Увертюра

Людей в театре оказалось достаточно много, чтобы смутить тебя. Изящно одетая по последнему слову моды, ты держала под руку отца. Как статная супружеская пара, вы медленно шли из гардероба по направлению в театральный зал. Холодные колонны, мраморный пол, красные бархатные сидения, хрустальная люстра и тихие разговоры представителей высшего сословия общества: отец только начал выводить тебя «в свет». Здороваясь со всеми, кого он знал, отец продолжал быть верным тебе и не отпускал от себя ни на шаг. Его кроткая улыбка и мудрый взгляд золотых глаз внушали доверие сиюминутное. Чжун Ли мастерски управлял своим телом, превращая каждое движение конечности или мышц лица в отдельное изысканное представление. Люди любовались им, восхищались образованностью. Нервно перешёптывались о том, какая ты у него красавица. Мать?.. Глупый вопрос, не представляющий решительно никакого интереса. Подобными делами многолетней давности не займётся ни один детектив или юрист. Постигнет ли тебя та же участь? — Папенька, — лёгкое, учтивое слово сорвалось с твоих нежных губ. Чжун Ли проникновенно посмотрел на тебя как бы сверху вниз, едва заметно кивнув. Он готов тебя выслушать. — Наша ложа в другой стороне, если судить по надписи в билете. Наигранно улыбнувшись, чтобы изобразить наивного дурака, мужчина стал осторожно разворачиваться и повёл тебя за собой. Судя по всему, он намеренно поступил так, лишь бы услышать твой голос. Ты не знала, что страшнее — когда с тобой разговаривают или когда в ответ раздаётся лишь многозначительная тишина. Однако в театре душевный трепет и ужас куда-то отступили. Ты наивно полагала, что безликая толпа интеллигенции протянет тебе крепкую руку помощи, вызволяя из золотой клетки отцовского обожания? Смешно. Никогда и никого не будет рядом, среди какого большого количества людей ты бы ни находилась. Ты навсегда останешься душевной одиночкой и калекой. — Если тебе никуда больше не надо, то пора занять свои места. Низкий голос отца заставлял внутренне содрогаться, безвольно подчиняться когда бы то ни было. Любое его слово — закон, каждый стук твоего сердца всецело зависел от его желания, а спокойствие сна — от его удовлетворённости. Не каждую ночь тебе позволялось проводить в собственной спальне. Резные ручки изголовья отцовской кровати чётко отпечатались в мышечной памяти от каждого связывания запястий. Чжун Ли велел тебе надеть перчатки для сегодняшнего похода в театр. — Остаёмся, — уверенно проговорила ты. Как бес, ты сидела со стороны левого плеча отца. В ложе, кроме Чжун Ли и тебя, больше никого не было. Другие сидения отделялись от ваших, скрывая присутствие. И лишь гости из партера напротив, пусть и на определённом расстоянии, но могли видеть вас. Как скульптура в музее, ты — с идеальной осанкой, пустым взглядом и лицом, не выражающим никаких эмоций — занимала почётное место возле харизматичного, умного и привлекательного отца. Чжун Ли являлся эталоном красоты для многих дам, не ведающих, что творилось в его уме и сердце. Ты и отец обменялись взглядами, прежде чем торжественно заиграла музыка оркестра, но резкое вступление ничуть не испугало тебя. Хуже голодного и оценивающего взора Чжун Ли, когда он касался твоей талии, не было ничего. Увертюра к опере только начала исполняться. Отец, не моргая и внимательно слушая, проникался звуками инструментов, словно молитвой в храме. Каждая секунда произведения казалась ценной, как сладость твоих дрожащих от испуга губ. Чжун Ли от эстетического удовольствия закрыл глаза, позволив музыке проникнуть в его порочное тело, как он входил в тебя, разрезая душу изнутри. Его рука в чёрной перчатке, инкрустированной ярким кусочком кор ляписа, осторожно легла на твоё бедро. Ты вздрогнула, потому что прикосновение оказалось неожиданным. Отец лишь грубее впился пальцами в тебя, схватив, как хищник добычу. Наедине с тобой Чжун Ли всегда был откровенен, даже когда сам того не желал. Твоё бедро — его фортепиано, и отец только начинал исполнение собственной увертюры, от которой ты никогда не могла увернуться. Цепкие пальцы вонзались, как лезвия, в ногу, а по щекам покатились слёзы. Ты поджала губы, пытаясь изо всех сил сосредоточиться на музыке, но едва ли это удавалось. Подол платья оказался резко поднят, как только Чжун Ли распахнул глаза. Он повернул голову к тебе, заставив тебя снова вздрогнуть, но, как бы ты ни противилась, соединяя и сжимая бёдра, отец всё равно начал трогать тебя там, где никакому родственнику непозволительно. Чёрная перчатка аккуратно лежала на позолоченном подлокотнике. Рука отца ощущалась на молодом горячем теле почти ледяной, как колодезная вода. Чжун Ли подчинил ритм своих пальцев музыкальному произведению, играя в твоём теле симфонию. Намокшие пальцы его издавали бесстыдные звуки, но едва ли они были слышны его чёткому слуху в тот момент. Чжун Ли всецело отдался тем ощущениям, которые его поглотили. Двумя пальцами он заполнил, как ему казалось, дыру в твоей душе, даря тебе «отцовскую любовь». Ногтями ты впилась в подлокотник. Взгляд твой бегал по окружению, и ты мечтала сознанием отправиться куда-то далеко за пределы театра, чтобы забыться и никогда больше не вспоминать происходящее. Но подлый рассудок не покидал тебя, заставляя мучиться дальше. Чжун Ли любил резко ставить философские вопросы, глубоко изучать суть вещей и явлений, медленно и вдумчиво решать проблемы и доводить дело до конца. Задавленная его авторитетом, ты имела мнение лишь в том, в чём тебе позволяли. «Хорошие дочери всегда подчиняются отцу». С противоположной стороны люди в ложах могли заметить происходящее между тобой и отцом в бинокль. Но, пытаясь сохранить свои видимые честь и достоинство, Чжун Ли касался тебя так, чтобы никто не увидел ничего лишнего. Кресло под тобой, благо, не скрипело и не отвлекало гостей от замечательной оперы, исполняемой талантливыми музыкантами. Институт репутации в высшем обществе крайне важен. «Не проси, не жалуйся, ничего не требуй и не унижайся. Всё перечисленное с удовольствием выслушаю я» — наставления отца казались заботливыми и мудрыми, если бы не произносились в пылу противоестественной страсти. Взгляд исподлобья — яркий, золотистый, властный — отпечатался в твоём сознании на долгие годы. Чжун Ли был незабываемым мужчиной, то не отрицала даже ты. Воспоминания обо всём, что он сделал с тобой, останутся на всю жизнь, какой бы долгой она ни была. Но увертюра не спешила заканчиваться. Чжун Ли оттягивал момент завершения, душевно довольствуясь музыкой, а физически — твоим податливым и привыкшим к близости телом. Ты была его. Его дочерью, его любовницей, его подругой. Пальцы отца ощупывали тебя изнутри, изучая в очередной раз, как труп в анатомическом театре. Его короткие ногти царапали тебя лишь слегка, и так, наверное, проявлялась его «отцовская» забота о тебе. Движение за движением прямо в такт исполняемой музыке — отчего Чжун Ли не играет ни на каком инструменте, а лишь имитирует это? О, когда вы вернётесь из оперы, отец поразит тебя такой профессиональной игрой, что ты забудешь как дышать. Может быть, в прямом смысле. Отец знал твои чувствительные точки и нажимал на них, как умелый артист затрагивает с явным толком каждую струну и идеально отыгрывает ноту. Чжун Ли наклонился к тебе, чтобы ты тихо стонала ему на ухо. Для посторонних виделось так, словно ты просто шептала ему что-то, например, даже об опере. На людях он для тебя холодный, строгий «отец». Наедине с тобой он — страстный, любящий «папа». Ты тяжело дышала, покраснев, душой изнемогая от ужаса, который Чжун Ли творил с тобой. Однако с каждым событием вашего спектакля ты привыкала всё больше, падая в омут разврата вместе с отцом. Не по своей воле, конечно же, а измученная многими согрешениями его, забитая в угол его властностью. Ни один мужчина не причинил бы тебе столько зла, сколько собственный отец. Однако размышления о моралях недолго терзали твою бедную голову. Под самозабвенный стон, как под финальный аккорд, завершилось первое ваше с отцом действие на сегодня и наступил антракт. Потерявшаяся в послеоргазменной неге, ты нервно задышала грудью, на которую Чжун Ли кинул быстрый, зверский взгляд, мысленно зажав твой вставший сосок между пальцами. В брюках его было тесно, и лицо его кривилось от сильного желания, но он стойко держался. Дрожа от холода богомерзкой близости, ты устало осматривала сцену и всё ещё пыталась слушать оперу. Чжун Ли надел перчатку, даже не вытерев пальцы ни обо что, и отвернул голову от тебя как будто в пренебрежении. За каждым антрактом затем следует второй акт, но для этого надо сменить декорации.