Реакции аот на Т/и

— И почему именно мы должны убираться в этой подсобке?! — Жан, ну прояви хоть немного уважения. Это не подсобка, а библиотека. И ты прекрасно знаешь, как я люблю проводить тут время! — Не моя вина, что у тебя друзей нет, вот и приходится книжки читать. — Эй, ты совсем охренел?! И почему в день, когда всем, вот буквально всем повезло с напарником, именно тебе достался Жан? Этот заносчивый придурок и сам не работает, да ещë и мешает. Ты ведь пыталась нормально общаться, но нет же! Он просто обязан показать себя во всей красе! Сегодня ты проснулась с мыслью, что сможешь провести целый день за уборкой любимого места. Смахивать пыль с полок, заклеивать книжные переплëты, обводить выцветшие с годами буквы... Ну в общем, тихо сидеть за столом в самом тихом помещении всего кадетского корпуса. И что же могло испортить такой чудный день, а, Т/и? — Твоя проблема, что единственный человек из всего корпуса, что с тобой здоровается - Армин. Хах, дай угадаю... Вы в библиотеке и познакомились? — насмешки этого придурка становились всë более и более обидными. — Жан, заткнись! Гад ухмыльнулся и продолжил работу. Чëрт, снова разозлилась на пустом месте... Дыши. Без паники. Он просто болван, что таким образом самовыражается. Тебя не должны задевать эти слова. Ты в хороших отношениях со всеми товарищами. А не здороваются они с тобой, потому что... Потому что...? Да они здороваются! Ты этого просто не замечала! И про Армина... Да, вы познакомились в библиотеке, но что в этом такого? Просто схожие интересы. И это не единственная причина, по которой вы общаетесь! Слишком сильно погрузившись в свои мысли, ты не заметила, как потеряла концентрацию и, в попытках дотянуться до верхней полки, полетела с табуретки вниз. — Ауч... — несколько толстых книжек упали тебе на спину, на пару секунд перехватило дыхание. — Ай-ай-ай... — потирая ушибленный локоть, ты осторожно встала. — Как ты умудрилась грохнуться на ровном месте? — из-за соседнего книжного шкафа выглянул Кирштейн. Судя по выражению лица, несколько секунд назад он смеялся во весь голос. — Задумалась... — прошу, только не начинай, только не начинай... — Или ножки у табуретки сломались? — Жан, почему из всех возможных девушек для издевательств ты выбрал именно меня? — слова вылетели раньше, чем ты успела их обдумать. Кирштейн на секунду замер, непонимающе глядя на тебя, а после сделал притворно-задумчивое лицо. — Хмм, почему? Может потому, что ты сама это позволяешь? — И откуда же такой вывод? — скрестив руки на груди, ты устало ждала нового ответа товарища, ещë более обидного, чем предыдущий. — Ты ничего не отрицаешь. Просто просишь замолчать. Значит, я говорю правду? — не плачь, не плачь, не плачь. Он просто идиот. Не слушай его. — А вообще, на самом деле, это довольно весело. — Весело? Весело издеваться над человеком? Ты ведь понимаешь, что таким образом только подтверждаешь свою же неуверенность в себе? — Чего? — он изогнул бровь и склонил голову на бок. В его тоне вновь слышалась насмешка. — В моих «глупых, занудных» книжках я прочитала много интересного. Вот ты, Жан, знал, что, оскорбляя меня, ты лишь пытаешься казаться круче на фоне униженной девушки, хотя на самом деле это вовсе не делает тебя лучше. — Жан лишь хлопал глазами. — Ты слышишь, какой бред несëшь.. — Кирштейн не успел договорить. — Жан! Ты ведь боишься, так? Боишься титанов, боишься не попасть в военную полицию, боишься, что товарищи не примут тебя. А я стала предметом самоутвержения? Но почему? Почему, Жан? — в этот момент ты вовсе перестала соображать, что говоришь. Раз он бьëт по больному месту, почему же ты не можешь? — Тебе ведь нравится Микаса? Думаешь, она станет считать тебя круче, когда увидит, что ты издеваешься над подругой Армина? Да просто над человеком! Ты боишься, это свойственно всем людям. Я тоже многого боюсь, но при этом не позволяю себе издеваться над теми, кто слабее. Кирштейн смутился. Причëм тут Микаса? И почему Т/и решила, что он не уверен в себе? И ничего он не боится! Бред. Полный бред. Он издевается лишь потому, что это весело. И всë! Больше никаких причин нет. Наверное... Может Т/и просто тяжëлая книжка на голову упала, вот и несëт всякую чушь? Да и те шутки нельзя назвать «издевательства». Он ведь просто шутил. Конни тоже над Т/и подшучивал, да и Саша... Значит, всë правильно? Если это делал не он один, значит в этом нет ничего такого? Т/и просто тряпка... Нет. Не тряпка она. Жан вдруг понял, что ему действительно страшно, словно твои слова и вправду ударили по больному. Значит ли это, что и остальные слова Т/и верны? Нет! Ему весело, это были просто шутки, просто безобидные шутки! Назвать еë зубрилой перед всем корпусом, спрятать еë оборудование от УПМ, чтобы дурочка чуть ли не в слезах бегала по казармам под угрозой отчисления, написать на стене «Т/и дура»... Так ведь все делают? И никто вроде не обижается. Ты ведь понимаешь, что таким образом только подтверждаешь свою же неуверенность в себе? Не правда! — Саша и Конни вполне увернены в себе, но... — Ты издеваешься?!! Не ставь их на ровне с собой!!! Шутки Саши : спрятать мой обед, но позже вернуть. Шутки Конни : подбросить мне игрушечного паука на стол. Твои шутки : опозорить меня перед всем корпусом, подорвать доверие инструкторов ко мне!!! Я тебя ненавижу! — всë-таки заплакала. Кирштейн смотрел в пол. Подумаешь... Какое ему дело до того, что его кто-то там ненавидит... Он вообще не чувствует себя виноватым! Совсем нет! Чëрт. Вы молча продолжили расставлять книги по полкам. Спустя несколько минут ты успокоилась и вновь стала тихой Т/и, какой тебя всегда видят товарищи. Обыкновенная для тебя тишина заставляла Жана нервничать. Он запутался. Совершенно запутался. День подошëл к концу незаметно. Библиотека удачно убрана. После посещения столовой и пары стычек с Эреном, Кирштейн сидел на кровати и пытался выбросить ненужные мысли из головы. А если он и вправду делает ужасные вещи? Да почему его это волнует... А если Микаса возненавидит его, когда обратит внимание на вечно запуганную Т/и? Да нет же, ей всë равно! Издеваться над слабой девушкой точно весело? Ну конечно! Или нет?... Чëрт. В комнату ввалились двое однокурсников Жана. — Эй, Кирштейн! Помниться, ты говорил, что сегодня заставишь нашу дурочку бегать по корпусу в слезах. Нам даже интересно, что ты придумал на этот раз. — Жан напрягся. И вправду, он обещал им подобное зрелище. Но... Но ведь это неправильно? — Ребят, я... — а вдруг они перестанут с ним общаться? А вдруг к него совсем не останется друзей? Но с другой стороны... Это неправильно. — Ребят, я тут подумал. Я больше не буду издеваться над Т/и. И вам не советую. Это неправильно. — Чего? Сдурел что-ли? Ты чë несёшь? Нормально же всë было, какая муха тебя укусила? — Я просто понял, что это неправильно. Больше я еë не трону. — Мда, Кирштейн... Странный ты. — с этими словами двое однокурсников Жана вышли из комнаты. Стало легче. Он поступил правильно. Чувство вины почти не так сильно давило на мысли. На следующий день Кирштейн извинился перед тобой. За всë. Да, простишь ты его далеко не сразу, но простишь. Может даже после выпуска из кадетского корпуса, может прямо перед смертью, а может и после неë. Простишь. Пускай Жан сдержит своë обещание не до конца, пускай немного обидные подколы ещë будут отпускаться в твою сторону, но после каждой подобной «шутки» Жан не мог сосредоточиться на чëм-либо другом. Извинись, идиот. Он извинялся. С неохотой, с каким-то презрением в глазах. Извинялся. Ах, да. После одного случая Жан поклялся, что больше никогда не оскорбит тебя и, в этот раз, сдержал обещание. Тогда ты его здорово напугала. Но это уже совсем другая история.