Наконец, сердце доброго человека

Райден Макото в самом деле не умела драться, хотя за ее спиной осталась война архонтов. При ней был меч, обладающий собственным именем, и сила гроз и молний, проливных дождей, но сердце ее было добро – а значит, слабо; лишь в сказках добру свойственно всенепременно одерживать победу – реальный мир никогда не бывает так милостив. Реальный мир хватает за горло и бросает прямо в пыль. Райден Макото шатается в этой пыли, в пепле, ее руки дрожат, но она не оставляет попыток сделать хоть что-то, хотя Люмин уже переломила ей руку одним из ударов. Пускай. Пускай сражается, пока у нее есть желание. Пускай хватается за рукоять меча, пока в глазах сочной сирени пляшут отблески адских огней. На пепелище павшей нации танцевать с мечом наперевес и вытирать божественным лицом грязь и огонь – ох, и видел бы ее сейчас братец! Но братца нет – как нет и сестры Райден, и Люмин некстати гадает: знает ли Вельзевул, что Баал здесь вот-вот расплачется? Райден Макото, наконец, поднимается. Она неумело копирует движения своей сестры. Волосы ее разметались, божественные одежды порваны, рука одна повисла бесчувственно – но ею, Макото, еще что-то движет. Нечто побуждает ее бороться. Люмин встречается лицом к лицу с молнией, мечом отражает ее, гибко отскакивает на развалины тяжелых колонн, чтобы парировать – ведь она сильнее. Что зовет тебя, Баал? Что служит тебе силою? Божественное сердце? Люмин приближается рывком; лицо Макото такое перепуганное, пыльное, и его искажает необъятная боль, когда рука противницы зарывается в божественное тело и нащупывает гнозис – но Люмин тянет его наружу, и грозовая сила кусает ей пальцы. Блеск пурпура меж пальцев. Волокна плоти липнут к ладони – она с хлюпаньем покидает божественную плоть. Вот оно. Кулак сжимается – сердце не лопается. Кулак разжимается – в сердце теплится энергия бурь. Люмин с размаху разбивает гнозис о скулу Райден Макото, и ту прорывает на слезы. Между ними – опять расстояние. Макото хочет схватиться рукою за пробитую грудь, но для этого нужно выпустить меч, поэтому она стоит, согнувшись, на дрожащих ногах, и трясется. Слезинки рисуют дорожки на ее чумазых щеках. Никакой красоты, благородства и чистоты. Доброе сердце, да, Баал? Доброе сердце? Добрые сердца никогда не принадлежали цепным собакам Селестии. Слишком добрым выкалывают глаза, чтобы они не видели зла; пробивают перепонки, чтобы не слышали зла; отрывают языки, чтобы не говорили о зле. А Райден Макото – просто дурочка. Из тех, что гибнут с улыбкой на лице ради духовного совершенствования главного героя. Люмин устало следит за тем, как божество сжимает рукоять меча крепче в явном намерении продолжать, и ее это раздражает. Люмин терпеть не может всю эту доброту неведения. К тому же, на кой черт тащиться к полю битвы, когда сражения – не твой конёк? Глупость. Райден Макото – глупая. Судя по отсутствию сестрицы, она даже не потрудилась сообщить самому родному человеку о том, куда идет – не потому что эфемерно надеялась на победу, но лишь из нежелания будоражить сердце Вельзевул. С последней, кстати, так легко бы Люмин не разобралась, ей сердце не вытащить столь быстро – но кого это теперь волнует? Вельзевул еще ничего не знает. Баал теряет руку окончательно и кричит. Люмин, промелькнувшая мимо нее, еще прокручивает в голове звук рвущейся под натиском лезвия плоти. Главное – попасть по суставу; рубить сразу кость – на порядок сложнее, но Люмин достаточно опытна. Вокруг них – крушение мира. Падение нации. Макото для этого места – как горькая, несмешная шутка; насмешка – и скромная жертва ради всех тех, кого не стало из-за божественного произвола. Люмин уверена, впрочем, что Селестии глубоко все равно на то, что скромный попаданец здесь творит; заместо одной цепной собаки можно водрузить любую другую – или натренировать оставшихся так, чтобы они утрату своего сородича оплакивали чужими слезами, орошали чужой кровью. Наверное, сейчас Люмин следует своему жадному желанию отомстить. Отыграться за павших. Райден Макото будет рыдать с надрывом, смотреть своими глазами беспокойных гроз, но ее глупая доброта (доброта ли? лицемерие, о котором даже не догадывается?) отцветет среди пепла и крови. Люмин приближается слишком быстро. Меч входит Баал под ребра, одеяния рвутся, кожа вспарывается, красным хлещем на землю. Провернуть. Ребра заливаются хрустом – хрустом молодых ветвей – и Макото не может кричать; крик застывает в ее горле, глаза вытаращены, брови приподняты, обескровленные губы дрожат. Ее даже жалко. Наверное. Если бы кто-то посягнул на драгоценного брата Люмин, этому смельчаку пришлось бы иметь дело со всепоглощающей ненавистью и злостью – а что будет с Вельзевул? Макото об этом подумала, наверное, в первую очередь. Но эгоистично отправилась воевать. За желания своего Эго мы платим слезами близких наших, Райден Макото. Люмин отталкивает ее ногой, сталкивая с лезвия меча, и божество падает; дыхание у Баал хриплое, кровавые слюни свисают с губ. Она знает, что ее ждет. – …Эи… – Макото выплакивает из себя родное имя, когда Люмин подходит, когда возвышается над нею с оружием, когда топчет чароит божественных волос. – Ее здесь нет. Уверена, она придет позже, – голос звездной странницы глух. Трещат проклятые пожары на фоне. – Эи… – еще один полуубитый всхлип. Хруст черепной коробки. Меч входит так, как надо. Лицо застывает в бездвижии смерти. Гром нарастает на юге; Люмин делает шаг назад, рассматривая жертву на пепельном алтаре, и хмурит брови. – … Я же говорю. Ее здесь нет, Баал. Но скоро будет. Подожди, – все-таки, нота сожаления. Громовые раскаты сочнее и ближе – да, Вельзевул летит на крыльях ветра… Только лететь не к кому. Люмин косится на меч, которым сражалась Макото, но и пальцем его не касается. Отворачивается и уходит. Совсем скоро проливные дожди чужого горя потушат последний огонь земли; а гнев… гнев будет гореть всегда – до тех пор, пока золо тыми ломтями не рухнет оземь Селестия.