Сердце человека

“Я похороню тебя”, – звучит от Сёгун как признание в любви, но Казуха не дурак, он знает, что машины не умеют любить. Сёгун никогда не будет ни дышать, ни делить с ним одно чувство на двоих. Она – дорогой заменитель сахара. Она – решение через теорему Виета, а не дискриминант. “Я похороню тебя”, – она клянется ему со всей честностью; Казуха роется в ее механических потрохах и скупо смеется. Ему настолько все равно на эти угрозы, словно она не собирается претворять их в жизнь. Но это же Сёгун. Сёгун никогда не шутит. Не улыбается и не смеется. Бета-версия настоящей личности. При всем своем желании, Казуха не смог бы ее взломать, чтобы добыть настоящее Я. Но он отвратительно устал от этого желания. Он снимает искусственную кожу с ее рук. С ее сильных, механических рук. Она не сопротивляется, но только потому что он уже воткнул отвертку меж ее глаз. Отвертка торчит знаменем его победы. Казуха прокручивает ее, чтобы наверняка, но нет и капли крови. Ничего человеческого в Сёгун нет. Она – совершенный робот. Выходит, совершенство предполагает отказ от человеческого Я? Отвратительная практика. “Я похороню тебя”, – еще раз заверяет его Сёгун, а Казуха в ответ только сдирает клочья верхнего покрытия. Господь, она ведь даже без одежды. В ней отвратительно много человеческого, если закрыть глаза на внутренности, и это идет вразрез с ее стремлением к идеалу. От всего, подобного людям, надо отказываться. Если Сёгун не делает этого сама, Казуха с радостью помогает. Больше всего в этой жизни он терпеть не может чувство бессилия. Ему не добраться через потроха техники до настоящих, кровоточащих, живых. Отвертка повредила модуль движения у Сёгун в голове, но она все еще что-то осознает. Хотя. Это не сознание. Это – вычислительные процессы. Казуха замахивается топором. Топор опускается. Грудная клетка трещит внутри, прогибается, но не ломается, и Сёгун, кажется, смотрит на это издевательски. А издеваться она не умеет. Она похоронит его? Не смешите. Он продолжает монотонное издевательство до тех пор, пока острие топора не взламывает верхнюю пластину. Картина маслом: потный юноша с топором рубит железного человека, который слишком похож на настоящего. Вот бы над этим посмеяться, но смех не лезет в горло. Казуха знает, что то, что он ищет, внутри. Под слоями проводов и толщей механизмов. За окнами мастерской давно рассветает. Свет из окна превращает сцену во что-то эстетичное. Отвратительности это не убавляет. Сёгун, распростертая под Казухой (он упирает ноги по обе стороны от ее тела), говорит ему: “Я похороню тебя”, – а он размахивается топором мощнее и раздраженно выламывает ей нижнюю челюсть обухом. Зрелище не для слабонервных. Она все еще чертовски похожа на человека. Такими темпами, хоронить придется её, а не ей. Но едва ли Казуха будет размениваться на похороны. Даже без челюсти она умеет говорить. Модуль речи. Черт знает, где он, поэтому Казуха замахивается наобум – и острие топора намертво застывает в ее черепной коробке. Проклятье. “Я похороню тебя”, – честно отвечает она. Он не менее честно ищет кнопку ее выключения. Не находит. “Где тебя выключить”, – он шепчет, тяжело дыша, а она словно смеется, смеяться не умея: “Я похороню тебя”, – и Казуха отбивает об нее кулак. “Я похороню тебя”. Он вооружается кусачками. Он перекусывает провода. Он раздвигает металл, вспахивает ее грудь гвоздодером, вламывается ломом в ее внутренности. Всего-то машина. Всего-то чертова машина, а забирать умеет то, что достается людям. Казуха знает, что это внутри. Вора должны карать по закону. Есть законы, регламентирующие кражу, совершенную роботом? Казуха не знает, поэтому он сам, в каком-то смысле, становится судьей. “Я похороню тебя”, – звучит от Сёгун как признание в любви. Казуха улыбается ей в ответ устало и прекрасно. Он вгоняет лом в ее глазницу. Речевой модуль поврежден. Ее обещание похоронить становится безобразным набором звуков. Казуха ворошит ломом туда-сюда, чтобы наверняка, но она продолжает что-то скрипеть. Ее голос – возможно, еще одна деталь, которую она украла у Эи. Голос, лицо, глаза. Темная коса. Она отвратительно похожа, но, вместе с тем, абсолютно отлична. “Ты похоронишь меня”, – Казуха снисходительно помогает ей говорить, и сломанный механизм мимики пытается изобразить улыбку. Улыбка – продукт программной ошибки. Сёгун никогда не была бы рада помощи от человеческого, несовершенного существа. Знала ли Эи, что она создает чудовище Франкенштейна? Механическое чудовище Франкенштейна. Но, в отличие от литературного героя, Сёгун была обучена речи, жила среди людей и им была подобна. Когда она встречалась с Казухой взглядами на солнечной веранде сестер Райден, Казуха видел в ней что-то неприятное. Эи звала это “Эффектом зловещей долины”. Было бы грубо смотреть на ее лучшее изобретение, как на что-то отвратительное и ужасное, но Казуха не умел врать. Он отводил глаза. Эи не осуждала. Казуха держал ее голову в своих руках. Макото растекалась багровым пятном, прибитая к стене диваном, уже давно остывшая. Казуха смотрел в глаза Эи, полуприкрытые, подсохшие. Всюду была кровь. Сёгун возвышалась у его плеча, как была, без одежды. В любом ином случае можно было бы сказать “в чем мать родила”, но Сёгун на свет произвели не биологическим рождением. Она – продукт гениального разума. Монстр Франкенштейна, не умеющий любить своего создателя; хотя сравнение лишено… грациозности, наверное. Казуха не знает, можно ли грациозно сравнивать, когда у тебя на руках голова той, с кем у вас были планы на тихую свадьбу где-нибудь под раскидистыми кронами чинар или у нежных щек сакур. Он опускает эту самую голову на пол. Сёгун смотрит на него, словно ленивый кот – на чужого человека. Она все слышала и все знает, но ей не понять ценность человеческих обрядов. Казуха роется в коробке с инструментами, чтобы занять руки. Из-за крови кожа липкая. Он вытаскивает случайную отвертку и смотрит на свое отражение в ее рукоятке. Сёгун, вся такая красивая, белоснежная, даже не запачкалась. Её физическая сила выше, чем у людей. Сёгун с легкостью двигает диваны и отрезает людям головы. Казуха знает, что и реакция у нее – машинная. Она подходит к нему, смотрит на отвертку, и ее белоснежная грудь не колыхается от движений. Эи сделала ее очень похожей на себя. Вышло как надо. Как хотелось. Только эти руки не смогут удержать букет на свадьбе или погладить кошку, которую хотелось бы завести им с Эи. Казуха неторопливо поворачивается к Сёгун. Она выше него. Она рядом. Такая чистая. Он гладит пальцами ее лоб. Он мог бы спросить у нее, зачем все это, мог попробовать понять машинный мозг, но она его опережает: “Принято удалять дубликаты, отличающейся меньшей производительностью и выносливостью”. Потом Казуха замахивается на нее отверткой, а она заламывает ему руку. Он – не дубликат, в устранении не нуждается. Казуха звонит Томо, тот прикатывается на своей полуживой машине к дому Райден, вламывается в двери, и его выворачивает куда-то на ковер завтраком. Да, картина не из приятных – труп один, труп второй, убийца скуп на эмоции, а последний выживший трет больную руку. “Когда же ты прекратишь уничтожать всех, кто мне дорог?” – это Казуха уже рычит Сёгун в лицо. Они стоят у тела Томо уже под самый вечер, отвратительно пахнет кровью, все его потроха расползаются месивом по полу. Казуха весь в крови, как настоящий убийца, а у Сёгун на коже специальное покрытие. Кровь к ней не липнет. Благословенная кожа. Кожа, созданная научным гением. Однажды у этого дома заверещат полицейские сигналки, и их найдут. Кто-то в морге будет удивляться отсутствию у Эи сердца. “Я – хранитель идеала”, – Сёгун признается Казухе безэмоционально, и он ангельски тянет улыбку ей в лицо. Томо не был еще одним “Райден”. Он был просто другом и, возможно, тем, кто мог бы показать им на Кипре крутые места для фотосессий. Он предложил вызвать полицию. Он вооружился телефоном, набрал номер, а потом телефон полетел куда-то в сторону, и Казуха помнит, как удивленно выглядело светлое лицо, когда Сёгун лишила его руки. Это было просто. Она взяла кухонный нож и хорошенько размахнулась. Потом на пол вывалились внутренности друга. Это было тоже – просто. Для Сёгун. Она повернула свою голову, чтобы встретить лбом отвертку. Казуха дотащил килограммы металла до мастерской. “Я похороню тебя”. “Я похороню тебя”. “Я похороню тебя”. Казуха находит нужное в камере под грудной клеткой. Идиотка. Даже не знает, где должно храниться человеческое сердце. Пахнущее мясом, оно встречает Казуху выпадающими сгустками крови. Он держит сердечную мышцу в ладони, потом подносит к уцелевшему глазу Сёгун и поучает: “Тебе не нужно было сердце. Оно должно быть вот тут”, – он расстегивает верх рубашки, чтобы открыть свою грудь, и прижимает кусок чужой плоти к своей коже. Липко. Она моргает. Это все стресс. Казуха набирает еще один контакт. Светает. Казуха ждет. В дверь дома кто-то начинает стучаться. У этого кого-то на ремиксе японские киношные треки. Все настолько смахивает на сюрреализм, что кажется: немногим позже Казуха проснется. Он открывает дверь с улыбкой смирившегося. Яэ по ту сторону двери выключает его вызов. Он жмет на кнопку блокировки телефона одной рукой. Другой – держит давно остывшую сердечную мышцу. Немая сцена. Яэ оседает на порог. Казуха наконец-то начинает плакать.