to defile oneself

      — Забери меня отсюда… пожалуйста… — из динамика прерывисто звучит осипший голос. Бомгю трёт глаза, электронные часы у кровати неоновыми цифрами показывают половину третьего. Кай на том конце шумно дышит, почти сливаясь с помехами, а где-то вдалеке звучит музыка, что даже на расстоянии бьёт по ушам грубыми битами.       — Скоро буду.       Он даже одежду не меняет, набрасывает поверх пижамной кофты чёрное пальто и обувается без носков. Кроссовки потом обязательно оставят раны, что будут болеть ещё какое-то время, но это не страшно, так даже лучше, и в последний момент хватает с крючка шарф.       На улице уже слишком сыро и холодно, конец октября заливает город дневными дождями, лишь ночью давая передохнуть от стучащих в симфонии капель. Кое-где горят фонари и разноцветные вывески круглосуточных магазинов, кое-где всё ещё снуют люди, возвращаясь каждый на своё место. Бомгю сворачивает в парк и идёт под светом подвесных гирлянд, что заменяли звёзды каждую хмурую осень и красиво сияли, отражаясь от снега зимой. Сейчас под ногами из-за неосторожности хлюпали лужи, грязными брызгами оседая на голых щиколотках.       Уже будучи на пути к выходу, на одной из лавок под одиноким тусклым фонарём виднеется человек, что скрючился, поджав ноги к животу. Может, он с той же вечеринки, что и Кай? А может, и вовсе сейчас набросится с ножом и продырявит печень, бросив Бомгю истекать горячей кровью. Он смотрит на него издалека, лишь малость опасаясь чужих возможных действий, но всё, что получает, — спящего парня, подложившего под голову потёртую старую куртку.       Бомгю смотрит на него сверху вниз и поджимает губы: он ненавидит такой образ жизни. Когда спишь где придётся, когда напиваешься до чёртиков, когда срываешь голос, подставляясь под чужие руки. Он ненавидит это до желания вырезать слова о презрении у себя на лбу, чтобы тонкие струйки крови застлали его белые глаза. Мать с детства ему говорила, что такие люди — пыль, и считаться с ними не стоит: лишь пройти мимо и дать сгнить в одиночестве. Бомгю сжимает руки в кулаки, оставляя на внутренней стороне налитые красным следы.       Не торопясь, он стягивает со своей шеи шарф, и, подойдя впритык, накрывает им парня. Будто специально делает это грубо и без капли заботы в движениях, старается потревожить чужой сон, чтобы подлецу стало за себя стыдно, но в ответ на всё получает только чуть более нахмуренные брови, прикрытые прядями смоляных волос. Холодными пальцами он убирает чёлку с его лица, заправляя за ухо, и оставляет рядом тёплые перчатки, что всегда делали его карманы слишком пухлыми.       Бомгю надеется, что этот парень доживёт до утра его ничтожными стараниями, и уходит без оглядки. Впереди его ждёт Кай, отчаянно цепляющийся за своего единственного нормального друга, и каждый раз зарекается больше не попадать в ситуации, из которых Бомгю пришлось бы его вытаскивать. Но снова и снова, как прокажённый, оказывается в них.       Снова и снова Бомгю вызывает им такси до обветшалого дома, где они вместе снимают квартиру — пыльную и старую, с облезлой краской и потёртыми оконницами; снова и снова смывает с него остатки ночи, аккуратно касаясь опухшего лица. От Кая в этот раз воняет стойким и крепким одеколоном, а из глаз беспрерывно текут слёзы.       — Он использовал меня, — пьяно всхлипывает Кай, ныряя в пижамную кофту, что Бомгю натягивает на него. — Говорил, что не поступит так же, как все, а по итогу выбросил, как какую-то грязную шлюху! — он кричит, швыряя в стену пачку сигарет, которую мял в руках всё это время, а Бомгю выдыхает — хоть не телефон.       Кай надрывно рыдает ровно до тех пор, пока не оказывается уложен в теплую постель. Усталость и алкоголь берут своё, и он засыпает почти сразу же, бормоча неясные слова благодарности вперемешку с проклятиями, и Бомгю, наконец, получает возможность окончательно вытереть с его лица кривые дорожки слёз.       Он не знает, почему не ненавидит Кая. Ищет в его облике хоть что-то, что вызовет неприязнь, но светлые спутанные волосы, зацелованные губы и отрешённость от моральных принципов щекочут ему лёгкие. Хочется кашлять кровью, лишь бы это чувство навсегда покинуло его грудь, а ещё хочется никогда не видеть Кая идеальным, ведь он и так идеален, только по-своему. У него мягкая и красивая внешность, тёплые руки и понимающий взгляд — с морщинками смеха в уголках карих глаз.       Бомгю поднимает с пола ту самую пачку сигарет и выходит на кухню. С трудом открывает старое окно, что пропускает внутрь холодный воздух даже будучи закрытым, и закуривает, несколько раз чиркая почти умершей зажигалкой. Она отдаёт ему последнюю свою искру и гаснет в этот раз навсегда, и Бомгю смело бросает её в мусорку, выпуская облако пахнущего табаком и цитрусом дыма. Под глазами залегают тени очередного недосыпа, а волосы не мылись уже дня три точно. Он обещает себе исправить это утром, пока Кай ещё будет спать, а потом они разойдутся каждый в свою сторону, обмениваясь сообщениями всё свободное время.       — Он не писал тебе, не извинялся?       Они возвращаются домой вместе, потому что работа Кая заканчивалась вместе с парами Бомгю. Прогуливаются безлюдными тропинками опустевших из-за непогоды парков, оставляют свои мокрые следы на аллее, где весной пышным цветом распускались драгоценные бутоны. Кай отрывает взгляд от оголённых стеблей и вопросительно смотрит на Бомгю, жуя унесённое с работы угощение.       — Ну и глупость ты сейчас сморозил, — он снова откусывает кусочек булки с заварным кремом и жуёт какое-то время. — Такие не пишут после того, как получили желаемое. Напоил, трахнул и прощай. Думаешь, я один такой у него был?       — Ты говорил о любви.       Кай останавливается, опуская голову, и сверлит взглядом свои изношенные ботинки со времён школы. Они подклеены и подшиты уже слишком много раз, а слой защитного крема не спасал от заусенцев дешёвого кожзама. Бомгю поджимает губы и заключает друга в объятия, сердце которого выглядит не лучше этих же ботинок.       — Прости, сказал, не подумав.       Кай в ответ жмётся ближе, натягивая на губы мягкую улыбку и ощущая, как глаза предательски щиплет.       — Не страшно, я же знаю, что ты не со зла, — он сжимает в руке кулёк с недоеденной булкой, отдавая предпочтение ставшему родным парню. — Мне всегда хочется, чтобы меня любили именно той, настоящей любовью, но моё время ещё не пришло, наверное.       Бомгю хотелось бы сказать ему очень многое: и что он достоин того, о чём мечтает, и что всё у него обязательно будет хорошо. Но слова так и остались вертеться на языке, и он только сильнее прижал друга к себе. Кай его молчаливости не возражал, находя её даже нужной.       Продолжая путь по тому парку, где Бомгю шёл ночью, он невольно взглянул на ту самую лавку. Сейчас там не было никого, оставленные вещи тоже исчезли, и он надеялся, что не обнаружит их в мусорке с другой стороны. Кай окидывал его задумчивым взглядом: с утра он не обнаружил на Бомгю излюбленного шарфа, что тот вынес из секонд-хенда, теперь эти странные взгляды на лавку в парке…       — У тебя кто-то появился? — Кай спрашивает это так резко и неожиданно, что Бомгю даже впадает в лёгкий ступор, не зная, как реагировать на такие умозаключения. Светловолосый чуть тушуется от такой реакции: — Я просто спросил, ничего такого…       — Если бы у меня кто-то появился, ты бы узнал об этом первым.       Бомгю звучит слегка обижено, и Кай торопится прикрыть рот рукой, чтобы не взвизгнуть от радости такого уровня доверия. Он несколько раз лепечет «прости» и цепляется за локоть друга, заставляя поторопиться домой, чем вызывает у него улыбку. В их квартире холодно и мрачно, пахнет старым аромадиффузором и утренним кофе, что приходится пить через силу. Но это всё равно лучше, чем быть выброшенным на улицу или жить идеально так, что хочется выть.       Бомгю возвращается к той же лавке поздно ночью, когда Кай уже спит, а парк освещается тусклыми фонарями. Он оставляет там термос с ещё горячим молочным чаем и кулёк с булочками, похожими на те, что ел Кай. Окидывает напоследок всё нечитаемым взглядом и уходит, поднимая ворот пальто выше, ведь без шарфа теперь непривычно холодно. Он не хочет думать о причине своих действий и о том, дойдут ли вещи до адресата — ему всё равно.       Его провожает лишь испытующий взгляд тёмных глаз, которые Бомгю наверняка заметил бы, оглянись он по сторонам. Но уже поздно: его спина скрывается в темноте, когда термоса касаются заледеневшие в мандраже руки.

***

      — Прошу, только в этот раз, пошли со мной. С тобой ничего не случится, обещаю, честно-честно.       Взмолился перед ним Кай за несколько дней до празднования Нового года. Он знал, что его друг не любит подобные сборища, но всего один единственный раз можно же? Бомгю тяжело вздыхал, пока Кай, буквально стоя перед ним на коленях, всё просил и просил. Он поднял его за локти и пообещал подумать, по итогу всё же соглашаясь. Один раз беды не принесёт; беда-то и случается всего один раз.       Бомгю не знает, как вышло так, что он столкнулся с этим человеком именно здесь. Он лишь единожды промелькнул рядом, а запах крепких сигарет уже застрял под кожей и начал разъедать тело изнутри. Смутно знакомый облик обдал его спину холодом той самой ночи, прогоняя по телу стадо мурашек, а красивый профиль отозвался в груди сжавшимся в страхе сердцем. Он боялся выдать себя даже мыслями об этом, сильно стискивая в руках пластиковый стакан с недопитым шампанским, и надеялся, что в те разы он так же оставался незаметным.       Парень прошел мимо и даже не оглянулся. Упал в объятия светловолосой девицы и юноши подле неё, так ласково, словно был близок с ними в равной степени. Зато вслед ему смотрел Бомгю, едко и пристально. Проследил, как его руки слегка нервозно касаются девичей талии, словно мандраж не прекращался вот уже несколько дней, пальцы тонкие и длинные, с натянутой поверх бледной кожей.       Их взгляды пересеклись, стоило обмену фальшивыми любезностями закончиться, и оба внутренне оскалили зубы, защищая свои раны и уязвимые места под шеей. Но время шло, а взгляды всё так же скользили по лицам и телам, по тонким губам, что нервозно поджимались, скрывая клыки; по пухлым, что растягивались в улыбке, оголяя острую пару таковых.       Бомгю сглотнул вставший в горле вязкий ком спутанных чувств и первым отвернулся, переключив своё внимание на друга, что уже самозабвенно целовался с крупным, смазливым парнем. Кажется, он уже видел его, заходя в этот притон разврата и алкоголя, прикрытый волшебным празднованием нового года. Он подмигивал и улыбался Каю, соблазнительно потягивался, оголяя чётко очерченный пресс, и манил к себе.       И Кай сбежал, без раздумий вытирая красноватый блеск о чужие губы.       — Это только чтобы подчеркнуть твою красоту, — мягко говорил он, и проходился кисточкой с тинтом по губам Бомгю, усадив того на край ванны. Кай пальцами растушевывал и подтирал края, наносил тинт снова и рассматривал со всех сторон, держа за подбородок. У Бомгю губы — чистая, неомрачённая похотью кровь; у Кая — страсть и подлое желание любить.       Он отворачивается и от него тоже, не желая в очередной раз становиться свидетелем действий отчаявшегося друга. Оглядывается, ищет глазами всё, что угодно, и видит мило подмигивающую ему брюнетку, что двигается в такт музыке, наматывая прядку волос на указательный палец. Она наряжена и разукрашена, на шее и ключицах переливается хайлайтер, а коротенькое платье подчеркивает стройную фигуру. Девушка танцует в окружении подруг, а он сбегает, потому что не хочет.       Хватает оставленный кем-то стакан не то с виски, не то с мешаниной всего и сразу, и залпом заливает в себя. Морщится, когда жидкость обжигает горло до покрасневших глаз и выступивших слёз, зажимает рукой рот, чтобы не выблевать всё обратно. Когда они только пришли, Кай уже подсовывал ему нечто подобное, но то не довело его до внутренней истерики и красных искр перед сильно зажмуренными глазами. Желудок будто пронзили тысячи ножей одновременно, а на лбу выступили капельки холодного пота.       Парень оперся на стену подле стола с напитками. Воду искать было бесполезно, в местах, что подобны этому, и людях она не водится. Вместо неё на каждом шагу спирт, что даёт в голову без лишних эмоций, и те самые люди, что действуют, не прикрываясь чувствами: быстро и больно, отдаваясь на утро саднящими губами и ноющей душой. Бомгю сам не был уверен, что у него имеется та самая душа, ведь будь она у него, то сейчас они с Каем мирно спали бы спина к спине, а не продавали частицы совести за пластиковый стакан с выпивкой и смазливую внешность.       Он не знал, сколько приходил в себя, подпирая стену и считая разноцветные круги перед зажмуренными глазами, но шум вокруг лишь нарастал и давил на уши, от чего было принято решение уйти. Может, и не с самого пиршества, может, и не из этого дома даже. Протирая глаза и переводя дыхание, он не сразу сходит с места, сомневаясь в своей координации. Однако та его не подводит после первых двух шагов и он двигается дальше, по направлению к чуть приоткрытой двери одной из комнат.       Заглядывая, сразу же натыкается на сигаретный дым, чуть сладковатый, пахнущий манго и малиной, за которым следует ядовитый пар.       — Подходи, — обращаются к нему, словно ждали с самого начала. Темноволосый парень смотрит на него через очки, а когда делает затяжку из электронной сигареты, указывает на карты в своей руке: — Играть будешь? Нам как раз нужен ещё один человек.       Брюнет закидывает в карман рубахи электронку и принимается перетасовывать колоду, пока Бомгю нерешительно оглядывает небольшую компанию таких же сбежавших людей. Играть, пусть даже на желание, всяко лучше, чем быть выхваченным из толпы, поэтому он кивает в согласии. Парень, что пригласил его, улыбается и двигается в сторону, уступая место на полу рядом с собой. И стоит только расслабить напряженные плечи, как всё тело вмиг натягивается струной, когда он снова ловит на себе тот самый взгляд. Он сидит почти напротив него в этом кругу незнакомцев и дрожащими пальцами перехватывает зажатую между губами сигарету. Бомгю внутренне содрогается.       Карты поделены, правила определены, желание — очевидно пошлое. Те двое, что останутся в конце партии, и будут его исполнять. Оглядывая присутствующих поверх веера карт, Бомгю не заметил ни намёка на страх, будто все здесь по-своему испорчены и паршивы. Как помойные крысы, что нашли своё пристанище лишь на этом прогнившем корабле.       Он скидывает свои карты третьим по счёту и в тот же момент ему подсовывают ту самую электронку, что он видел в начале. От неё пахнет ягодами, приторными настолько, что сводит скулы, но он всё равно не смеет отказаться. В голове вертится, что это непрямой поцелуй, а на языке оседает сладость. Выдыхая, он снова смотрит на него, что сидит в расслабленной позе, упираясь рукой в пол. В этот раз их взгляды не встречаются, но Бомгю всё равно не может перестать смотреть.       Парень, словно специально, удерживает на себе всё внимание: ведёт другой рукой по оголенной шее вверх, взлохмачивая чёрные волосы на затылке и зачесывая назад чёлку. Его зипка съезжает с одного плеча, оголяя ещё больше кожи, а Бомгю давится синтетическим дымом, умело не подавая виду. Игра продолжается.       Следующее желание банально до чертиков — засосы — но девушки, что, казалось, сгорали заживо от одной лишь мысли, так не считали. Будто давно бушующая между ними страсть получила свой долгожданный выход, вследствие чего на шее одной из них расцвели винные розы. Этот раз тоже был за Бомгю, ведь проиграть он попросту не мог. Нежелание быть запачканным было слишком сильным, а потому под хвалебные оханья со стороны новоиспеченного знакомого, он заканчивал и третью партию, пиковым желанием которой было выйти на балкон без какой-либо одежды.       Однако стоило начаться игре в четвёртый раз, как Бомгю осознал: лучше бы он получил воспаление лёгких в предыдущем раунде. Тот, кто оставался безучастным всё это время, выигрывая одним из первых, сейчас тонул вместе с ним. Стал ли проигрывать Бомгю потому, что не мог отвести глаз от чужих оголившихся рук? Или всё же это карма наказала его за слишком высоко задранный нос в своих умениях? Точного ответа не нашлось, а выкинутая ранее девушкой ставка в виде страстного поцелуя до звёздочек перед глазами зудела под кожей вместе со страхом.       Последняя брошенная карта с его рук — так удачно побитая восьмёрка червей его десяткой.       Но они остались одни, последние в этом раунде. И не важно уже — козырь у него был в начале или в конце — они остались последними вдвоём.       — Ты неплохо шёл, — говорит одолживший ему сигарету парень, опрокидывая в себя дешевый виски, и указывает туда. Правила есть правила, и от них не сбежишь, залив в себя стопку.       Бомгю поднимается слишком уж резко и нервозно, от чего его даже немного ведёт в сторону, а он всё так же сидит, докуривая уже вторую сигарету. Чёрная майка слишком открытая и облегающая, Бомгю запрещает себе смотреть ниже, на грудь и тонкую талию, что стали видны из-за чужого желания выпендриться. Чёрт.       — Ты слишком медленный, — шипит он, снова глядя на него сверху вниз, на что где-то позади раздаётся смешок. Они встречаются взглядами, когда тлеть начинает уже фильтр. Его отбросить — секунда дела, а он и в этом не торопится, чем заставляет закатить глаза и щёлкнуть языком. Бомгю не знает, почему сейчас злится, и почему страх так очевидно пляшет под чужую дудку.       Поднимается он тоже не спеша, вальяжно подходит, пристально вглядываясь в глаза напротив. Бомгю видит в его зрачках своё отражение прежде, чем его грубо хватают за затылок и тянут на себя. Их губы больно ударяются, а чужой язык слишком быстро соприкасается с собственным, вызывая похожий на стон звук. Такой темп слишком резкий для него, слишком влажный и тяжёлый, и он хватается за человека напротив в попытке спастись. Сжимает плечи, поднимается выше, путается пальцами в волосах и чувствует, как его поддерживают за поясницу, вжимая в себя.       Со стороны игроков-зрителей звучали присвистывания: публика получила желаемое сполна. Губы Бомгю старательно терзали, собирая с них сладость и проникая в саму суть, что отдавалось гулким стуком в висках и горечью тех самых сигарет на языке. Дышать становилось всё больнее, а ноги подкашивались, и стоило острым зубам впиться в мягкую плоть, как Бомгю с силой оттолкнул его от себя.       Тяжело дыша и желая выжечь дыру в парне одними лишь глазами, он останавливается на пухлых губах, где ярким цветом оседает его собственная кровь. Она сочится из разодранных трещин, и Бомгю торопится стереть её рукавом под таким же испытующим взором. Для них игра окончена, как минимум карточная.       Он проиграл, стоило только войти в это помещение; проиграл снова, когда позволил пустить себе кровь. Проиграл ещё тогда, в парке, когда поддался собственному интересу, мягким волосам и холодной коже. И было уже слишком поздно куда-либо бежать.       Бомгю не успевает опомниться, как его хватают за руку и резко тянут на выход из комнаты. Этот парень идёт так, словно знает, где их место, где они смогут сбросить с себя страх и сомнения, стереть границы и избавиться от зависимостей. Там не будет разъедающего кожу сигаретного дыма, не будет и самих сигарет, что сжигают огнём разорванные внутренности. Будет лишь могильный холод, который он чувствует, когда его затылок больно припечатывается к стенке.       За долю секунды успевает закрыть ладонью губы, пока в них снова свирепо не впились, из-за чего нависший над ним парень хмуриться. В помещении темно, их нечеткие силуэты освещает лишь пропускающая свет размытая стеклянная дверь. Но и этого достаточно, чтобы рассмотреть замешательство в чужом взгляде.       — Как тебя зовут? — незнакомец наклоняется, игнорируя прикрытый рукой рот, и опаляет дыханием ушную раковину.       Кожа покрывается мурашками когда сразу за этим следует поцелуй, и не один, а целая дорожка, ведущая от виска к шее, скрытой слоем ткани. Он мотает головой в отрицательном жесте, и к его руке, скрывающей губы, прикасаются сначала в поцелуе, а потом и вовсе бережно отнимая ту от лица.       — Ну? — требует он, нежно удерживая ладонь Бомгю в своей, и это полностью идёт в разрез с тем, что было, когда они выполняли желание. Словно перед ним сейчас стоял совершенно другой человек — тот самый, что одиноко спал на сырой лавке.       — Разве это важно? — криво усмехается Бомгю, а парень напротив вопросительно на него смотрит. — Ты ведь просто воспользуешься мной и избавишься, так пойди поищи того, кто хотя бы будет разделять твоё желание.       Он пытается сделать шаг и сбежать, в этот раз домой. Забрать Кая, вырывая его из лап оголодавшего хищника, и дать дёру самому, будто от этого зависела его жизнь. Но ему не дают сдвинуться с места, преграждают путь собственным телом и смотрят почти что сверху вниз, заставляя снова прижаться к стене. Бомгю смотрит тоже, злобно, загнанно, как зверёк, что ещё не бросил попыток вырваться из клетки, и говорит сквозь зубы:       — Отпусти.       — Мне понравился ты, — заключает парень. Он опускается всё ниже, пока Бомгю снова не чувствует его дыхание на своих губах. Хочется ударить наглеца, в конце концов, но чувствуя, как чужие руки опоясывают талию, он и сам льнёт ближе, запутываясь пальцами в его волосах на затылке. Выдыхает, смешивая одно дыхание на двоих, и краем сознания винит в своей слабости алкоголь.       А ещё пришедшую из ниоткуда жалость к тому парню, чьи тонкие плечи он тогда накрывал собственным шарфом. Он уже успел понять, что попался в какой-то момент, что дал себя поймать этому монстру, который сейчас собирался проглотить его целиком. Глаза напротив тёмные и выжидающие, знающие, на кого нападать и чью руку обглодать до кости. Но Бомгю не подозревает, что в его собственных нет никакого сопротивления.       — Бомгю, — всё-таки называется он, и разглядывает ряды пушистых ресниц. Касается ладонью тёплой щеки, поглаживая большим пальцем родинку под глазом, и чувствует удовлетворенную улыбку на его губах. — А ты?       Он называется Ёнджуном быстро так, что Бомгю почти не успевает уловить этот момент. Следом его губы снова беспощадно сминают, отдаваясь слишком необузданному ритму. Ёнджуновы руки теперь смелее исследуют его тело, мнут бока, забираясь под водолазку, и ведут по линии спины. У Бомгю тело отнюдь не такое хрупкое, каким кажется. Ёнджун уверен, что чувствует под подушечками слабо проступающие мышцы, а ещё клетку из рёбер, внутри которой сильно трепыхается сердце-птица.       Их губы размыкаются лишь на мгновение, что дарит ему возможность снять с парня такую мешающую сейчас вещь. Руки Бомгю действуют в одном с ним темпе, стягивая с чужих плеч зипку, за которой следует и майка, от чего щёки тут же заливаются румянцем восхищения. Когда его спину снова вжимают в отдающую морозом стену, с его губ слетает полу-стон. Становится слишком жарко и тесно, влажно и так дурно, что мозг отключается, стоит только прижаться ещё ближе и выдохнуть в удовольствии.       У Бомгю в ушах стоит звон, но не тот, которым сопровождается страсть. Так звучит его сердце, что разлетелось на множество осколков.       Кажется, они делали это на столе, если помутневшее сознание Бомгю правильно определило их местоположение. Его грубо вжимали в края, оставляя на коже синяки, и давили сверху, заставляя размазывать слёзы по поверхности. Что-то разбилось, сброшенное Ёнджуном на пол недостаточно звонко, чтобы оторваться друг от друга хоть на мгновение. Сам Бомгю разбился тоже, вдребезги и тихо, зажав рот рукой, чтобы не привлекать лишнее внимание.       Всё случилось быстро: осело пурпурными ирисами на груди одного и кровавыми нитями на плечах другого. Боль разорвала ему лёгкие и глотку, а ещё ту самую душу, что, оказывается, всё же у него была. Ёнджун вскрыл её осколком собственной, заставляя их остатки слиться воедино.       Пребывая на грани отключки он не чувствует, как Ёнджун, кутая в свою зипку и придерживая за затылок, заставляет его пить воду. Вливает очень осторожно, будто каждая капля на счету, но руки дрожат и это бесит. Чёртов мандраж не унимался уже пол года и он винил во всём отца, что решил покончить с собой в его день рождения.       Винил так же мать, что умерла, только подарив ему жизнь; винил себя, что выжил вместо неё. Взрослея, он понимал, что хорошие дни сочтены, а потому сам стал вырывать надежду из своей жизни, засыпая на коврике в ванной в наркотической лихорадке. Отцу не было дела, приходя домой с работы он сразу же засыпал, оставаясь безучастным к ломке сына в соседней комнате. Он будто ослеп и оглох к нему, избегая разговоров и встречаясь с ним только на могиле жены. Но даже там оба молчали, после уходя каждый в своём направлении.       Позже Ёнджун бросил наркотики, всеми силами пытаясь улучшить себя, а ещё позже — сорвался, ложась в постель с миловидной девушкой. Природа не обделила его внешностью, а потому следующим был парень, что, вроде как, даже признался ему в любви. Но почему-то лишь в процессе, когда стоны заполнили всю комнату, а по виску скатилась капля пота.       — Я так тебя люблю, — сладким голосом извещал он Ёнджуна, зацеловывая его грудь и переплетая пальцы. Парень спускался всё ниже, был податливым и мягким, чтобы после слова любви превратились только в режущее по ушам: — Прошу, только не останавливайся!..       Куда этот парень делся после? А девушка, что так ласково отзывалась о его глазах? А все последующие, что нагло любили его идеальное тело, а не расколотую душу?       Почему он даже имён их не помнил, превращая очередного партнёра в способ выжить? Прожить сегодня и завтра, после обязательно умирая в одиночестве на этом смертном одре.       Не ожидал он только, что первым, кто умрёт, будет отец, а не он сам в очередном припадке. Заходя в квартиру, было уже поздно что-либо делать: тело под потолком повисло безвольной тряпичной куклой. Рой мыслей тогда грозился разорвать его голову изнутри. Парень осел у двери, прижавшись к ней спиной, и уставился на успевший остыть труп. Он ведь должен чувствовать сейчас боль, но она почему-то всё никак не приходила. Только кости сильно ныли, когда два часа спустя он всё-таки поднялся с пола и не обнаружил в квартире даже записки.       После этого инцидента Ёнджун стал слышать всё так, будто каждую ночь не отошедший дух продолжал снова и снова становиться на табурет. Стало невыносимо находиться в том месте, что некогда именовалось домом, и пришлось бежать в истерике, куда глаза глядят. Днём он неизменно будет работать на кухне старой забегаловки, а ночью простужать свои лёгкие сигаретами и сном на лавке, пока однажды его небрежно не накроют тёплым шарфом.       Конечно, он успел разглядеть своего благодетеля, обещая себе, что больше никогда не позволит им пересечься. Но у судьбы на него всегда были свои планы, и она, как самый подлый игрок, столкнула их нос к носу на этой вечеринке. Этого парня хотелось уничтожить, ведь именно такое желание застыло в глазах напротив, когда он согласился переспать с ним?       Ёнджун прикусывает губу: Бомгю действительно хотел быть убит. Он так явно презирал грязь, что даже не заметил, как сам хотел испачкаться, осквернив свою идеальную чистоту. Как прижимал чужое тело ближе к себе, как его глаза закатывались от боли и удовольствия, как ему хотелось кричать, лишаясь голоса. Ёнджун ломался, отдавая ему всё, терзая губы и заламывая руки. Сломался окончательно, когда отдал и свою грязную душу тоже.       — Если бы я сказал, что у меня это впервые… — сухо и полушепотом подаёт голос пришедший в себя Бомгю, чем вырывает из мыслей. Ёнджун вглядывается в его приоткрытые глаза, в которых застыл хрусталь. — Ты был бы осторожнее?       Какое-то время он молчит, лишь зажатую в руке бутылку воды убирает, чтобы стереть дрожащими пальцами кристально чистую слезу с чужой щеки. А ведь Бомгю тоже был чистым до этого момента. Не ходил по лужам, мыл руки с мылом и пил мятный чай по вечерам, и всё для того, чтобы минутами ранее навсегда испачкать себя чужой похотью.       — Нет, — честно признаётся Ёнджун. Бомгю закрывает глаза и отворачивается, а из груди рвутся болезненные рыдания, июльским дождём касаясь его лица.       Ёнджун касается тоже, мягкими губами сцеловывая солёные дорожки слёз. Бомгю рыдает, как ребёнок, что смотрит на свои разбитые колени и залитый кровью счесанный лоб. Кай обещал ему, что не позволит никому тронуть его тело и раздробить в нём все кости до последней, что не даст омрачить сердце. Но сейчас нет рядом Кая, есть только дрожащие руки с шершавыми подушечками на пальцах, обладателя которых он однажды спас.       — Но я останусь, если ты не будешь против, — шепчет Ёнджун, целуя его в макушку. Он борется с желанием оскалить зубы в улыбке и рассмеяться во всё горло с чужого горя, но сворачивает шею собственной боли. Бомгю не отвечает, цепляясь за него руками.       А в груди болит настолько, что вой собственного сердца заставляет прийти в себя. Грязь ощущается физически, и он знает: теперь её не смыть ни одним средством, ведь она осела внутри. Снаружи его кожа всё такая же, разве что разбавлена лиловым букетом полевых цветов, которые Ёнджун спрятал от чужих любопытных глаз. Его плечи всё ещё саднили, рассеченные короткими ногтями Бомгю, но он ими гордился. Словно нити судьбы, они связали их раз и навсегда, затянулись толстым канатом между сердцами над пропастью из предрассудков. Ёнджун приподнимает его за подбородок и снова целует, чувствуя, как ему слабо отвечают.

***

      — Ёнджун? — всхлипывая следующим днём, спрашивает Кай. Он давно прогнил, распавшись на множество частей, но увидев Бомгю таким, казалось, снова почувствовал себя живым. Вцепился в него, влетая в квартиру, сжал в объятиях и осел вместе с ним на пороге, когда из открытой двери холодный воздух прошивал их сердца насквозь. Сейчас же они сидели на кровати, и Кай любящими движениями гладил Бомгю по голове, пока тот отчаянно хватался за ту самую зипку.       — Я знаю его, он странный тип, — вытирает слёзы Кай, и шмыгает носом. — Практически никто с ним не общается, если только дело не в сексе.       — Значит, ты тоже?       — Что? — Кай в недоумении вглядывается в профиль Бомгю, что лежит на его коленях, а когда понимает, то ещё активнее вытирает слёзы. — Нет, нет, что ты, я же не… не сплю со всеми подряд, — его голос становится всё тише.       Бомгю ничего не отвечает, сверля взглядом облезшую со стен краску. Кай сгорает изнутри, всё в нём отдаётся болью не сдержанных обещаний, а вид друга тонким лезвием срезает кожу с его озябшего тела. Кто кем воспользовался больше — так и не было понятно. Может, злодеем был именно Бомгю, что сам тянул руки к неизбежному; а может и вовсе тот парень, что Кая подцепил и увлёк за собой под гильотину сегодняшних рыданий. А может виноваты были в равной степени все, корчась от боли и отравляя собой других.       Кай сильнее обнимает друга, наклоняясь к нему близко-близко, а Бомгю дотягивается чтобы потрепать его светлые пряди. Он не обижается, ни на Кая, ни на того же Ёнджуна, хотя его имя и отдаётся тупой болью в области груди.       «Останусь, если ты не будешь против» — последнее, что он ему сказал. После этого им пришлось покинуть то место, куда ввалилась столь жарко целующаяся пара, что они даже не заметили чужого присутствия. Ёнджун вывел его, крепко держа за руку, помог обуться и надежно завязал вокруг шеи странный колючий шарф. Бомгю до последнего не сводил с него глаз, ждал, что тот скажет хоть что-нибудь, лишь бы разорвать эту тишину. Но он молчал, не пытаясь даже посмотреть в ответ. Бомгю всё сильнее дробило болью рёбра.       Ёнджун прятал его ладонь в своём кармане, когда Бомгю переплел их пальцы, и мандраж чужих рук передался и ему. На улице не было снега, не было праздничных огней и веселья, словно всё случившееся цеплялось друг за друга и было предписано судьбой заранее. Они просто гуляли или же Бомгю неосознанно вёл его домой — не было понятно окончательно, но оказавшись у подъезда Ёнджун отпустил его руку, лишь в самом конце одарив коротким взглядом.       Кай осторожно пригладил его чёлку и крепко обнял. Бомгю был сильным, сильнее него, что снова сдался, упавши под красивое тело того, кто поманил лишь пальцем. Кто после живым и невредимым привёз домой, кто за утро оставил уже три тревожных сообщения. «Всё потом» — сказал Кай себе.

***

      — Почему ты здесь?       Ёнджун останавливается за несколько шагов до той самой лавки, где сейчас сидел Бомгю и бесполезно пытался согреть руки дыханием. С момента их последней встречи на той вечеринке прошло три недели. Он думал, что этот этап уже в прошлом, что такой человек, как Бомгю, не нуждается в нём. Но тот приходил в этот парк каждый день с тех пор, засиживаясь до поздней ночи и возвращаясь в руки Кая ни с чем.       — Сегодня тоже не пришел? — Бомгю только молча мотал головой. Кай вздыхал и помогал ему стянуть куртку. — Ничего, рано или поздно он точно явится, а если нет, уж я-то его найду.       Бомгю поднимается с насиженного места и подходит сам, встаёт почти впритык и расстояния между ними практически не остается. Он заглядывает ему в глаза и видит неподдельный страх. Ёнджун чувствует, как мелко дрожит его душа, становясь компанией для рук, когда Бомгю, наконец, подаёт голос.       — Я хочу, чтобы ты остался.