Синоним счастья

Феликс всегда был для Хёнджина синонимом счастья. Чем-то светлым, милым и, наверное, даже непорочным. С одной стороны, из-за своей природной тактильности, он без проблем позволяет прикасаться к себе, обнимать, ерошить волосы. И всегда отвечает взаимностью. Но с другой — его действия никогда не сквозят двусмысленностью, так что для Хёнджина эти контакты зачастую почти физически болезненны. Ему не по себе всякий раз от собственных мыслей. О том, что он думает о Феликсе не только как о друге. Он даже несколько раз позволял себе коснуться губами его виска или макушки, вдыхая знакомый запах, который никогда ни с чем не спутает и, прикрыв глаза, крепко сжимал челюсти, понимая, что это большее, на что он может рассчитывать. И с другой стороны вездесущий Чанбин. Который считает своим долгом задеть Хёнджина словестно или физически всякий раз, когда тот появляется в поле его зрения. И Хёнджин не стал бы лукавить перед самим собой, что ему это внимание не льстит, однако, к Чанбину ничего, кроме дружеской симпатии не испытывает. В очередной день, занятый типичным расписанием, после общей танцевальной репетиции Хёнджин задерживается в зале для практик. Он часто так делает. Отрабатывает движения, развивает навык в постоянной попытке прыгнуть выше своей головы, потому что всегда упорно стремится к несуществующему идеалу. Чанбин задерживается тоже — иногда он ждёт, чтобы вместе пойти в общагу, если Хёнджин обещает недолго. Чанбин подходит ближе, в глазах — смех и задор, Хёнджин дежурно улыбается в ответ и готовится отражать уже давно привычные шутливые атаки друга. Они с Феликсом тоже так дурачатся. И, возможно, порой Хёнджин позволяет себе в такие моменты чуть сильнее, чем нужно, стиснуть его в объятиях. Он вдруг чувствует, как сильно устал от собственных мыслей, и улыбка сама собой стирается с его лица. Чанбин замечает это и тоже перестаёт улыбаться. Но, должно быть, считывает его смену настроения по-своему, потому что продолжает приближаться, и Хёнджин теряется. Замирает, как вкопанный, и наблюдает за Чанбином во все глаза. А тот тем временем становится серьёзным и каким-то задумчивым. Он смотрит в упор, почти не моргая, и аккуратно берёт Хёнджина за подбородок кончиками пальцев. Чуть разворачивает его лицо к себе, блуждая по нему взглядом. Медленно, с завораживающих лисьих глаз, ниже — к безупречным алым губам. И обратно. И снова к губам. Хёнджин почти не дышит и перестаёт ощущать пространство вокруг. Или себя в пространстве? Он не знает. И совершенно не понимает, что происходит. Хочет, наверное, спросить, и даже приоткрывает губы, делая вдох, но именно в этот момент Чанбин накрывает их своими. Это больше походит не на поцелуй даже, а на просто прикосновение. Мягкое и пронзительное. Выбивающее все мысли из головы. Хёнджин вздрагивает, наконец оживает и отстраняется. Смотрит на Чанбина во все глаза и не находит нужных слов. Он уходит молча, оставляя Чанбина в тишине, наедине с собственными мыслями. Хёнджин идёт в общагу к младшим, потому что больше не знает — куда. Ноги ведут его сами. Тело потряхивает от волнения. Он тормозит ещё у лифта, сминает в раздумьях лямку рюкзака и решает, что туда всё же идти не стоит. Если Ёнбок там — как перед ним держать лицо? Нет, вообще не вариант. Так что он просто слоняется по более менее безлюдным улицам, обедает в крошечном непопулярном кафе и крутит одни и те же мысли по сотому кругу. Вечером их снова собирают на репетицию. Полным ходом идёт подготовка к выступлениям, так что работы сейчас невпроворот. Последний раз они виделись ещё утром, потом Феликс писал — спрашивал, где его носит, но ответа так и не дождался. Ёнбок почти летит ему навстречу со счастливой улыбкой на лице. Хёнджин так сильно любит эту улыбку. Но сейчас не может найти в себе сил улыбнуться в ответ, только кривит лицо в её позорном подобии и Феликс замирает, так и не коснувшись Хёнджина в привычном приветствии. — Что-то случилось? — спрашивает он обеспокоенно, опустив всякие приветствия. — Нет, — Хёнджин коротко мотает головой и врёт: — Голова разболелась. Феликс кивает и остаётся серьёзным до конца репетиции. Хёнджин старается ни с кем не контактировать, он только хочет, чтобы этот день скорее подошёл к концу. На Чанбина он даже не смотрит. Чан чувствует угрюмое настроение ребят и пытается разрядить обстановку шутками, но получается не очень. Ребята покидают студию, но Хёнджин остается, потому что возвращаться в общагу сейчас совсем не хочется. Надо немного разгрузить голову и устаканить собственные мысли. Так что он просто продолжает репетировать. Хёнджин танцует так, как умеет только он. Вкладываясь и отдаваясь танцу на все сто. Но он больше не может. Опустившись на пол, обнимает колени и утыкается в них лицом. Феликс появляется неожиданно и Хёнджин сразу понимает, что он всё видел. Наверняка наблюдал у приоткрытой двери. Феликс подходит сзади, зарывается пальцами в длинные чёрные пряди, аккуратно их перебирает и негромко просит: — Расскажи мне. Он легонько толкает лоб Хёнджина назад, чтобы посмотреть в его глаза. Чтобы Хёнджин чуть откинул голову, прислонившись затылком к бедру и посмотрел на него снизу вверх. И он смотрит. Чувствует, как тяжелеют веки, как неприятно жжёт глаза от усталости. Отвести взгляд не получается. Феликс слишком близко, слишком внимательно смотрит. — Пожалуйста, — Феликс просит снова и закусывает губу, продолжая перебирать пряди, и от этой осторожной ласки что-то внутри начинает трещать по швам. — Он поцеловал меня, — бесцветно произносит Хёнджин и рука Ёнбока замирает в его волосах. Феликс растерянно открывает рот, пытаясь что-то спросить, но губы как будто не слушаются, и он лишь глупо подрагивает ими, хлопая глазами. — Кто? — выдавливает наконец Феликс. И тут же снова: — Кто? Как будто Хёнджин не расслышал или пытается убежать, оставив его без ответа. — Чанбин, — отвечает он и продолжает смотреть снизу вверх. Феликс бездумно переводит взгляд на приоткрытые губы Хёнджина, будто пытается найти там какие-то доказательства. Какие-то улики чужого присутствия или, может, надпись "здесь был Чанбин". Он не знает, но долго разглядывает его губы, нахмурившись, и Хёнджину становится не по себе. Обычно Феликс поддерживает, утешает, вне зависимости от того, какого рода была проблема. Но отчего-то не сейчас. Сейчас ощущение, будто ему самому нужна поддержка. Сердце Хёнджина пропускает удар и ухает куда-то вниз от внезапного горького осознания. Он давно заметил, что Феликс всюду таскается за Чанбином. Трогает его, хвалит, предлагает массаж после очередной изнурительной тренировки. Хёнджин не придавал этому значение, ведь это Феликс — он такой простой и добрый со всеми. Для него весь мир — это одна большая семья. И ему никогда не нужна была причина на проявление этой доброты. Видимо, в данном случае она все же имелась. Хёнджин с силой сжимает челюсти и сглатывает ком в горле, когда Феликс сперва отходит на пару шагов, не разрывая зрительного контакта, а затем и вовсе разворачивается и уходит. Просто молча и ничего не объясняя. Хёнджин жил мыслью, что может оставаться рядом хотя бы как друг. Впрочем, на большее он никогда не рассчитывал. Но теперь кто он для него? Враг? Конкурент? Господи, Чанбин, зачем ты это сделал?.. Домой он возвращается поздно, лишь после того, как обходит все тёмные пустые улочки Сеула неподалёку от общежития. *** У Хёнджина наконец-то выдается выходной и он собирается провести его с пользой. Прогуляться, возможно, посетить выставку, на которую давно хотел попасть. Во всяком случае, если она ещё не закрыта. Нужно какое-то отвлечение. Может, даже попробует сесть за написание лирики. В последнее время она плохо даётся, но теперь, кажется, и не придётся искать вдохновение в книгах и фильмах, — с лихвой хватит личного опыта. В дверь раздаётся стук, и после разрешения Чанбин виновато просовывает в проём голову. — Можем поговорить? — спрашивает тихо и слегка дует губы. Хёнджин кивает и присаживается на край письменного стола, готовый слушать. Потому что говорить ему решительно нечего. Чанбин проходит в комнату и закрывает дверь, затем облокачивается на неё же и тяжело вздыхает. — Я хотел извиниться, — начинает негромко и уточняет, будто Хёнджину нужны пояснения — за что: — за вчерашнее. Не знаю, что на меня нашло. Я тебя напугал? — Немного, — роняет Хёнджин и отводит взгляд. — Я сделал глупость, поддавшись порыву, но хочу до тебя донести, что это ничего не значит. То есть... Ты знаешь, что я люблю тебя. Как друга. И я не хочу, чтобы наши отношения пострадали из-за моего идиотизма. Хёнджин вздыхает с облегчением, ведь меньше всего на свете он хотел стать объектом безответной любви для своего друга — ему слишком хорошо знакомо это чувство. Вчера это беспокоило настолько сильно, что он с трудом себе представлял, как же они дальше будут существовать в одной группе. Но затем Феликс и... Честно, ему уже стало не до Чанбина. Феликс всегда превыше других. Чуть важнее. Чуть дороже. Вообще-то, ни черта не "чуть", но Хёнджин предпочитает не драматизировать хотя бы в этом. — Ты знаешь про Феликса?.. — вдруг спрашивает Хёнджин, и его голос подрагивает от напряжения. Чанбин неловко отводит глаза и делится, как чем-то само собой разумеющимся: — Все знают. Это выбивает воздух из лёгких, потому что, оказывается, один Хёнджин был не в курсе. — Кроме меня, — выдыхает он ошарашенно. — Ты же дальше своего носа ничего не замечаешь, — мягко улыбается Чанбин, но Хёнджин не понимает — почему. Что же здесь такого забавного? — А ты?.. Он тебе признался? — Мне? — Чанбин округляет глаза и тыкает себе пальцем в грудь. Хёнджин неуверенно кивает и нервно колупает ногтем какую-то нашивку на джинсах. — Я просто... Не обижай его, — просит какую-то глупость, не в силах чётко сформулировать мысль. Он просто хочет, чтобы Феликс был счастлив. А с ним или с кем-то ещё — это уже не имеет значения. Ему хочется в это верить. — Боже, Хёнджин, — Чанбин мученически вздыхает, потирая лицо двумя ладонями и заключает: — Какой же ты тугодум. *** Вечером Хёнджин приходит в зал для репетиций, ему тут словно мёдом намазано. Он не включает верхний свет, только зажигает светильник с мягким желтым светом, который стоит тут для прямых эфиров. Сейчас хочется тишины и спокойствия, он даже музыку включать не планирует. Просто подвигается подо что-то, что будет крутиться в его собственной голове, хоть сейчас в ней и крутится отнюдь не музыка. Хёнджин располагается напротив зеркала, уже готовый забыть обо всём на свете и посвятить себя танцу, как на полу вибрирует брошенный рядом с рюкзаком телефон. Хёнджин ещё издалека видит фото Феликса на экране и долетает до него, наверное, за секунду. Хёнджин поднимает трубку и не успевает произнести и слова, как в динамике раздаётся глубокий и... раздражённый? Да, определённо раздражённый голос Феликса. — Ты где? Требовательно и совсем на него не похоже. — Что-то случилось? — обеспокоенно спрашивает Хёнджин. — Где. Ты. — отрывисто и по слогам, как для тупого. — В студии... — растерянно отвечает Хёнджин. Где-то на фоне раздается "я ему не сказал". Хёнджин узнает голос Чанбина и от осознания, что они с Ёнбоком сейчас вместе в их общаге, становится дурно. Феликс сбрасывает вызов, так ничего больше и не сказав, а Хёнджину только и остаётся, что закрыть глаза и осесть на пол. Постараться пережить всё это внутри, чтобы его чувства не навредили команде. Чтобы это никак не влияло на работу. Чан же их всех просто закопает. Хёнджин не знает, сколько проходит времени. Мутные мысли лениво ворочаются в черепной коробке, пока он гипнотизирует стену напротив. Кажется, что проходит совсем немного, когда в студию влетает взъерошенный Феликс. Его губы недовольно поджаты, и весь его вид говорит лишь об одном — он зол. Хёнджин поднимается и делает несколько шагов навстречу. Скорее неосознанно и по привычке. Хочет коснуться, прижать к себе и узнать причину, но вместо этого одёргивает себя и остаётся стоять на месте. — Почему он сделал это? — от злости его голос звучит ещё ниже обычного, и Хёнджина окатывает мурашками. — Я не знаю, — растерянно отвечает Хёнджин и не успевает опомниться, как Феликс в несколько уверенных шагов оказывается рядом, почти вплотную. Снизу вверх заглядывает в его глаза так пытливо, словно готовый ловить в них правду вне зависимости от того, что будет произнесено вслух, и задаёт новый вопрос: — Почему ты ему позволил? — Я не... — осекается, сглатывает ком в горле и продолжает уже увереннее: — Не то чтобы я... Позволял. — Но и против не был? — Феликс продолжает сверлить требовательным взглядом, будто Хёнджин совершил нечто, за что теперь должен раскаяться. — Что? Нет, я просто... — Хёнджин вновь теряется и не понимает, почему Феликс решил выяснять отношения именно с ним. Он ведь только что был с Чанбином, неужели не допросил его? Почему он вообще остался крайним и теперь должен оправдываться? Хёнджин хмурит брови и продолжает уже с лёгким раздражением в голосе: — Я в тот момент вообще не понял, что происходит, ясно? Феликс вздыхает и разворачивается на сто восемьдесят. Накрывает лицо ладонями, трёт глаза и отходит на несколько шагов. Хёнджин наблюдает за ним с сожалением. Его рвёт на части от того, что причиняет боль самому дорогому человеку; от того, что приходится наблюдать, как тот, кого ты так сильно любишь, страдает из-за другого. — Феликс, это ничего не значило, — успокивает Хёнджин. — Он сказал, что это была просто глупость. Что я для него просто друг. — А для тебя? — спрашивает, разворачиваясь, и смотрит покрасневшими глазами. — Разумеется, для меня тоже, — резко выдыхает Хёнджин. — Что это за вопрос вообще? Феликс молчит некоторое время, нервным жестом заправляет выбившиеся из высокого хвостика пряди за уши и спрашивает нечто несусветное: — Как это было? — В каком смысле? — В прямом, — с виду он весь — сплошной оголённый нерв, но говорить отчего-то продолжает вполне уверенно: — Это было здесь? Хёнджин осторожно кивает, толком не понимая, куда ведёт этот странный во всех смыслах диалог. — Покажи, — вдруг просит шёпотом и его губы в этот момент подрагивают от волнения. Хёнджин не способен осознать происходящее, он не думает и ничего не анализирует. Он просто действует, потому что Феликс его попросил. Хёнджин силится вспомнить, как это было с Чанбином. Зачем-то действительно пытается повторить. Приближается медленно, встаёт почти вплотную. Скользит взглядом от глаз до алых фигурных губ, затем снова глаза, и опять — губы. И его накрывает. Уносит куда-то, где он перестаёт быть хозяином собственному телу и разуму. Это ужасно, что он себе позволяет подобное сделать, но ведь Ёнбок попросил сам, верно? Поэтому Хёнджин подхватывает кончиками пальцев его подбородок и чуть приподнимает. Так, чтобы было удобнее... целовать? Сердце колотится, как заведённое, дыхание учащается, и у Хёнджина будто развивается тоннельное зрение: он не способен видеть ничего, кроме этих губ, которые размыкаются и тихо спрашивают, подталкивая: — Что произошло дальше? Это ужасно хотя бы потому, что останется самым прекрасным, самым счастливым моментом за всю его сознательную жизнь, а потом придётся как-то существовать, имея это воспоминание. Продолжать жить, работать, видеться с семьёй и друзьями и делать вид, будто этого не было с ним. С ними. Это не ужасно, это просто кошмар. Но Хёнджин уже не может отступить, это просто невозможно. Так что он шагает в бездну. Делает то, о чём так долго грезил. Гонял в мыслях долгими бессонными ночами. Представлял, упивался снами и просыпался наутро в горьком разочаровании. Он просто делает это. Касается его губ своими. Просто прижимается, как Чанбин, но на самом деле совсем не как Чанбин. Прижимается и стоит так, не в силах пошевелиться, утрамбовывая в памяти эти бесконечные секунды. Хёнджин отстраняется, но глаз не открывает. Он не хочет возвращаться в реальность. И в следующую секунду его уносит обратно, потому что Феликс бесцеремонно хватает его за шею, тянет ниже и вновь прижимается губами. Хёнджин от неожиданности распахивает глаза и пытается отстраниться, но Феликс не позволяет. Утягивает обратно и приоткрывает губы в попытке углубить поцелуй. Хёнджин натурально сходит с ума и не верит, что это происходит на самом деле. Но думать об этом нет никакой возможности, поэтому он просто поддаётся. Закрыв глаза, обнимает за талию и толкает к себе, впечатывая в своё тело. Сминает его губы так отчаянно, что Феликс, должно быть, уже обо всём догадался. О том, что Хёнджин помешан на нём. Хотя Феликс, в общем-то, тоже не отстает. Хёнджин попросту этого не замечает. Как одной рукой крепко стискивают край его футболки. А другой все ещё сжимают шею, впиваясь подушечками пальцев так сильно, что, должно быть, завтра там появятся синяки-точки. Как распалённым языком настойчиво проталкиваются глубже и сталкиваются с его — таким же горячим и жадным. Никто из них никогда бы не ответил на вопрос, сколько это длилось. Бесконечно долго, потому что хотелось наконец добрать всё, чего были лишены по собственной глупости и трусости? Невероятно коротко, потому что всё равно хочется ещё? И теперь губы у обоих красные и припухлые. А с такими лицами вообще лучше никому не попадаться на глаза — не пугать чрезмерным восторгом. Хёнджин гладит Феликса по щеке тыльной стороной ладони. В этом жесте вся нежность, на которую он только способен. Вглядывается в его глаза. И до Хёнджина, наконец-то, доходит. Ёнбок улыбается своей широкой солнечной улыбкой. Довольный. Счастливый, что теперь можно целовать вот так, безнаказанно. И, наверное, всё-таки спасибо Чанбину.