Тот самый кадр, где твои ямочки на щеках.

мальчик – Элли на маковом поле

***

Долгожданное мирное небо, которое радует людей уже последние пару лет. Война окончена, но в её последствиях всё ещё тонут люди. На молодых учениках Академии события войны оставили определённый след, отзывающийся в груди по сей день. Однако, как бы не было плохо, нужно продолжать жить дальше. Вот ребята уже стали про-героями, коими желали стать всю свою сознательную жизнь. О многих визжат газеты, кто-то занял топы. Люди всё так же не могут до конца принять и доверять героям, но не перестают теми восхищаться. Выпускники А-класса продолжают держать связь между друг другом, встречаются на посиделках в свободное время. Кроме одного человека, отделившегося от коллектива сразу, как того выписали с больницы. Сразу после того, как тот узнал о новости, вновь вернувшую героя в начало. А героя ли? Изуку и вправду не мог ответить на этот вопрос. Стал величайшим героем, победил зло, угрожавшее всему миру. И потерял причуду, с которой мирился, над которой трудился многие годы, лишь бы быть на равне со сверстниками, а то и лучше. Стал величайшим героем, но кто же он теперь? Вновь беспричудный четырнадцатилетний мальчишка, не видящий смысла больше ни в чём. А был ли он до этого? Стал величайшим героем, будто забытым обществом сразу после того масштабного сражения. Даже его ученики, некая группа, часто шепчется о том, что их сэнсэй - без причуды, но учит будущих героев. Как такой, как он, может учить ребят? Как это допустила Академия? Всё это не честно. Совсем молодой мальчишка умирал, обливался кровью и рисковал всем, даже тем драгоценным лучом надежды - причудой, лишь бы спасти всех. Всех без исключения. Но что же сейчас? Почему газеты молчат об этом? Почему тот паренёк исчез, сразу как выполнил своё «предназначение»? Где же оклик публики? Где благодарность? Статуи, фильмы, да хоть огласка? Бакуго терялся в этих вопросах, когда видел тот беспросветный взгляд. Глубокий, темный взгляд, что казался раньше ярче свежей травы. И улыбку. Такую лживую, натянутую, без прежних ямочек на щеках, коей он одаривал всех. Учеников, преподавателей, друзей, знакомых, Всемогущего, родную мать, самого взрывного блондина – всех, кто так беспокоился и пёкся о зеленоволосом. «Я в порядке.» – эта фраза бьётся в черепной коробке, заставляет кулаки пульсировать и дымиться от злости. Он злиться на Изуку. Злиться, что тот всё прячет, злиться, что он не отвечает. Не хочет говорить. Кацуки не верит Мидории. Не одному слову, выходящему из его чертова рта. Веснушчатый держится на невидимом расстоянии от всех, за стеной, которую не видно даже орлиным зрением. Но Бакуго видит. Не знает только, как сломать. Мидория прячется от мира, беря на себя много работы. Помогает всем, как и раньше, не помогая только одному человеку - себе. Блондин примечает новые шрамы на шее и руках Изуку. Будто никто, кроме него, их больше не видит, больше никто не беспокоится, что на итак изодранном до белого каления тела появляются свежие раны. –Деку. –Да, Каччан? - вечно с наигранной ноткой радости отзывается зеленоволосый. –Ты.. На тебе новые раны, - запинается красноглазый, не зная, как подступиться. –Неудачно провёл тренировку с учениками, не беспокойся, - всё отводит изумрудные глаза парень, уходя от вопросов. Новые отговорки становятся всё более нелепыми, а Бакуго всё больше кипит. Но злиться уже не на друга. А на себя. Что не может подступиться, не знает, как подобраться. Не знает, как вернуть тот блеск, не знает, как вернуть Деку, не знает, умер ли тот там же, где отдал всего себя. Так проходят дни, недели. Близкий человек тухнет на глазах, не признавая этого. Кацуки замечает тремор в руках Изуку, приходя на открытые уроки его спиногрызов. Бегающие глаза на перерывах, неровно вздымающуюся грудь, словно парень вот-вот словит паническую атаку, но держит себя в руках. Бакуго самого периодически мучают кошмары с военных времён. Раз в месяц, в два. Его не сильно это волнует, просыпаться в поту стало рутиной, а изображения во снах со временем перестали быть такими уж и травмирующими. Стали опытом. А чем они были у Мидории? Просыпается ли он так же? А часто ли? Сколько он спит? Высыпается? С его съездом от Инко, информации всё меньше и меньше. Кацуки время от времени спрашивает о самочувствии друга у Всемогущего: –Как там Изуку? –Юный Мидория говорит, что все в порядке, - качает головой Тошинори. –Да он же нихрена не в порядке, неужто Вы сидите на месте и тупо наблюдаете, как он умирает?! - вечно взрывается Динамайт. –Он ничего не говорит. Именно. Совсем ничего. Не многие видят, но тот слушает больше, чем говорит. Не как раньше. Мидория просыпается каждую ночь в панике, оглядываясь, не чувствуя себя на своём месте. Не спас, не предотвратил. Он убийца, не герой. Он не спас Шимуру. Задыхается, заглатывая воздух как только может, слушая, как в ушах отбивается сердцебиение. Отбивается в желудке, в ладонях, даже в ногах, и никуда от него не скрыться. Впивается руками в шею, стараясь сделать хоть один нормальный вдох. Стирает кожу ногтями в кровь, царапает. Боль успокаивает. «Боль успокаивает». Наверное, с этого начался путь многочисленных порезов, собственно ручных ран. Изуку не может остановиться. Не хочет. Он нашел своё успокоение лишь в этом. Нашёл привычную боль, которую он испытывал при геройстве. Геройство. То, к чему он больше никогда не придёт. Больше никогда не сможет. Снова чувствует себя сидящим четырехлетним малышом у врача, которому сказали, что причуды у него нет и никогда не будет. Как до пятнадцати лет над ним издевались сверстники, то и дело говоря, что он бесполезный кусок дерьма. И вправду. Сейчас он вновь бесполезный. Двадцатитрехлетний беспричудный Деку. Нет, не так. Не Деку, ведь это было его геройское имя. Изуку Мидория. Тошнота. Тошно от самого себя, мерзко, хочется содрать с себя кожу, не хочется принимать, что вот, такова сейчас его жизнь. Жить так, как жил девять лет назад. И никто никогда не поймёт этой боли бедного мальчишки. Поэтому он молчит. Очередной приступ неконтролируемой паники. Вновь призраки прошлого преследуют его, мучают, кажется, он снова слышит голоса прошлых обладателей ОЗВ. Но это лишь отголоски прошлого. Он потерял всё. Всё, что только можно было. Толку от работы учителем? Разве такой была его мечта? Забытая, заброшенная детская мечта. До боли избитая, но теперь настолько недосягаемая, насколько это возможно. Парень еле встаёт с кровати, а время только перевалило за полночь. Так надеялся поспать, не сидя до утра. Смотрит в окно. Мир не шелохнётся, если Изуку исчезнет. Всё будет так же. Ничего не изменится. Прекратятся лишь ежедневные страдания, бесконечные истерики и приступы тревоги, чувство собственного ничтожества. Но Мидория одёргивает себя. Так не должно быть. Он не должен так думать. Поэтому он вновь трясущимися руками тянется к ящику в столе, тянется к «воспоминаниям». Больным, но таким манящим. Бакуго уже не может. Не может смотреть на родного человека, которому не может помочь. Поэтому срывается. Знает, что тот не спит, знает, что гложит. Знает, что он один. Один, в своём же одиночестве. Ключи от дома Мидории были взяты ещё вначале недели у Инко. Мать распереживалась за своё чадо, оттого не видела больше иного варианта, чем попросить молодого героя: –Проведай Изуку, прошу, Кацуки, - чуть ли не плача умоляла Инко, - я никого больше не могу об этом попросить. Только тебя. Красноглазый выполнил не просьбу Инко, а просьбу своего сердца. Ключи проворачиваются в двери, а лезвие со звоном падает на пол. Не встать. Ноги в рваных ранах, кровоточащих больше с каждой секундой. Остается лишь судорожно брать бинты со стола, перевязывая недоразумение, пока в коридоре слышны тяжелые шаги. И такие же тяжкие вздохи. С обоих сторон. Бакуго останавливается в двери, смотря на друга детства в приглушенном свете настольной лампы. А сказать даже нечего. Лишь чувствовать мерзкий узел в груди, конченный ком в горле. Тишина рушится. Голос, передавленный, хриплый, раздается эхом по комнате: –Деку... –Каччан, - изумрудные глаза поднимаются на незванного гостя, а глупая улыбка, но такая настоящая, расцветает на лице, - когда в гости собираются, предупреждают. Кацуки не знает, что ответить. Да, чтоб это всё, не знает, что делать. Изуку как всегда справляется со всем сам. Ноги трогаются с места, сами идут к родному человеку. Мозг не думает, лишь ладони заимствуют бинты с трясущихся рук, беря перевязку на себя. Оба молчат. Но тишина не давит, давит лишь хаос в головах парней. И оба не знают, что сказать. Остается лишь дать волю эмоциям. –Я уже не могу смотреть, как ты, блять, держишь лицо перед всеми, уверяя, что все с тобой в порядке, Деку. –Я уже не держусь, я на краешке, - отвечает с грустной улыбкой Мидория, как только Бакуго завязывает узел. Блондин молчит. Знает, что зеленоволосый не закончил. Лишь поднимает взгляд, смотря снизу вверх. –Я не знаю, к чему я иду, для чего я стараюсь. Каччан, я не вижу смысла. Я снова вернулся к началу. Я снова бесполезен. Так думают даже ученики, - по щеке пробежала скупая слеза, - Я не могу идти вместе с вами. Я больше не герой. –Для меня ты всегда был величайшим героем, Изуку, - говорит про-герой, смотря прямо в глаза, - и остаёшься по сей день. С гребанной причудой или без. Вновь тишина. Бакуго лишь опускается головой на колени Мидории, аккуратно, но так крепко обнимая, словно в последний раз. Изуку лишь прикрывает глаза, склонившись, обнимая сутулую спину. Совсем тихо на выдохе шепчет: –Спасибо, Каччан.

“Тише становится шёпот, звонче становится взгляд

И фары впиваются в спину, но когда ты меня обнимаешь

Всё становится выносимо и я выдыхаю страх„