яре-яре

      «Сегодня день рождения моей женушки»       «Со Чанбин, с днем рождения. Твой подарок в общежитии – это я»              С тех пор, как они с Хенджином съехались, сердце Чанбина не могло найти покоя. Нестабильности сердечному ритму добавляла новая шутка Хенджина, которая жила уже некоторое время. Та самая, о молодоженах. Иногда Чанбин задумывался, не было ли это слишком жестоко со стороны Хенджина — шутить о чем-то таком, прекрасно зная о чувствах Чанбина к нему, но потом одергивал себя — Хенджин никогда не издевался бы над ним подобным образом. Эта шуточка к нему действительно приклеилась, но не потому, что она проникала под кожу Чанбина и цепляла его за истощенные нервы, а потому что нравилась. Самому Хенджину. Потому что она делала его счастливым до крохотных морщинок в уголках улыбающихся глаз.              Но если мысль о браке с Чанбином делала его счастливым, значило ли это, что желание его сердца изменилось..?              Тут стоило притормозить, чтобы не улететь в делулуленд, в котором Чанбин проживал на постоянной основе пару лет назад и из-за которого и решился признаться в любви объекту своих самых тайных грез.              Он вздохнул, пытаясь отогнать мысли, розовые, сладкие и такие же липкие, как и сахарная вата. Он был на пути в их с Хенджин-и гнездышко, которое теперь они делили на двоих. Мог ли Чанбин представить еще пару лет назад, краснея от смущения и от всей души признаваясь Хенджину в любви, а потом получая тихий грустный отказ, что однажды они все равно будут жить вместе, только вдвоем? Что Хенджин застенчиво спросит его, не хочет ли Чанбин быть его соседом, когда стафф предложит им всем разъехаться в квартиры побольше? Мог ли представить, что Хенджини будет декорировать их квартиру, наполняя ее уютом, и в шутку звать Чанбина своей женушкой, совсем не стесняясь того, что это услышат миллионы их поклонников? Мог ли подумать о том, что его дурацкое признание на самом деле ничего не испортит и не оттолкнет Хенджина от него, а только сделает их ближе?              Пусть они живут вместе не как любовники и не настоящие мужья. Пусть лишь как друзья. Феликс в шутку называл их сожительство бостонским браком. Ну и пусть. Чанбин никогда еще не был так счастлив. Его любви хватало им на двоих с головой, и ему достаточно было лишь быть рядом, вращаться вокруг Хенджина, как Земля вокруг Солнца. И Хенджин был на все сто процентов прав в своем Bubble, называя себя подарком для Чанбина.              В мире Чанбина это объективная истина — возвращаться домой к Хенджину и было самым лучшим подарком. На день рождения и в любой другой день, даже самый плохой и непримечательный. И особенно сегодня, когда день был загружен промо альбома: выступлениями, фансайнами, фанколлами. Конечно же, в идеальном мире день рождения Чанбин провел бы дома, поедая с Хенджином с самого утра торт, а потом валяясь на диване и играя в приставку, но у них была работа, обязанности и фанаты, которые были так рады увидеть его в день рождения.              В общем, это был хороший день. Особенный. О лучшем Чанбин и мечтать не смел.              А торт он все-таки тащил домой, чтобы съесть его на ночь глядя вместе с Джинни. Тортик небольшой, но с целой тонной фруктов и ягод — в общем, так, чтобы Хенджин не смог отказаться даже из страха опухнуть на утро. Торт был совсем маленьким… кажется, бинго? Бинто? Бенто? Чанбин плохо разбирался в таких вещах. Но зато он был в форме сердца, а для сердца это все-таки был неплохой размерчик. Именно до такого размера, обливаясь клубничным и вишневым сиропом, распухало в груди сердце Чанбина каждый раз, когда Хенджин смотрел на него с теплом и искрами в темных глазах.              Настанет ли когда-нибудь момент, когда он проснется и осознает, что больше не влюблен в Хенджина? Любить его он все равно не перестанет никогда, но угаснет ли когда-нибудь кислотно-розовое пламя влюбленности, разбрасывающее вместо искр горячий сияющий глиттер по его внутренним органам? Это кажется невероятным. Но, может, ему стоит загадать это сегодня, задувая свечи? Загадать, чтобы его сердце наконец отпустило Хенджина и мечты о нем?              Хенджин не встретил его у двери, когда Чанбин протиснулся внутрь с тортом в одной руке и сумкой сменных вещей в другой. Это на кухню, а это — в стирку, главное не перепутать. Хенджин, наверное, отдыхал после тяжелого трудового дня в спальне, и обычно Чанбин не стал бы его тревожить, но торт откладывать было нельзя! До конца его дня рождения оставалось чуть больше часа.              — Хенджин-а! — завопил Чанбин. — Посмотри, что хен тебе принес.              Короткое шуршание в конце коридора. Несколько секунд тишины.              — Что там, хен?              — Выйди и сам посмотри, — в шутку надул губы Чанбин, взволнованно выставляя торт на стол. В целом, выглядит нормально. Фрукты немного съехали набок и сироп чуть-чуть накапал на дно коробки, но приличный вид был сохранен. Чанбину хотелось до щекотки в кончиках пальцев собрать немного крема и попробовать на вкус, но Хенджин скорее всего сначала захочет сделать пару фоток, чтобы похвастаться в общем чате. Или даже перед Стэй. От одной мысли у Чанбина потеплели щеки.              — Ну и что же моя женушка принесла мне сегодня? — вдруг в самое ухо промурчал ему Хенджин, обвивая сзади руками. Чанбин замер всем телом — Хенджин был теплый, кажется, даже распаренный после горячего душа. Наверное, вышел совсем недавно — от него еще пахло мылом, зубной пастой и увлажняющим лосьоном для тела. Главное, не представлять, как обнаженный Хенджин втирает его в свою кожу, главное не представ-… — Так много фруктов. Мне нравится, — голос у Джинни сейчас был низкий, немного с хрипотцой.              Что ж, если Чанбин все же не сможет удержать свою физиологию в узде и заполучит стояк прямо посреди их кухни перед тортиком, невинно украшенным белыми взбитыми сливками и фруктами в сиропе, — это не его вина. Он попросит суд присяжных учесть это.              — М-м-м, суд? Что? О чем ты? У нас какой-то суд? — пробормотал Хенджин прямо ему в кожу шеи, прижимаясь пухлыми губами. Они влажно скользили, немного липкие от медового бальзама, и мозг Чанбина коротило, словно компьютер от пролитого сладкого напитка. Жизнь порою поступала с Чанбином очень жестоко, и у этой жестокости было самое красивое лицо на Земле. И самые нежные мягкие губы.              — П-прости, бормочу тут о всяком. Никакого суда. Просто мысли, — затараторил Чанбин, пытаясь сконцентрироваться на торте. Да. Нужен нож. Чтобы прикончить себя, чтобы не мучался. Нет. Чтобы разрезать торт. — Торт, давай его есть. Пока все свежее.              — Вроде праздник у тебя, а подарки принес мне…              Порою Чанбин забывал, что Хенджин уже давно не подросток. И не худой, как тростинка, изможденный диетами юноша. Напрочь из головы вылетало, что Хенджин теперь регулярно ходит в качалку, а размах плеч у него такой, что он запросто может удерживать Чанбина в своих объятиях, без всякого труда, даже когда тот пытается выскользнуть из тесного обвития рук. Он может делать с Чанбином абсолютно все, что хочет, и ничего ему за это не будет. Может, прямо как сейчас, прижиматься со спины всем телом, благоухая своими кремами и сыворотками, горячо и влажно дышать в ухо и дразнить хрипотцой и шепотом, и Чанбин сможет это только принять. Не сможет бороться против этого. Не тогда, когда на стороне Хенджина значительный перевес сил: и моральных, и теперь, кажется, еще и физических.              — Да какой же это подарок? Это так, чтобы мы могли немного повеселиться на ночь глядя.              — Вот это совпадение, — усмехнулся Хенджин. Его губы снова мазнули по шее, заставляя толпе мурашек захватить все тело Чанбина. Оно теперь мало ему подчинялось, попав в распоряжение Хенджини. Какая-то маленькая цветная революция — захват власти в пределах их небольшой кухоньки. Обычно Чанбин не реагировал так остро на простой скиншип, но сегодня Хенджин метил в его самые уязвимые точки — прикасаться такими красивыми губами к шее Чанбина должно быть противозаконно.              — Совпадение?              — Я тоже приготовил тебе небольшой подарок, чтобы мы могли немного повеселиться на ночь глядя, — шепот Хенджина казался слишком чувственным для их обычных взаимодействий. Изредка Хенджини входил в игривое настроение и мог слегка подразнить своего безнадежно влюбленного хена, но он никогда не был настолько серьезен, чтобы Чанбин мог спутать это с реальными чувствами. Никогда. До этого момента.              — Хенджин-и, я не понимаю…              — Тш-ш-ш-ш, — Хенджин аккуратно закрыл его рот ладонью, заглушая любые вопросы или протесты. Сердце в груди у Чанбина заходилось, словно бешеное. Слетевшее с катушек. Гоночный болид с отлетевшими на трассе «Формулы-1» колесами не несся в ограждения так быстро, как небольшой орган в его груди бился о ребра. И стыдно было признаться, но реагировало не только сердце.              У Чанбина уже столько лет не случалось внезапных эрекций от прикосновений Хенджина. Сегодняшний вечер грозился нарушить череду блестящих побед его силы воли над своей физиологией, если Хенджин планировал продолжать в том же духе.              Его медленно, но с силой развернули. Чанбин не совсем понимал, что значит застыть как истукан, пока Хенджин не стал управлять его деревянным телом. Он, как послушный деревянный идол древнего племени, подчинился своему владельцу, только чтобы быть безжалостно уничтоженным острым лезвием топора…              …или тонким шелковым халатом на широких плечах Хенджина. Чанбин, поджав губы, усиленно хлопал глазами в надежде, что мираж или его странный больной сон рассеется, оставив после себя лишь саднящее чувство в воспаленной груди, но мираж не уходил. Хенджин был слишком осязаемым для сна, чересчур реальным, и это сводило с ума. Ну, в довесок к тому факту, что халат Хенджина струился по совсем обнаженному телу. Совсем значит полностью. Голый, как будто его только что родили. Единственное сокровенное место было кое-как прикрыто небрежно завязанным узлом на шелковом поясе халата.              Хенджин же не мог так одеться, если не имел в виду ничего… так ведь? Он же не мог просто разыгрывать его таким способом? Это было бы слишком низко. Слишком больно.              Чанбин судорожно втянул порцию воздуха. Кислорода не хватало, и почему-то вдыхание не особо помогало исправить ситуацию. Насколько позорно было бы задохнуться от вида полуголого друга в шелковом халате? Чанбин надеялся только, что, если он действительно от этого помрет в свой день рождения, компания придумает причину получше, чтобы опубликовать заявление о его скоропостижной смерти в прессе.              — Хенджин-а, — немного с упреком протянул Чанбин. Его рука тянулась к коже Хенджина, гладкой и нежной, и от желания прикоснуться внутри все горело, и ныло, и болело, но Чанбин был выше этого. Ему не давали разрешения на такое. — Что ты делаешь, Хенджин-а?              Надрыв в голосе Чанбина был слишком очевидным, и Хенджин вдруг стушевался, потупив глаза. Один маленький шажок назад. Его щеки вдруг порозовели.              — Хен? Я хотел сделать тебе подарок, я… — его пальцы, немного испачканные масляной краской, которую он, наверное, забыл оттереть в душе, дрогнули. Почти испуганно. Неуверенно. Сердце Чанбина пропустило удар. Он мягко взял Хенджина за руку, прежде чем тот смог надумать себе всякое, как он это умел делать и с удовольствием мазохиста практиковал.              — Какой подарок, Хенджин-и?              — Ну… — Хенджин заметно оробел. Чанбин все испортил. Хенджин что-то задумал, но Чанбин своей тупой головой не смог разгадать замысел. Он не так хорошо и тонко чувствовал, как Хенджин. Он не мог улавливать полутона и понимать с полуслова. — Себя.              Чанбину хотелось захлебнуться воздухом, хотелось открыть окно и выпасть наружу. Что угодно, лишь бы избавиться от тяжелой бури внутри, поднимающейся из самых глубин души и заворачивающейся спиралью в смертельный ураган.              — Прошу, — собрав все оставшиеся силы в кулак, попросил Чанбин. — Поясни мне. Ты же знаешь, что я… не всегда могу понять тебя. Когда ты говоришь загадками.              Хенджин усмехнулся, отводя глаза:              — Я подумал, что это будет достаточно очевидно. Я в виде подарка, шелковый халат, мое обнаженное тело… — он посмотрел в шокированные глаза Чанбина и вздохнул. — Но видимо нет, недостаточно очевидно.              — Наверное, я боюсь поверить…              Хенджин набрал побольше воздуха в легкие. Да, Чанбин разрушил весь момент, но он хотел знать, хотел слышать. Четко, без прикрас, без надумывания.              — Я знаю, что отверг тебя три года назад, когда ты признался мне. Мне было очень жаль, Чанбин, правда. Но я был совсем не готов. Столько всего происходило. Я совсем не знал себя, и если честно, я… я не представлял, за что можно любить меня. За что ты можешь любить меня.              — За все, — вырвалось у Чанбина. — От макушки до кончиков пальцев на ногах. Я полюбил всего тебя с первого взгляда, я обожал каждую твою ресничку, каждую твою родинку. Я готов был молиться на твою доброту, почитать каждый твой танец, вешать в музее каждый твой рисунок, Хенджин-и.              — Теперь я знаю, — шепот Хенджина стал едва различим. — И теперь я верю. Но тогда… все было иначе. Но почему-то все эти годы ты продолжал любить меня. И ждать, ничего не требуя взамен. Мне кажется, это такая роскошь для людей, как мы, — получать так много, ничем не расплачиваясь, — Хенджин все крепче сжимал руку Чанбина в своей. — И ты исцелял меня все это время. Не буду врать, не только ты один, не только твоя любовь и поддержка, но это значимая часть моего пути к самому себе.              — Хенджини, — рядом со своей любовью, говорящей на такие сложные темы, Чанбин из свинокролика превращался в скулящего пса.              — И мне кажется, твое отношение ко мне с тех пор не изменилось. Но было слишком глупо предполагать такое. Может быть, ты давно видишь меня просто в качестве друга и влюблен в кого-то друг-…              — Нет! Нет! Ты что?! — возмущению Чанбина не было предела. Хенджин даже оторопел слегка от такой ярой реакции. — Как ты можешь говорить такое, Хван Хенджин!              Чанбин и сам знал, что от громкости его голоса еще чуть-чуть и начали бы дребезжать стекла, но он не мог сдержать это в себе. Он хотел, чтобы Хенджин не просто знал, а чтобы был уверен на все сто процентов, что его любовь была по-прежнему здесь, в его сердце, только для него и ни для кого более (ну, может, немного для стэй и других мемберов, но это была совсем другая любовь!).              — Что ж… Тогда… если ты любишь меня и я люблю тебя, то мы… должны быть вместе, ты так не думаешь?              На секунду Чанбин подумал было, что все-таки сможет пережить сегодняшний день, но Хенджин точно вознамерился его уничтожить.              — Ты. Меня. Любишь? — Чанбин от удивления даже выпустил руку Хенджина, а теперь тыкал в себя пальцем, будто бы уточняя снова и снова «Меня? Со Чанбина? Ты правда имеешь в виду меня?».              Хенджин запрокинул голову и расстроено зарычал. Потом тяжело вздохнул, словно учитель, которому раз за разом приходилось объяснять несмышленышам одно и то же, положил руки на талию и строго посмотрел на Чанбина:              — Да, дурачок. Я об этом и говорю тут уже столько времени.              — Ты этого не сказал! Не сказал!              — Нужно уметь читать между строк! Ты же пишешь песни!              — Это жизнь! Тут нет текста. И обычно текст пишу я! В твоих слишком много метафор, непонятных для меня!              — Боже мой, — закатил глаза Хенджин. — Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой. Ты — Шрек, я — Фиона, ясно? Ты жил на своем болоте, крутой и независимый мужик, встретил целую толпу ослов, волков, пряников, котов, спас меня из башни, влюбился в меня, а потом отпустил, чтобы я был счастлив с каким-то убогим принцем, а потом я все осознал и стал самим собой — зеленым и огромным, и я понял, что никогда не буду счастлив с кем-либо еще, кроме тебя, потому что только ты принимаешь меня таким, какой я есть, и любишь во мне абсолютно все, даже мои уродливые стороны.              — Они никогда не были уродливыми для меня, — все, чего бы ни касалась рука Хенджина, где бы ни ступала его нога, какие бы эмоции он ни испытывал — все это было прекрасно в глазах Чанбина. Даже если бы тот три часа напролет разделывал людей, а потом пришел к Чанбину весь в крови и кусках чужих внутренностей, он бы все равно был самым красивым, самым чудесным, самым милым человеком на Земле. Было ли это ненормально? Скорее всего. Но какая кому разница. — И ты что? Недавно пересматривал Шрека?              — С Ханни.              — Он похож на Осла.              — Согласен.              Воцарившаяся тишина не была пугающей или дискомфортной, как после того момента, когда Чанбин на эмоциях признался в любви Хенджину. В первый раз. Теперь он… теперь он мог бы признаваться сколько угодно, да? Когда захочет (читать как: в любой момент времени, днем и ночью, семь дней в неделю).       Что же он чувствовал? Кажется, это была эйфория. Похоже на опьянение до той невероятной степени, когда ты перестаешь чувствовать, когда в душе наступает онемение, окоченение даже. Чанбин знал, что позже осознание захлестнет его с головой, но пока он только и мог что стоять и улыбаться, как самый настоящий пабо.              — Так это значит… когда ты называл меня перед всеми женушкой, ты и вправду имел это в виду? — Чанбин захихикал, пусть и глуповато, но Хенджин ЛЮБИЛ ЕГО! ЛЮБИЛ! У него было право глупо хихикать еще как минимум месяц. А лучше два.              Хенджин зарделся. Смутился, прикусывая нижнюю губу:              — Конечно. Если ты этого хочешь, хен.              — И ты хочешь, чтобы я исполнил свой супружеский долг? — Чанбин игриво подвигал бровями, заставляя Хенджина застонать, прикрывая лицо руками.              — Я хочу. Только если ты этого хочешь.              — Кон-… КОНЕЧНО ХОЧУ! — воскликнул Чанбин так громко, что Хенджину пришлось прикрыть уши руками. Горло даже немного заболело от такой громкости, но смех Хенджина после стоил того. — Но неужели ты… ты действительно хочешь тоже? Я не хочу, чтобы ты думал, что ты должен… что мы должны… не хочу, чтобы ты делал это, только потому что это твой день рождения, и ты даришь мне себя и…              — Вау, король согласия, — хихикнул Хенджин. Его большая ладонь легка на щеку Чанбину, а шершавый большой палец прошелся по изгибу брови. — Тебе так сложно поверить, что я могу хотеть тебя?              — Да.              — Но я же сказал, что люблю тебя и хочу быть с тобой.              — Это не одно и то же, Джинни. Любить кого-то и быть с кем-то в отношениях не значит хотеть секса.              — О, — Хенджин замер, будто никогда раньше не задумывался об этом. Его голос неожиданно стал таким мягким и ласковым. — И ты хотел бы быть со мной в отношениях, даже если бы мы никогда не переспали?              — Да, — без малейшего колебания ответил Чанбин. Ни секунды промедления. Он был готов быть рядом с Хенджином всю жизнь даже в роли простого друга, что уж говорить об отношениях. Повторим еще раз: он был Землей, а Хенджин — его Солнцем. Иначе было просто невозможно. — Я хотел бы быть с тобой во всех смыслах, но секс для меня не главное.              Это признание будто больше смутило Хенджина, чем признание в любви. Чанбин не совсем был в курсе его прошлой любовной и сексуальной жизни, он намеренно избегал этой информации, чтобы не ранить свои чувства, но теперь он знал, что однажды должен будет выяснить, почему для Хенджина это имеет столько значения. Но это будет позже, а пока Хенджин взял его руку и положил на свой плоский живот, едва прикрытый полами шелкового халата.              — Что ж, тогда хорошо, что мы оба хотим быть друг с другом во всех смыслах.              Глаза Чанбина округлились и чуть не выпали из орбит, когда рука Хенджини толкнула его ладонь ниже и пальцы неожиданно коснулись чего-то твердого.              — Твой член, — выдохнул Чанбин, опуская глаза. Ткань халата все еще умудрялась скрывать немаленький секрет Хенджина, но очертания уже виднелись сквозь шелк.              — Ты выглядишь удивленным. Да, Чанбин, у меня есть член.              Пальцы Чанбина нерешительно обхватили ствол. Даже сквозь ткань он был таким горячим и немного пульсировал в ладони. Чанбин не мог поверить в происходящее; он точно не споткнулся по пути домой и не ударился головой об асфальт?              Словно слыша его мысли, Хенджин ступил ближе, прижимаясь всем разгоряченным телом к Чанбину. Он пах чистотой, мылом, мускусом и всем тем, от чего голова Чанбина шла кругом. Его длинные пальцы мягко соскользнули в кудри на макушке и спустились вниз, задевая мочки ушей и падая на плечи. Прикосновение было подобно тающему сливочному маслу, стекающему по коже.              — Пошли в кровать, Бинни. Там ты сможешь развернуть свой подарок.              — А как же торт? — мысленно Чанбин ударил себя за тупой вопрос. Но его мышление сейчас не совсем было синхронизировано с его словами и действиями — программа мощно сбоила от каждого прикосновения Хвана.              — Оставим на десерт, сначала супружеский долг, — фыркнул Хенджин и, схватив за руку, настойчиво потянул в сторону своей спальни, которую Чанбин так любил за то, что буквально в каждой детали, в каждом предмете здесь жила частичка Хенджина. Но сегодня она была еще красивее.              — Ты украсил ее для меня? — Чанбин старался контролировать свою челюсть, чтобы она не отвисла при виде всех этих крохотных розовых лампочек, разливавших по комнате сочный неон, и красных пушистых подушек в виде сердец. Комната выглядела как спальня современной четырнадцатилетней принцессы, и хоть это и заставляло Чанбина неистово краснеть, ему нравилось.              — Это было несложно, но выглядит эффектно, — Хенджин не был так ошеломлен, как Чанбин. Наверняка, он считал это не самым лучшим дизайнерским решением, но черт, он пошел наперекор своему вкусу, чтобы впечатлить Чанбина… Это ли не любовь, та самая, на всю жизнь, до скончания времен? — Обрати внимание на это потрясающее, совершенно оригинальное и незаезженное оформление постели… — Хенджин вдруг опустился на кровать, проводя ладонью по глади белья, и тогда Чанбин наконец увидел лепестки роз, рассыпанные повсюду.              Не в силах сдержаться, Чанбин громко рассмеялся:              — Хенджин-а! Ты сошел с ума?              — Может быть, — пожал плечами тот. Он осмотрел постель, словно до конца сам не мог поверить, что устроил все это, а потом перевел взгляд на Чанбина. Темный, острый, пронизывающий. Хенджин никогда не смотрел на Чанбина до этого момента так, что аж мурашки бежали по коже, а смех затухал где-то в груди. — Сошел с ума от любви к тебе, — его голос опасно соскользнул вниз, цепляя хрипотцой струны нежной души Чанбина. — Или просто хотел услышать твой смех. Кто знает?              Чанбин нервно сглотнул. Дихотомия Хенджина, позволявшая ему использовать для своих целей каждый раз практически новую личность, — это было то, почему Чанбин не мог перестать любить его, думать о нем, почему он не мог переключиться на кого-то другого. Чанбина вело от того, как резко Хенджин менял маски, каждый раз при этом оставаясь самим собой, и он не знал больше ни одного человека (а знакомств у него было предостаточно!), кто умел бы делать так же, не теряя при этом себя.              — Мне… мне, наверное, нужно раздеться? — Чанбин переминался с ноги на ногу, теряясь под пристальным взглядом Хенджина.              — Моей женушке не терпится? Тогда раздевайся. Ложись на кровать. Нам нужно опробовать мой новый матрас.              Если бы существовал спорт, требующий раздеваться на время, Чанбин за одну ночь стал бы претендентом на золотую олимпийскую медаль. Он прекрасно понимал, что в его мечтах все происходило таинственно и размеренно, и он мог кокетничать и дразнить Джинни, но эти сцены существовали лишь в его голове. В реальности одного взгляда Хенджина хватало, чтобы его обезоружить и ввести в состояние легкого отупения. Но ухмылка Джинни, возникшая на лице, когда Чанбин едва не запутался в своих трениках и не рухнул на пол, того стоила.              — Милый член, женушка. Или я должен сказать «клитор»?              Окей, Чанбин этого никак не мог ожидать, хорошо? Поэтому не нужно его судить за то, что у него едва не отказали ноги от этих грязных словечек, произнесенных вкрадчивым голосом. На лице Бинни, должно быть, было написано все удивление этого мира, раз Хенджин рассмеялся, хлопая ладонью по постели:              — Ладно, понял. В другой раз. Иди сюда, женушка.              Вдругойразвдругойразвдругойразвдругойраз              Чанбин на негнущихся ногах подошел ближе, останавливаясь в паре шагов, только чтобы Хенджин со вздохом резко притянул его ближе, усаживая на свои колени. Мокрая головка его члена, выскользнувшая из-под халата, мазнула Чанбина по бедру, заставляя его вздрогнуть. Огромные ладони принялись ощупывать его тело сверху вниз, пока не замерли на ягодицах.              — Черт, Бин, я мечтал об этом, — прошептал Хенджин, сжимая его задницу так крепко, что синяки останутся наверняка. А вот Чанбин даже и не смел мечтать о таком. Потому проводку между его извилинами так навернуло, и он только и мог, что вздыхать, цепляясь за плечи Хенжина. Он обожал и одновременно ненавидел, что Хенджин решил раскачаться, тем самым навсегда уничтожая шансы Чанбина на возможные чувства к кому-то другому. — Но еще больше я мечтал об этом, — вернул его в реальность голос Хенджина, чьи руки вдруг соскользнули на живот, а затем поднялись вверх. Накачанные мышцы груди идеально легли в его грубоватые ладони. Чанбин, не выдержав, застонал.              — Такие большие, Бинни. Я куплю тебе белье, хочу, чтобы ты надел его. Тебе очень пойдет кружевной бюстгальтер, — дразнил его Хенджин, то заглядывая Чанбину в слезящиеся глаза, то сосредотачивая все свое внимание на груди. Это было унизительно, до жара в щеках и выступающих слез, но Чанбину ни за что не хотелось останавливаться.              — Вы с Минхо как будто сговорились…              — Минхо — наш хен, ты должен его слушаться, особенно если он дарит тебе розовые кружевные трусики, — в шутку пожурил Хенджин. Его руки ни на секунду не переставали мять тело Чанбина — везде, куда только мог дотянуться, но особенно его, конечно, завораживали грудные мышцы Чанбина. Он отказывался называть их грудью. И уж тем более другими словами. У него все еще горело лицо после предложения Джинни нацепить на него женское белье.              Член Чанбина одиноко прижимался к низу живота, истекая смазкой. Хенджин словно нарочно его игнорировал, заставляя Чанбина ерзать на коленках от нетерпения и постоянно задевать твердый ствол самого Хенджина. Прелюдия еще никогда не длилась так невыносимо долго, и когда Чанбина опрокинули на кровать, раздвигая ему ноги, чтобы устроиться поудобнее между ними, он уже готов был молить о пощаде.              — Тебе хорошо? — с усмешкой спросил Хенджин, потянувшись к тумбочке и вынимая оттуда презервативы и смазку. Не нужно было быть отличником по всем школьным предметам, чтобы понимать, куда это все вело. Заметив смятение на лице Чанбина, Хенджин стер свою ухмылку и действительно обеспокоенно спросил. — Бинни, все хорошо?              — М-м, да-а-а, — нервно посмеялся Чанбин, продолжая пялиться на принадлежности, которые в комплекте буквально кричали «У нас скоро будет анальный секс!». — Я просто не думал, что м-мы…              — О, а я подумал… — Хенджин сел на постель, кладя руку на колено Чанбину. Он был смущен своей прыткостью и напористостью. — Прости, я должен был спросить…              — Ничего-ничего, — поспешил его успокоить Чанбин. — Я думал, что мы просто подрочим друг другу или… ртом…              — Я должен был сначала спросить, — Хенджин обтер вспотевшие ладони о бедра. Все его тело под спадающим халатом уже поблескивало легкой вуалью пота. — Мы можем сделать все, что хочется тебе.              Чанбин задумчиво прикусил губу, и когда Джинни потянулся, чтобы убрать презервативы и смазку, крикнул «Стой!». Была не была.              — Давай. Давай сделаем это, — Чанбин набрал в грудь побольше воздуха. — Ты занимался таким сексом с кем-то еще?              — Да, — Хенджин слегка замялся, словно ему было стыдно признаться в таком. Наверное, он знал, что Чанбин никогда не спал с мужчинами, он не смог бы ни с кем, кроме Хенджина, и стыдился теперь своего опыта. Но Чанбин не хотел его стыда. Он никогда не винил его в том, что тот строил свою жизнь, пока Чанбин чах в тюрьме своих чувств к нему. Ну, если не считать женщин, с которыми Чанбин все же пытался построить отношения…              — Эй, Джинни… все нормально. Это хорошо, что у тебя есть опыт, — прошептал Чанбин, перехватывая его ладонь и переплетая пальцы. — По крайней мере, теперь хотя бы один из нас знает, что он делает.              Хенджин фыркнул, но слова Чанбина его явно приободрили. Пухлые губы — предмет грез Чанбина — изогнулись в улыбке.              — Ты действительно хочешь этого?              — Да, но у меня есть только одна просьба, Хенджин-и.              — Какая?              — Поцелуй меня.              Целовать Хенджина было словно нырять в глубокий бассейн, заполненный розовым лимонадом. Кожу Чанбина пощипывало, внутри его живота шумно лопались пузырьки, и все вокруг было розово-сладким, фруктово-сахарным и освежающим. В голове не осталось ничего дельного, только позвякивали кубики льда.              Говорят, что абсолютного счастья не бывает, что оно не достижимо. Но Чанбин испытывал его прямо сейчас, оно заполняло его изнутри, как ярко-розовый алкогольный коктейль — бокал, украшенный шапкой густых взбитых сливок поверх. Может, поэтому он решился так быстро на что-то новое, отбросив в сторону, как ненужную вещь, желание стабильности и страх неизведанного.              С Хенджином не было ничего невозможно, ничего пугающего. Дурман, окутавший Чанбина с головы до ног, запрещал ему бояться.              Язык Хенджина танцевал и извивался у него во рту, как сам Хенджин — на сцене. Не осталось ни одного миллиметра пространства во рту, которое бы ни исследовал Джинни. Их языки переплетались и ласкали друг друга. Хенджин был хорош в поцелуях на первый взгляд и просто сногсшибателен при первом настоящем контакте. И его губы… да, Чанбин переставал дышать, когда крупные, мягкие губы Хенджина скользили по его.       Хенджин поглощал его без остатка. Он пылал между ног Чанбина, прижимаясь все ближе и ближе, и Чанбину казалось, что скоро он раскаленным металлом проскользнет между его ребер, заливая грудь изнутри невыносимым жаром.              Его руки жадно лапали все изгибы тела Чанбина, хватались за каждую выпуклость, наглаживали бока и бедра. Контраст с литой формой Хенджина, идеально мускулистой, был настолько очевиден, что Чанбин хотел было смутиться своей полноты, но ненасытные прикосновения Джинни к его телу не давали ему погрузиться в чувство смущения.              — Ялюблютвоетело, — Чанбину не сразу удалось вычленить смысл из горячечного одержимого бормотания на ухо, чередующегося с влажным скольжением языка по ушной раковине. — Блять, женушка, обожаю твою задницу, твой животик, твои сиськи…              Хенджин захлебывался словами, сопровождая каждое из них шлепком по телу Чанбина. Он шлепал его по ляшкам, по ягодицам, заставляя их трястись от удара и оставляя отпечатки своих ладоней на его теле на ближайшие сутки как минимум; он сладко и грубовато сжимал его грудь, прижимаясь мокрым ртом к соскам. Чанбин громко вздыхал, ударяя по постели ладонями и ногами от переизбытка ощущений, непривычно нежных, непривычно сконцентрированных исключительно на нем. Единственное, что его удерживало от того, чтобы слететь с кровати и сбежать от переполняющих чувств, — тяжелый вес Хенджина поверх.              Чанбин не мог бы сказать точно, сколько Хенджин терзал его тело обжигающими ласками, но, когда он вскинул голову, глядя Чанбину прямо в глаза, его взгляд был фруктово-пьяным и дурным, будто он высосал не одну бутылку соджу.              — Я так счастлив, что ты родился, Чанбин.              Джинни даже не дал Чанбину оклематься от того ощущения трепета в груди, рожденного его словами, когда чужие руки настойчивее толкнули бедра в стороны, заставляя сильнее раскинуть ноги, чтобы холодные пальцы в смазке могли скользнуть между ягодиц.              — Боже, Джинни!              — Тш-ш-ш, Бин. Я знаю, что делаю.              Органы в животе у Чанбина водили хоровод. Лежа здесь, пока Хенджин так внимательно разглядывал его между ног, погружая внутрь него сначала один палец, а затем почти сразу два, Бин ощущал себя орешком без скорлупы, который готовился быть съеденным человеком.              — Приятно, да? — глаза Хенджина зацепились за лицо Чанбина, искаженное удовольствием. Трепетали не только его ресницы, но и все тело. Чанбин никогда прежде не думал всерьез о том, чтобы надеть женскую одежду или белье, но теперь не мог перестать представлять себя лежащим здесь, в постели Хенджина, в розовых рюшах, бантиках, шелке — в чем угодно, что захотел бы увидеть на его теле Джинни.       Каждое прикосновение Хенджина трансформировало его в кого-то совершенно нового, с кем Чанбин еще не был знаком.              — Идеально, Джинни.              Пальцы все быстрее проникали внутрь. Чанбин не сопротивлялся, даже на третьем пальце, даже на четвертом — его тело будто знало, что оно создано для Хенджина, и теперь не противодействовало мягкой сексуальной экспансии. Напротив, его отверстие жалобно сжалось вокруг пустоты, когда Хенджин вытащил пальцы, вытирая лишнюю смазку о свое бедро.              — Все еще да? — уточнил Хенджин, нависая над Чанбином сверху со своими длинными черными волосами и демоническими глазами, делающими его похожим на Хаула. Никто еще никогда так не хотел Чанбина. От осознания этого слабели все мышцы, и язык с трудом ворочался. Чанбин кивнул. Усмехнувшись, Хенджин потянулся за презервативами.              — Надеюсь, однажды мы сможем сделать это без защиты, женушка. И кто знает, — Хенджин стрельнул глазами в его сторону. — Может быть, мы сможем сделать малыша.              Чанбин подавился воздухом.              — Не волнуйся по поводу карьеры, — Хенджин потянулся к нему, со смешком чмокая в удивленно распахнутые губы. — Я позабочусь о тебе и нашем маленьком, пока ты не захочешь вернуться на сцену.              Чанбин знал, что все это — просто фантазия, абсолютно несбыточная. Та, которая могла существовать лишь в пределах их квартиры, смастеренная творческим нестандартным мозгом Хвана, но на секунду он был настолько обескуражен и… очарован идеей, что пропустил момент, когда Хенджин толкнулся внутрь него.       Большая головка с трудом преодолела кольцо мышц, выбивая из Чанбина громкий протяжный стон, и первое ощущение Хенджина внутри было таким ярким, что Чанбин почти не заметил, как внутрь него погрузилась вся длина члена, пока лобок Хенджина не ударился о ягодицы.              — Ох, — вздохнул тот, запрокидывая голову назад и на целую минуту замирая так. Загипнотизированный, Чанбин следил за движением капли пота, прокладывавшей дорогу от края челюсти до самой груди. В розовом неоне, весь в поту, Хенджин сиял, будто бронзовая статуя.              Первый толчок Хенджина внутрь был ошеломляющим, второй — разрушающим Чанбина до основания, третий — собирающий его заново из частей в целое. Каждая фрикция, сладостно медленная, когда Хенджин растягивал удовольствие словно нугу из шоколадного батончика, а стенки прохода цеплялись за член, боясь отпустить, выбивала из Чанбина позорно громкие стоны и плаксивые вздохи.              — Хенджин-а, Хенджин-а, — повторял он беспрестанно, пока Хенджин ни на секунду не притормаживал, продолжая вгонять член с силой, заставлявшей спинку кровати ударяться о стену. Бин отчаянно хотел принять более активное участие, но сила воздействия Хенджина на него оказалась настолько велика, что он только и мог, что лежать и принимать в себя этот большой член, подставляясь под жадные щипки чужих пальцев.              Бедра Хенджина сталкивались с его с громкими шлепками кожи о кожу все быстрее, и скоро Хенджин трахал его так быстро, что Чанбину казалось, что он может завибрировать. Сам Чанбин уже не сдерживал стонов, лившихся изо рта, из последних сил цепляясь влажными от пота пальцами за спинку кровати.              — Боже, я сейчас… — прошипел Хенджин, наращивая темп еще сильнее и обхватывая бедный член Чанбина, истекавший смазкой на животе. Он пытался надрачивать ему в такт своим толчкам, но даже сам не поспевал за собой. Чанбин не жаловался. Он не знал вообще, сможет ли вынести все это, не отправившись на небеса. — Я сейчас… — предупредил Хенджин, и Чанбин сжался вокруг него, чувствуя, как волна жара прокатывается внутри него, доходя до самых кончиков пальцев. Его собственный член изливался одновременно с Хенджином, застывшим глубоко внутри, пока его сперма заполняла презерватив.              И кажется, Чанбин начал немного выпадать из реальности, потому что в следующий момент он обнаружил уже умытого Хенджина, вытирающего его тело влажным полотенцем.              — О, моя женушка проснулась? — захихикал он, замечая, как хлопал глазами Чанбин, непонимающе оглядывая комнату. Розовый свет сменился обычным, комнатным, а на тумбе рядом с кроватью уже стояли два стакана с кофе. На блюдцах были кусочки торта.              Он даже не знал, что у них есть такие красивые блюдца и чашки. Когда Хенджин только успел притащить все это в их гнездышко?              — Что ты делаешь? — хрипло спросил Чанбин, приподнимаясь на локтях. Все это больше напоминало сон при температуре сорок.              — Забочусь о своей супруге. Кофе заказал без кофеина, потому что уже поздно, — снова засмеялся Хенджин. Все его лицо преображалось, когда он улыбался или заливался смехом — становилось таким мягким и уютным. Чанбину хотелось уменьшиться до состояния пылинки и найти убежище в этих морщинках, появлявшихся вокруг глаз Джинни. — Привыкай. Теперь так будет всегда.              — Всегда? Никакого развода? — за шуткой Чанбина скрывалась неуверенность, но Хенджин уже вырос. И изменился. И теперь он сам мог подхватить Чанбина в минуты эмоциональной нестабильности.              — Я всегда говорил родителям, что женюсь лишь один раз и на всю жизнь. Выводы делай сам, — пожал плечами Хенджин, забираясь с ногами на кровать и протягивая руки к торту. Он выглядел так забавно, запихивая большими ложками клубнику в сливках в рот.              К этому привыкнуть было легко. Еще легче — стать зависимым. Это было еще и страшно для такого человека, как Чанбин. Но ради Хенджина он готов был нырнуть с головой в этот океан безумия.              С днем рождения меня, подумал Чанбин.