишённых пигмента крапин. — Ты моё солнце, все планеты и бесконечный космос в довесок. Я не стану думать о тебе плохо, даже если проснусь и увижу, как ты примеряешься ножом к моей шее. Нет того, что заставит меня сойти с твоей орбиты, и ни словом, ни делом ты уже не сможешь меня оттолкнуть, даже намеренно.       — Звучит как нездоровая мания, от наличия которой мне неприлично хорошо, — вздохнул комэск. — Ладно… Я тогда сразу признаюсь, что я полный ноль во всех твоих волшебных штучках. Единственное колдовство, которым я владею достаточно давно, чтобы насчёт него выносить суждения, способные сойти за разумные — стандартный гипноз, а им любой нормальный менвит владеет. Поэтому перед тем, как я начну, сгорая от стыда, демонстрировать своему партнёру абсолютную некомпетентность, я хотел бы попросить хоть шанс избежать позора. Лекцию проведёшь?       — Дай конкретный запрос — получишь конкретную выжимку, — кивнул Кау-Рук. — Если меня начнёт заносить, что весьма вероятно, просто затыкай и задавай новый вопрос. И, хотя ты не спрашивал, есть причина, по которой двойные светила не работают преподавателями в общественных учреждениях.       — Начиная выкладывать информацию с реальной самоотдачей, ты почти физически не можешь остановиться сам. Я заметил.       — При этом начинаю вдаваться в подробности и могу съехать весьма далеко от изначальной темы, если меня перетянет ассоциативными связями. Всё так, — подтвердил штурман. — С чего мне начать?       — Начни с начала, — ухмыльнулся Мон-Со. — Затем продолжай. И если не сможешь остановиться сам, когда дойдешь до конца, я помогу тебе с этим. Итак, прежде всего я хочу знать о том, что ты показал мне. Что такое, квазар её поглоти, иерархия вассалитета?       Разговор затянулся далеко за полночь. Импровизированный семинар разогнал в предрассветный час выползший проветрить свою бессонницу Лон-Гор, крайне недовольный двумя нарушителями госпитального режима. Так и не выпертый из палаты Мон-Со без зазрения совести влез на штурманскую койку, утрамбовав владельца поближе к стенке.       — Завтра продолжим, — посулил он. — Точнее, уже сегодня.       Кау-Рук, охрипший изрядно, только кивнул и уткнулся лбом в его плечо.       — Можно завтрак проспать? — уточнил шёпотом.       — Тебе — можно, — согласился комэск. — А вот я на него схожу: не стоит дразнить Баан-Ну. Принесу тебе вкусняшку, так что можешь местными пайками не давиться, как и диетой. С Лоном договорюсь и подробности обговорю. Спи спокойно, звезда моя, ясной ночи.       — Звёздных снов…       Штурман вырубился, не успев привычным клубком свернуться. Мон-Со озадаченно нахмурился, не спеша радоваться. Отсутствие обычной защитной реакции могло быть признаком как полного расслабления, что было очень хорошо, но не слишком вероятно, так и абсолютного истощения — что походило на правду куда больше и являлось опасным. Тем не менее, паниковать особого смысла не имелось: Кау дышал ровно и мирно спал, не демонстрируя никаких сомнительных симптомов. Пожалуй, просто позволить ему отдохнуть было наилучшим решением в текущих обстоятельствах.       Определившись, комэск подтащил Кау поближе к себе, обхватил для надёжности рукой, чтобы иметь возможность следить за его дыханием, и прикрыл глаза. Кау-Руку, звёзды свидетели, нужен был полноценный сон. Сам Мон-Со рассчитывал обойтись несколькими часами полудрёмы.       Утро наступило непозволительно быстро. Комэск, всё время до побудки державшийся дисциплинированно на грани сна, моментально выключил будильник, вылез из кровати и удалился на цыпочках. Кау спал, забавно приоткрыв рот, вытянув одну руку вдоль тела, а вторую уложив на рёбра, и на то, что партнёр пошебуршал прочь, не среагировал. Хотя выглядело это достаточно мирно и безопасно, Мон-Со всё же дошёл до врача — договорился о завтраке, предупредил, что уходит, сообщил, когда примерно должен вернуться, и попросил за штурманом присмотреть вполглаза. Лон-Гор согласился, так что на тренировку для эскадрильи комэск отправился с лёгким сердцем, несмотря на тяжёлую голову.       Гонять зевающих лоботрясов было и на треть не так приятно, как просто валяться в обнимку с Кау. Тем не менее, долг оставался долгом, нести свою службу Мон-Со прекращать не собирался. Что удивлённому его присутствием генералу и сообщил на завтраке, возможно, недостаточно смягчив углы. Расслабился отсутствием необходимости являть собою постоянно пример высшего уровня совместимости, что ли?       — Похоже, ты, Мон-Со, от штурмана решил наглости нацеплять, — мрачно констатировал Баан-Ну. — Ты мне эту идею забудь! Его хорошему учить продолжай, ну или заражать, в подробности лезть не стану. Кау-Руку я некоторые вольности с рук могу спустить: он, всё же, у нас товарищ необычный, со своей спецификой. А с тебя по всей строгости спрошу за обоих! Так что носом мне не верти тут, а то быстро хоть разжалую, хоть выпорю; ни по рангу, ни на ринге тебе со мной ещё долго не тягаться. Что там с нашим штурманом, как он себя чувствует?       — В госпитале с вечера, — собравшись, вернулся в образ исполнительнейшего офицера полковник. — Господин главврач его прокапал, утром он ещё спал, когда я проверял. Сейчас, после завтрака, проведаю его снова. Могу после к вам зайти с докладом, мой генерал.       — Действуйте по обстоятельствам, — смягчился демонстрацией послушания Баан-Ну. — Как всё же не вовремя Кау-Рук подцепил эту беллиорскую хворь. Ты сам-то как, не болеешь?       — Насколько успел объяснить мне Лон-Гор, — осторожно начал вбрасывать заранее оговоренную с врачом легенду Мон-Со, — никто иной из экипажа попросту не имеет шансов заразиться… Этим. Дело в особенностях крови. Кау-Рук — наш единственный восьмилучевой, поэтому только он является уязвимым к заболеванию. Как я понял из объяснений господина доктора, у нас вирусу просто не за что зацепиться. Что-то в Кау-Руке, вероятнее всего, часть крови, что даёт звезднокровым их особенности и вызывает конфликт при переливании, чем-то привлекает местную, хм, заразу. Справедливости ради, она и нашу заразу привлекает…       Врать генералу оказалось несложно. Комэск ожидал худшего, но вчерашний наглядный урок Кау пошёл впрок не хуже лекций. Ни слова поперёк истины, достаточно лишь не называть вещи своими именами.       — Звучит иронично, — заметил Баан-Ну. — Звёздную кровь принято считать сильной. А на деле — ха-ха! — выходит, что они куда слабее, чем презираемая ими пыль.       — Он — не слабее, — стиснув зубы, выдохнул Мон-Со.       — Что? — переспросил генерал.       — Штурман. Не. Слабее, — отчетливо и громко повторил комэск и отвёл взгляд. — Он просто… хрупкий.       — Он хоть раз называл тебя пылью? — не разозлившись возражениям, вдруг поинтересовался Баан-Ну. — До, я хочу сказать — в полёте.       Мон-Со уверенно качнул головой.       — Нет, — твёрдо ответил он. — И никого не назвал бы. Даже арзака, наверное. Обругать — это Кау запросто мог, причём грязно и по факту, сцепились мы с ним тоже не раз. Но не в его характере — словами унизить. Он не такой, как большинство звёздных.       — Пожалуй, — задумчиво протянул генерал. — Пожалуй…       И замолчал надолго. Комэск не стал дожидаться выводов, которые Баан-Ну себе надумает, и отступил. У него ещё Кау с доком, в госпитале застрявшие, некормлены, лоботрясы на лёты не выпнуты, задачи на послеобеденное время не поставлены. Дела-дела, двигаться надо, некогда штаны подле начальства просиживать.       Штурман, сонный, блёклый и измочаленный, словно не дрых остаток ночи у Мон-Со под боком, а на шахтах вкалывал, при виде партнёра с подносом еды аж залучился.       — Лежи пока, — предупредительно посоветовал комэск.       — И так не встану ещё минут десять, меня док чем-то обколол, сказал не подниматься час, — немедля наябедничал Кау-Рук. — А я генеральскую, м-м… В общем, творчество его оцифровал. Вернёшь бумажки владельцу?       — Я думал, ты доспишь, — вздохнул Мон-Со.       — Так без тебя — не то. — Штурман скорчил умилительную гримасу. — Если серьёзно же, когда общая беготня начинается, я спать дальше не могу.       — Небезопасно? — предположил комэск. — Ещё и место не своё.       Угадал. Кау обречённо кивнул и поёрзал. Госпитальная койка ему явно бонусные неудобства обеспечивала.       Мон-Со, партнёра вопреки обещанию из больнички на ночь не покравший, виновато развёл руками. Сперва Лон вместо одного флакона капельницы решил в штурмана едва не тазик всяческой лечебной дряни влить, потом обдолбанный этим коктейлем Кау выглядел нетранспортабельным больше часа, то бледнея, то зеленея, то начиная глаза закатывать и срезаясь на полуслове — выдавать при этом поток информации продолжал исправно, причём. А там уж пришёл док под утро, и валить стало поздно.       Кау-Рук, впрочем, ничего на эту тему не сказал. Лежал тихонько, не моргая и почти не дыша, пока комэск, сверившись с блокнотом, заправлял ферменты и витамины во внутренние капсулы. Потом, тоже молча, без намёка на аппетит жевал завтрак. И смотрел при этом так, что у Мон-Со по спине мурашки бежали. Неотрывно, внимательно и… Очарованно?       — Дыру просверлишь, — не выдержав, буркнул комэск.       — Прости, — немедля отвернулся Кау. — Я только… Неважно. Извини за это.       — Да смотри ты, сколько нужно. Я же так, — пошёл на попятную Мон-Со. — У меня на лице что-то?       — Нет там ничего, — кратко глянув ещё раз, заверил штурман. — Залип я просто. Задумался, м-м. Ты к эскадрилье сейчас?       — Через генерала — к ним, лоботрясам, — кивнул комэск. — До обеда их погоняю.       — Удачи, — слабо улыбнулся Кау-Рук.       Вернулся к расковыриванию содержимого тарелки, только теперь ещё и глаз от неё не поднимал. С видимым усилием проглотил пару ложек, обречённо скривился и оставил попытки втолкнуть в себя ещё хоть немного.       — Похоже, ты спокоен, — заметил Мон-Со, — раз нервного жора нет. Или тошнит?       — Подташнивает, — признался штурман. — Это от лекарств побочка. Скоро пройдёт, тогда и доем.       Прозвучало достаточно обнадёживающе, так что комэск не стал больших подробностей требовать. Обменялся с начинающим на живого походить Кау ещё парой фраз и помчал по делам. Кау-Рук же, даже если и собирался куда-то следом улепетнуть, с воплощением намерения в жизнь опоздал: попался на зубок сразу паре явившихся контролировать состояние нестандартного пациента докторов и был угнан в диагностический блок. Эл-Нар заодно ещё и уроки особого гипноза попросила, а штурман в вещах, касавшихся получения знаний, отказать мог лишь по очень существенным причинам, коих у него не имелось.       Посидев, полежав и постояв во всей аппаратуре, внутри которой его разошедшиеся диагносты видеть желали, и начитав за это время теоретические основы гипнокурса особистов, Кау-Рук решил, что ему за долготерпение и послушание причитается, и вытребовал себе медицинское освидетельствование для генерала с дозволением умеренных физических нагрузок и верификацией собственной безопасности для экипажа. Бумажку удалось вырвать с боем через десяток обещаний, что ямы рыть лопатой на солнцепёке, равно как вертолёт без домкрата поднимать или спринт километровый носиться, штурман не собирается, а отправится исключительно под сторонним присмотром заниматься общественно полезным делом обеспечения безопасности лагеря. В том числе и госпиталя, док! Что подразумевает много тыканья пальцем в электронику и полное отсутствие опасностей для здоровья, да-да.       — Клянись, — в последний момент задержав руку с заветным документом, строго потребовал Лон-Гор. — Я тебя семнадцать лет знаю, язва ты лживая.       — Всё, что я сейчас сказал, правда, — устало повёл тремя пальцами штурман.       — Ха! Ищи дурака. Нормально клянись, паразит звездноглазый!       — Всё, что я сказал в этой беседе, должно соответствовать тому, что ты услышал. Цели запутать тебя я не преследовал. — Кау-Рук с досадой цокнул языком. — Залогом слово моё, кровь моя и звёздный её свет. — Три поочерёдно поднятых пальца вычертили символ вечной змеи. — Доволен теперь?       — Теперь верю, — ухмыльнулся врач и отдал бумаги.       — Я и краткую форму уважаю, — буркнул штурман. — Не проси часто полную, ладно? Она сил жрёт прорву. Если я захочу тебя обмануть, у тебя и сомнений не возникнет в моих словах, чтобы клятву просить, уж поверь. Я тебе сейчас-то поклялся, чтобы ты полный текст звёздной гарантии услышал, раз тебе приспичило его знать. Лжеца можно обмануть только правдой, док; запомни, вдруг пригодится.       — Запомню, — кивнул Лон-Гор. — Прости за попытку. В свою защиту могу сказать, что не знал, можно ли тебе вообще просто так полный текст разглашать. А нам с Эл, похоже, придётся потаскаться по возвращении и на высотах, где очень хищные звёзды горят.       — Я тебе за полёт расскажу столько, что ты сам всех без соли и перца сожрать сумеешь, — посулил Кау-Рук. — Заранее сочувствую тем, кто примет вас за лёгкую добычу. Лон, вы мои друзья. Если нужно что-то, просто скажи.       — Даже притом, что я отказался лезть в твои… Планы? — Врач откашлялся: голос сорвался. — Серьёзно?       — Это разные вещи, которые никак не связаны, — пожал плечами штурман. — Это как… Если бы Эл была против меня, ты перестал бы меня лечить?       Лон-Гор выпрямился, возмущённо сверкнув глазами. Осознал. Кивнул с пониманием.       — Дружба отдельно, остальное отдельно, — протянул он. — Это… Позиция, которой я от тебя не ожидал. Ты, вроде как, склонен валить всё в одну кучу: личные склонности, рабочие отношения, сердечные привязанности.       — Может, внешне это так и выглядит, — хмыкнул Кау-Рук, — но на деле, как видишь, я их всё же развожу.       — Сложно? — с любопытством спросил врач и смешался. — Я только хотел сказать, что… Моё личное очень плотно сплетено с рабочим. Большинство моих друзей — мои коллеги. Вообще все, кроме вас с Моном, потому что вы пациенты. Эл тоже коллега. Я даже не представляю, как нормальные люди держат баланс. Дружеские отношения в коллективе — это удобно, и у нас с Эл тоже никогда не возникало проблем, но с тобой всё пошло ужасно неправильно; я тогда впервые понял, почему не рекомендуется заниматься лечением близких.       — Ты нашёл худшего человека для советов по этому поводу, — фыркнул штурман. — У меня за всю жизнь было пятеро друзей. Из них живы сейчас ты, Мон и Эл. Четвёртого размололо в фарш на моих глазах из-за ошибки пятого, которого я выгородил годом раньше, едва не превратившись в фарш сам. Пятого, собственно, казнили. Поэтому твоё здравое нежелание лезть в мои сомнительные планы, равно как желание держать Эл от них подальше, внушают мне робкий оптимизм.       — Я тебя услышал, — вздохнул Лон-Гор. — Спасибо за понимание.       — Взаимно. — Кау-Рук победно тряхнул заключением. — Ну, солнечного дня, док. Ручки Эл от меня целуй. Я сам уж не полезу: мне исходная форма носа дорога.       — Дорожи ей и дальше, — хмыкнул врач. Посмотрел вслед ускакавшему нарушителю спокойствия и покачал головой. — Негодник…       Штурман же, покинув диагностическое крыло, отправился приводить себя в порядок. Не в палату, само собой, где личных вещей хранился минимум меньше необходимого — что, похоже, стоило уже исправить, а в общую теперь с Моном комнату. Единственное, что Кау-Рук так и не перенёс ещё — книги, и их он планировал сразу на Диавону тащить. Хотя пару томиков чего-нибудь ненапряжного, может, и в палату закинуть бы можно было.       Общий шкаф ужасно расхолаживал. К такому выводу штурман пришёл, выяснив, что одежда, в целом, есть, а надеть нечего. Не в парадном комбезе ведь отправляться по траве на брюхе ползать. Спортивный костюм, на который Кау-Рук рассчитывал мысленно, похоже, нацепил на тренировку и так и не снял, свалив на лёты, Мон. Штурман же с утра был не в том состоянии, чтобы отражать, что на партнёре надето. Водолазки его любимые уже все отправились в стирку, да так оттуда пока и не вернулись. Опять у арзаков сушилка сломалась, что ли? Кошмар какой-то! Накопят снова шмотья, потом всё перепутают — где что и чьё это что-то. Как хорошо в полете было: когда и график пользования стиралкой расписан, и забытый комбез никто не утащит никуда — потому что никому он не сдался, кроме хозяина, а случайно перепутать не выйдет из-за расцветки характерной. Так же, как генерал обожал все оттенки вырвиглазного красного и фиолетового, Мон-Со всю первую половину полёта таскал почти форменного оттенка бордовый с редким переходом на серые спортивные вещи, сменив предпочтения зеркально после восьми лет в космосе. Док предпочитал комбинацию лёгкой в уходе врачебной зелени хиркостюма и светлого верха, который иногда сменял на гражданские комбезы тёплых кофейных тонов. А штурман кутался в три слоя в вариации чёрного и серого, разбавляя их спёртой со склада эскадрильи синей лётной куртяхой, когда с очередного выбрыка организма морозить сильнее обычного начинало. Теперь зато все в форме, официальные до тошноты и до неё же одинаковые. Один Баан-Ну — лучик нестандартного адиго в этом мире стандартизованного обмундирования.       Перерыв шкаф ещё раз и поставив мысленную заметку всё ж таки совершить пару ходок на звездолёт и обратно для циркуляции вещей, Кау-Рук выкопал какое-то убитое трико потемнее, убедился в наличии шнурка на поясе и, довольный, в него и зачехлился. В растянутую шмотку влез бы, в принципе, ещё один Кау-Рук, но второго в хозяйстве не имелось, так что тонуть в одёжке не по размеру штурман остался в гордом одиночестве. Хотя с концами всё равно не притопился — затянул брючины, нацепил вместо водолазки футболку постарее, которую испачкать не жалко, распихал по карманам всё, что надо и не надо, мимоходом глянул в зеркало и довольно хмыкнул. Не костюм, по мерке шитый, но почти прилично вышло. Был ещё вариант утопать в своём спортивном, но его штурман под ночную деятельность приспособил — с регулярными неурочными вылазками это казалось рациональным решением.       Кроссовки, трость, планшетка с бумагами, ручка. Планшет рабочий офицерский — одна штука, непривычно лёгкий без припрятанной под чехлом читалки. На поясе кобура с лучевиком, чип-ключ вертолетный, фляжка с кислючими витаминами. В карманах пара батончиков на перекус, коммуникатор, экстренная аптечка, ножик-мультитул, фонарик. Обруч с фальшивым кристаллом на руке на манер браслета. Всё, что ли? Тогда — вперёд, на поиски его ярчайшего генеральского превосходительства.       Генерал нашёлся быстро, несмотря на то, что по лагерю шарился. Точнее, сперва нашёлся Ильсор, отбивавший поклоны, словно каменный болванчик, а там и громогласное чудовище, зачем-то вползшее в кабину формовщика плитки, обнаружить удалось без труда. Кабина была не слишком вместительной, Баан-Ну желания вылезать не проявлял, а штурман уже отставал неприлично от намеченного с утра графика. Пришлось заскочить на рабочую платформу — в надежде, что генерал от избытка чувств к своему заму лишнюю кнопку не нажмёт и в раствор его не отправит.       — Мой генерал, день ясный, — вежливо постучал в окно кабины Кау-Рук. — А я к вам по делу. Ушёл от наших докторов, и вот он я, как только — так сразу.       — А, штурман, — добродушно пробасил Баан-Ну. — Значит, сбежали из лап, ха-ха, эскулапов.       — Вроде того, — осторожно согласился тот. — Мой генерал, может, стекло опустите? М-м. Вон тот беленький тумблерчик.       — Удачно вы в курсе всей этой машинерии, — усмехнулся генерал. — А я впереди смотрю — как у вертолёта.       — Бывает, — кратко ответствовал Кау-Рук. — Так, мой генерал… Врачебный допуск мой — вам. План работ по укреплению защитных систем, оригинал — вам, копия с подписью — мне, вот ручка. Приказ на начало работ — вам, копия с подписью — мне. И Ильсора тоже мне. Буквально на час-другой в день, мой генерал, он мне нужен как главный технолог.       — Забирайте, — мрачно кивнул Баан-Ну. — Ильсор… Чтоб к обеду вернулся, понял?       — Точно так, мой господин! Буду к обеду! — Арзак отвесил очередной усердный поклон. — Изволите приказать в кабинет его подать или в офицерской?       — Ближе к делу решу, — хмыкнул генерал. — Иди пока и хорошо выполняй, что тебе господин штурман прикажет. А от тебя, мой штурман, я сам знаешь, чего жду. Не тороплю особо, сам решай, когда явиться, но долго не тяни.       — Договорились, — согласился Кау-Рук. — Мне бы ещё буквально день-другой — оклематься окончательно, и мы обязательно продолжим этот разговор.       — Выглядишь ты явно лучше, чем было, — заметил Баан-Ну. — Хотя всё ещё бледный. Ладно, иди уж.       Штурман хотел было отдать честь, вспомнил, что даже шлем не надел, и ограничился взмахом руки, который вполне тянул на достаточно вежливое прощание. Аккуратно слез с платформы, не рискуя прыгать: когда в прошлый раз с сопоставимой высоты сигал, козыряя, звёздным светом державшиеся кости страховала лангета, которой теперь не было. Сломаться практически на ровном месте не хотелось.       — И куда мы идём? — довольно сварливо уточнил Ильсор, как только зона слышимости генерала осталась позади. — У меня дел, по-вашему, нет, как с вами просто так шататься? Я будто не знаю, что вам моё присутствие не сдалось.       — Ваш товарищ выторговал у меня уроки арзакского для вас двоих, — хмыкнул Кау-Рук, — но если вы так резко против моего общества, я настаивать не собираюсь. Минут двадцать рядышком потрётесь и будете вольны бежать обратно к генералу. Ваши блуждания вне лекции покрывать я не стану.       — А про изумруды рассказать?! — немедля припомнил арзак.       — Что может помешать мне совместить эти два занятия? — не понял штурман. — Ланат уверял меня, что вам требуется больше поставить произношение, и ваша память подтверждает его слова. Сам язык вы знаете неплохо — как для мёртвого языка, изученного по письменным текстам. Соответственно, начитывать вам повторы поэтической классики контрпродуктивно. Вам требуется живой диалог с въедливым язвительным собеседником, который не постесняется ткнуть вас носом в неверно использованные обороты и оговорки и попрекнуть акцентом. Такой у вас есть.       Ильсор уже намеревался извиниться, но усмотрел весьма примечательный браслет с красной звёздочкой и немедля передумал. Не-ет! Этому кошаку только слабину покажи — самому мало не покажется. Генерала надул, беллиорцев обул. Ланата очаровал уже. И это без всякого гипноза. Что ж, о вождя арзаков штурману предстояло обломать свои острые зубки, и обаяние ему не поможет. Точно-точно! Ильсор-то помнил, каково оказаться в когтях под прицелом этих же хитро прищуренных глаз, и забывать об этом не собирался.       — Так я за Ланатом тогда? — уточнил вместо извинений арзак. — Куда нам идти?       — Сперва к главному входу, от него вдоль периметра направо. Изнутри, само собой. А сколько вам топать — зависит от того, сколько вы времени на поиски потратите, — хмыкнул Кау-Рук. — Наглядное пособие запасное советую заодно с собой прихватить. Чую я, расставаться со своими камушками в моём присутствии вам не захочется. Хотя, если решите, что демонстрация занятных особенностей местных кристаллов вам не нужна, можете ничего не брать, мне же проще. В общем, всё в ваших руках.       — Понял, — кивнул Ильсор.       И торопливо убежал. Лан, по идее, должен был где-то возле пункта связи обретаться. Запасной изумруд у Ильсора имелся, но демонстрировать его местоположение штурману арзак не хотел: не для того он тайный кармашек к одежде изнутри подшивал, чтобы менвиты о нём узнали, пусть даже менвиты эти — условные союзники.       Озадачив арзака организацией всего, что касалось выполнения штурманских обязательств по отношению к пресловутым арзакам, Кау-Рук довольно ухмыльнулся и двинулся дальше. Список задач за выходные, полные попыток отдохнуть, разросся непростительно, так что штурман намеревался вычеркнуть максимум пунктов мысленного чеклиста за минимальное время. С этой целью все доступные для объединения дела объединялись и тщательно трамбовались в рабочие часы самым компактным образом.       Если проверкой Диавоны штурман планировал заняться само- и единолично, то вот из усиления периметра тайну делать не собирался. Потому счёл допустимым на глазах арзаков некоторыми специфическими фишками чёрных комбезов щегольнуть. К тому же, знать, что кое-что возможно, и уметь это кое-что делать — две разные вещи, так что Кау-Рук никаких прямо уж тайн не выдавал. А коль лидер возможного восстания покорённой расы случайно чего полезного для себя и своего дела подсмотреть всё же сумеет, так штурман получит тогда какую-никакую гарантию небезнадёжности пресловутого восстания. Потому что пока ставить на арзаков против Гван-Ло ничего ценнее ржавого гвоздя он бы не рискнул. А ставить было надо, притом не гвоздь — голову, ещё и не только свою.       Забравшись на внешний склад базы, Кау-Рук приценился к вытащенным со звездолёта запасам, повертел носом, почесал в затылке. Мысленно развернул пару вариантов охранного периметра, сопоставил предстоявшие затраты ресурсов на ожидаемую отдачу. Кивнул сам себе и принялся разорять стеллажи на предмет проволоки и проводов, малоёмких аккумуляторов, переносных генераторов, датчиков движения и прочей мобильной мелочёвки, которую вытащили и установили в спешке на первые пару дней, а потом, нормальный периметр Ранавиру отгрохав, заменили более удобными мощными аналогами. Забив погрузчик доверху, штурман сделал глоток из фляжки с витаминами, закинул в ноги ещё пару банок прозрачного лака и повёз свою добычу на первую точку установки новых внутренних границ.       Ильсор в компании Ланата примчался быстро. Не успел Кау-Рук с часовыми толком поругаться, потрясая приказом с подписью Баан-Ну и выпинывая служивых подальше на время проведения работ — арзаки уже явились. Запыхавшиеся, явно пробежавшиеся. Наличие впридачу к генеральскому приказу генеральского же слуги, со всех ног несущегося к штурману в распоряжение, резко повысило позиции спорные официально второго лица экспедиции, при этом неофициально — опального не пойми кого. Часовые, переглянувшись, покинули пост. Кау-Рук им вслед гаркнул, чтобы возвращались после обеда на позиции, с облегчением выдохнул, огляделся и лёг на землю.       — Ищейки скандальные, — пожаловался, устало жмурясь. — Чтоб их орры грызли. Скучно им стоять тут смену, так решили до меня доколупаться от нечего делать. Вот натравлю на них Мона — будут знать: он им мозг вынет чайной ложечкой в разы надёжнее, чем они мне его сейчас вынести пытались.       — Мой штурман, а ты нам как будешь арзакский ставить? — без приветствия прилез с вопросом Ланат. — В диалоге? Или ещё что-нибудь придумал? Спасибо за шоколадки, кстати. И за краски! И за заживляйку тоже, очень вовремя пришлась. А краски чьи были? Твои? А ты без них как?       — На вопросы, заданные не на арзакском, отвечать сегодня не буду, — каверзно заявил штурман. — Сам тоже сейчас на него перейду, как только правила дообъясню. Значит, так. Все разговоры по мере сил — на арзакском. Если от меня слово незнакомое услышали — повторяете его, как получится. Я переведу и стану его чаще использовать, чтобы оно вам лучше запомнилось. За неправильную речь буду насмехаться. Обижаться на меня можно, даже нужно: негатив в память замечательно въедается. Хамить в ответ не советую. Исправления мои можете принимать к сведению и пытаться говорить чисто. Можете не принимать — эти уроки не мне нужны. Все на всё согласны или есть возражения?       — Согласны, — посмотрев на Ланата, решил Ильсор и поспешил исправиться, перейдя на арзакский. — Агирии.       — «Агирии!» — передразнил штурман. — А-ги-ер-и. Агиер’и.       — Агиер’и, — эхом отозвались новоявленные ученики.       Так и пошло дальше. Кау-Рук, устанавливая череду портативных генераторов от поста часовых и запитывая с них обслуживание «линии предупреждения», успевал контролировать урок, чтобы не быть тем, кто говорит больше всех — несмотря на то, что обещанную информацию об изумрудах выдавал. Замолкал часто, отвечал исключительно на поставленные вопросы, не развивая тему без новой наводящей тирады. Постоянно поправлял грубое звучание, нарочито тянул и округлял звуки, резал слова, придыхал и выпевал, демонстративно выпячивая отличия от более сплетённой воедино, но не журчаще-щебечущей, а скорее шипяще-мурлычущей менвитской манеры речи. Чириканье навязавшихся ученичков резало штурману ухо, напоминало лишний раз о том, что забыть не вышло, несмотря на все усилия, бередило навечно засевшую внутри занозу сомнений.       Убийство друга по неосторожности — предательство или нет? А покрывательство такого несостоявшегося лишь чудом убийцы? Что должно быть важнее, долг службы или долг дружбы? Если спас будущего убийцу, лежит ли на тебе вина за его совершённое после убийство? А ответственность?       Ответов на вопросы самостоятельно Кау-Рук так и не нашёл. Спрятал по итогу моральные дилеммы в дальний ящик сознания, запер его покрепче и старался в ту сторону даже не смотреть. Все воспоминания о двух людях, что когда-то делали его жизнь менее невыносимой, давно покрылись пылью. Из них троих он всегда был самым невезучим, становясь из-за этого частенько мишенью беззлобных подколок, и рисковал жизнью чаще в разы, но всё же пережил обоих шутников…       — Эрем-альди, — резко исправил Кау-Рук, заставляя себя вынырнуть из мрачных размышлений. — Эмер’иль — изумруд. «Зелёная красота». Эремаль — берилл, это все разновидности данного минерала, не только изумруд.       Объяснять ещё и тонкости различия силикатов в его планы не входило, так что штурман продолжил объяснять, как именно гексагональные сингонии кристаллической решётки преломляют колдовство. Учитывая, что это даже сами менвиты не изучали толком, исследуя больше эмпирически свойства, нежели вдаваясь в теорию происходящего, помощь наглядного пособия была весьма кстати.       — Красиво! — восхитился Ланат.       Залюбовавшись лучом, с ладони Кау-Рука бившим в изумруд и распадавшимся в нём на быстро угасавшую искристую пыль, забыл, что говорить следует на арзакском. Но, так как комментарий вопросом не являлся, штурман просто промолчал, хотя до этого с самым ехидным видом тянул издевательское «Данэ-эат ан’ртэ-энд’иу» — «отсутствует понимание». Ему самому злой вихрь вспышек уничтоженного плетения красивым не казался совершенно. Как может быть красивым дикий зверь с окровавленной пастью? Что приятного для восприятия в зрелище разрушения чего-то цельного, завершённого, на создание чего пошли время и силы? Тем более — разрушения колдовства, что есть не что иное, как продолжение разума и сердца. Арзаки…       У арзаков вообще отсутствовало чувство понимания магии. Кау-Рук это давно подметил, только оценок факту раньше не давал, теперь же вдруг стало почему-то брезгливо и грустно. Рвутся вот, пыжатся разумные, похожие в целом на менвитов существа сойти за равных. В чём-то догоняют, в чём-то, может, даже превосходят. При этом такого важного, необходимого для цельности фрагмента, как волшебство, лишены. Только со стороны могут глазеть, но ни сами творить, ни даже понять другими творимое не в силах. Как рыбы, перед аквариумом с которыми рисуют, таращатся на картины, на краски, на движения кисти.       Если смески, способные к колдовству, разве что в меньшей мере, Кау-Руком ощущались чуть надколотыми, но узнаваемыми, всё ещё менвитами, то чересчур разбавленные, как бы ни маскировались, с первого взгляда вызывали у него жутковатое чувство неправильности. Сюрреализм во всей красе: смотришь на того, кто выглядит как человек, говорит как человек, двигается тоже нормально, при этом всё в тебе отторгает мысль, что вы с ним, нет, с этим — можете быть одним и тем же. Так птица должна ощущать черепаху. Кто ты? Что ты? Живой ли камень или нечто совсем иное, непонятное и чужеродное настолько, что попросту недоступно для понимания?       Арзаки были там, за стеклом аквариума. Магия не текла в их крови, не вырывалась из груди неудержимой волной, не грела им кончики пальцев, не ерошила волосы порывами почти материального ветра. Однако даже жалеть их, пусть и с ноткой брезгливости, как жалеют калек, не выходило. Не надколотые менвиты, а цельные чужаки. Отталкивающие внешней схожестью как раз, наверное… М-м!       — Мой штурман, ты как?! — Ланат подскочил вплотную, почти схватил за плечо.       — Данэат ан’ртэнд’иу, — выдохнул Кау-Рук. От попытки прикоснуться он шарахнулся быстрее и куда более рьяно, чем от удара током, вздыбившего наэлектризовавшиеся волосы. Обожжённая ладонь от движения заныла сильнее; штурман с досадой осмотрел входную точку, на которой уже вспухал волдырь, и поморщился.       — Вы же не задели, — пробормотал растерянно Ильсор. — Я сам видел, не задевали точно.       — Дугу замкнуло. Я был слишком близко, — поняв, что урок на сегодня окончен, так как обучаемые вряд ли смогут собраться с мыслями теперь, объяснил штурман, осторожно коснулся пострадавшего плеча. — Повезло, что шарахнуло только по руке, с ладони до лопатки, а не через внутренние органы.       — Там ещё с локоть расстояние было! — заспорил Ланат. — Что? Я связист, я умею с проводами работать.       — Магия, — хмыкнул Кау-Рук. — Это тоже энергия, чтоб вы знали. Я колдовал, поэтому рядом со мной образовалось, м-м… Поле проводимости, назовём это так. Если обычный воздух условно сравнить с дистиллированной водой в этом плане, то вокруг меня был раствор электролита. Не сильно насыщенный, потому что я чуть ли не фокусы показывал, но и этого хватило. Когда творится настоящее колдовство, обычно начинаются грозы, молнии десятками за раз шарахают. И их не сами колдуны эпичности момента ради над собой создают. Всё дело в том, что магия над колдуном, м-м, «кипит», что ли. И образует закрученный восходящий поток. В том числе и воздушный, потому что волшебство отчасти материально. Под действием такого потока грозовое облако формируется из обычного по стандартному механизм-м…       Рот прихлопнуло тяжёлой ладонью. Узнавание пропустило по позвоночнику волну тепла. Страха не было и до неё, зато почти сразу проросла в груди непрошенная досада: серьёзно, Мон? Немытыми руками? Мог бы хоть попытаться горючку с пальцев оттереть, прежде чем партнёра за лицо трогать, ну.       — Прости, — смущённо шепнул на ухо комэск. — Я забыл. Пока фильтры менял, провонял так, что сам уже не чую.       Кау-Рук устыдился немедля собственной реакции. Подумаешь, нефтепродуктов лизнул чуть. Не ему, ластики с карандашей в офицерской втихую все уже объевшему, на такое жаловаться. И уж точно не за такое нужно по мозгам насильственным ментальным контактом шарахать. Хотя Мон-Со, кажется, никакого дискомфорта от прямо в разум отправленного возмущения не ощутил. Повезло, конечно.       — А как… Да как?! — едва не оскорблённо взвыл Ильсор. — Эта штуковина же — вот! Откуда невидимость?!       Штурман сообразил, что и сам ведь и впрямь никого не заметил. Конечно, Мон — особый случай, на него сторожкие рефлексы не воют дурниной. Но! Слепнуть-то в его присутствии Кау-Рук не начинал, равно как и глохнуть. Или увидеть, или услышать партнёра должен был. Комэск же словно из ниоткуда прорисовался только что. Не просто невидимость — полная скрытность. Быстро же с кристаллом наладил союзные отношения! Спелись, значит. Камень изголодавшийся особо носом на предложения магической подпитки не вертел, однако такого скоропалительного перехода с закономерных и вполне законных сомнений на абсолютную верность единственному владельцу штурман от рубина не ожидал. Впрочем, Мон-Со был стабилен, словно курс менви к энергокристаллу, и надёжен, как звёздный фамильный клинок. Эти качества обладали бесспорной привлекательностью для тех, кто слишком хорошо знал цену уверенности в завтрашнем дне.       — На сегодня лекция окончена, — не собираясь отвечать арзаку, сообщил комэск. — Теперь живо брысь, вы оба. Кау, звезда моя, ты вот-вот пропустишь время обеда. Это целенаправленно или я угадал и примчался спасать тебя от голода вовремя?       — Ты угадал, — признал штурман. — Как ты меня нашёл вообще?       Мон-Со только плечами пожал.       — Чувствовал, что найду тебя здесь, — легкомысленно выдал он.       — Здесь — в отсутствии любых осмысленных ориентиров, возле случайной точки заграждения? — осведомился Кау-Рук.       — А правда, — нахмурился комэск. — Ну, это было чувство, как внутренний компас. Поэтому я даже не задумался.       Штурман кивнул. У пилотов опытных чувство направления было развито до уровня почти интуитивного знания, куда двигаться, чтобы добраться к цели. Здесь карту видел, тут с высоты подсмотрел, об этом по аналогии догадался… Сознательно не отразил мыслительного процесса, но разум из подсознательного легко черпал, оформляя полупонятные выкладки в чётко ощутимый указатель. Неудивительно, что Мон послушно примагнитившейся внутренней стреле значения не придал и направился, согласно ней, не питая тревог и сомнений. Это являлось нормой, стандартом. Который не должен был сработать с живым прихотливо смещавшимся объектом, однако всё же сработал — по иному принципу.       — В тебе моя кровь, — мягко напомнил штурман. — Неотсечённая. Суть разделённого целого в единстве частей. Ты всегда найдёшь меня — пока будет, кого искать.       — Ты знал, что так будет? — предположил Мон-Со.       Кау-Рук покачал головой.       — Мог бы догадаться, но даже не гадал, — признался честно. — Это был порыв, а не расчёт, Мон. Я почувствовал, что так будет… Правильно. Что нельзя иначе. И сделал. Вот и всё.       Комэск вздохнул и привычным движением прихватил за плечи, повёл следом — словно птица, что пытается крылом другую укрыть.       — Расскажи мне ещё, — попросил негромко. — Расскажи больше. Как ты это чувствуешь? Что ты чувствуешь? Иногда мне чудится, что я почти понимаю. Что я улавливал что-то похожее… Когда-то. Но это как ловить музыку, принесённую ветром. Я не могу разобрать ни слов, ни мелодии толком, только ритм кажется знакомым, только даже его я не могу однозначно опознать.       Втянув носом воздух, автоматически рассортировав за миг в восприятии запахи цветов, травы, земли, горючего, машинного масла и высохшего пота, штурман зацепился за сознание рядом. Не пытаясь искать в нём ничего, распахнул навстречу своё. Зайди — можно, смотри — разрешаю. Ищи, и если найдёшь — забирай, что понравится. Всё, что не закрыто клятвами и обетами наглухо, в твоём распоряжении.       Мон-Со деликатно скользнул в библиотеку. Промерил шагами секции, лаская пальцами мимоходом полки шкафов. Прогладил обложку приглянувшегося тома, бережно придержал толстый корешок, листая страницы. Для самого комэска всё было иначе, иные мыслеобразы меняли иллюзорную реальность ментального пространства до неузнаваемости, но отношение оставалось тем же: неподдельно осторожным, полным опасливой нежности.       За эту нежность, за саму её возможность по отношению к нему, Кау-Рук был готов на всё. Вытряхнуть самое потаённое, запертое, запретное. Он обошёл бы клятвы, невзирая на откаты, отдал всё до донышка, наизнанку бы вывернулся, чтобы ни капли случайно не забыть. Этого не требовалось, хватало его неумелых попыток быть рядом — и незаслуженное тепло щедро лилось на него потоком солнечных лучей.       — Ты это брось, — строго заявил Мон-Со. — Слышишь? Не думай такое. Я с тобой, понял?       Штурман понял. Давно уже понимал. Всё равно не верилось.       — Ещё подвигов трудовых на сегодня напланировал? — уточнил обречённо комэск. — У тебя волосы дыбом до сих пор. Может, отдохнёшь после обеда?       Кау-Рук упрямо нахмурился.       — Понял, — примирительно улыбнулся Мон-Со. — Но к Лону зайдём на минутку — заживляйкой тебя мазнём. И это уже не обсуждается.       На заживляйку штурман безмолвно согласился. Ожоги неприятно припекали; тот, что на лопатке, мок, к нему норовила прилипнуть футболка, и Кау-Рук отчаянно подёргивал плечом, чтобы потом присохшую к ранке ткань не отдирать.       — Потом снова к периметру? Или на звездолёт?       — Периметр, — вслух ответил штурман. — Он срочнее.       — Значит, хочется больше на Диавону, — понял Мон-Со. — Ну так иди тогда к своей прекрасной даме в стальной юбке. Периметром завтра снова займёшься, пока будешь арзаков дрессировать. Сколько ты им занятий обещал?       — Десяток, выходит, — рассеянно припомнил Кау-Рук. — После сегодняшнего — девять осталось.       — Диавону проверять ты их с собой всё равно не потащишь. Прибереги периметр, который показать готов, для занятий, — посоветовал комэск.       Совет был дельный, хоть и заставлял пересмотреть опять график работ, спланированный, похоже, не слишком рационально. Штурман послушно кивнул, куда больше внимания уделяя ощущению горячей ладони на плече, чем всему остальному. Разум, открытый для вторжения, медленно вращал шестерни, способные крутиться со скоростью, от которой материальные их аналоги начали бы плавиться. Кау-Рук, затормозивший нарочно все процессы, кроме единственного потока, да и тот придержавший, чувствовал, как тонет в вязком мареве изобилия ощущений, которые теперь, без спешки обрабатываемые, перегружали с непривычки. Дискомфорта не было, только желание бесконечно смаковать весь распустившийся в полном блистательном великолепии спектр — цветов, запахов, вкусов, касаний.       — На твоей вершине, — хрипло проговорил Мон-Со, — бесспорно, красиво. Но как же там при этом холодно и…       «Одиноко». Это не прозвучало даже в разуме, не говоря уж о том, чтобы рвать воздух болезненно честным словом.       — Я больше не один, — возразил штурман.       — Да.       От обещания, которым на самом деле являлось краткое согласие, прошедший в лёгкие воздух показался упоительно сладким. Кау-Рук шёл, куда вели, ровно размеренно дышал и — никак не мог надышаться.