koi no yokan.

яркий солнечный свет давно сменился на серебряный, лунный. в спальне тепло и тихо. Федор крепко спит, завернувшись в одеяло. вот уж, кому действительно постоянно холодно. Осаму тоже мог бы поспать, хоть немного, но пока что он никак не заставит себя оторвать взгляд от человека напротив. мягкое сияние лунного света подчеркивало тонкую красоту и невинность его лица. нежные щеки, трепет ресниц, слегка приоткрытые губы. Осаму не мог не восхищаться каждой мелочью, которую замечал. Дазай нежно провел кончиками пальцев по контуру лица Федора. боялся потревожить и разрушить эту идиллию. бывали моменты, когда он задавался вопросом, действительно ли он заслуживает того, чтобы рядом с ним был кто-то вроде Федора? кто-то, кто так идеально ему подходил, кто понимал его? Дазай улыбнулся, наблюдая за спящим мужчиной. вот он слегка хмурится, вот облизывает пересохшие губы, вот глубоко вдыхает. каждое маленькое движение было напоминанием о том, насколько человечным на самом деле был Федор, несмотря на его весьма холодный и отстраненный характер. Осаму протянул руку и с нежностью провел пальцами по волосам мужчины, осторожно распутывая мягкие черные локоны. Достоевский неосознанно потянулся навстречу касаниям, но так и не проснулся. его волосы. Федор всегда ухаживал за ними. такие мягкие, чуть завитые на концах. Дазай тихо усмехнулся. его прикосновение к обнаженной шее брюнета было легким, как будто он касался чего-то хрупкого. его пальцы скользнули ниже, чувствуя тепло и мягкость кожи и ритмичное биение пульса под ней. они спят в одной постели. Дазай улыбнулся про себя этой мысли. каждый день они ложились спать и просыпались вместе, их тела переплетались под одним одеялом. они обнимались во сне. но почему-то каждый раз было как в первый. было что-то в присутствии Федора рядом с ним, в его тихом дыхании, в весе его тела, что всегда казалось новым и волнующим. Осаму медленно стянул край одеяла ниже, открывая себе больший доступ к чужому телу. широкая серая футболка, в которой спал Федор, казалось, сливалась с его бледной кожей, ткань обволакивала его гибкое, стройное тело. Дазай знал, что Федор никогда не был ни с кем близок, но теперь он полностью вверил себя, свое сердце и душу Осаму. желание прижаться носом к шее брюнета и вдохнуть его неповторимый запах было почти непреодолимым. шатен придвинулся ближе к Федору, сокращая расстояние между ними, и осторожно уткнулся носом в изгиб шеи, глубоко вдыхая. Федор тихо выдохнул, все еще крепко спящий, и едва пошевелился. в груди защемило от нежности. так незнакомо, но так привычно одновременно. Дазай осторожно откинул назад выбившуюся прядь волос, упавшую на лоб Федора. его пальцы на мгновение задержались на гладкой коже. он мягко улыбнулся. нет, Дазай не должен его будить. но он не может удержаться и мягко касается губами чувствительной кожи чужой шеи. прикосновение почти незаметное, неуловимое. поступок был полностью эгоистичным, вызванным глубоко укоренившейся потребностью быть рядом с ним, чувствовать его тепло и знать, что он рядом. так Осаму оправдывал свое постоянное желание целовать, кусать, касаться. Дазай вдыхает аромат чужой кожи. этот запах... словно лес после дождя. и что-то резкое, будто порыв зимнего ветра. до Осаму Федор редко спал нормально. он мог сосчитать количество полноценных ночей отдыха за всю жизнь по пальцам одной руки. даже после того, как они начали спать вместе, Федор с трудом заставлял себя засыпать, часто просыпался или просто дремал. было трудно расслабиться, трудно довериться. но сейчас все было по-другому. медленно, но верно в их жизни произошли перемены. Федор стал спать глубже, спокойнее. все изменилось после их первой интимной близости. с тех пор Федор просто не может уснуть без Осаму. если тот задерживается на работе, то Достоевский ждет его до поздней ночи или до раннего утра, но без него не ложится. было приятно чувствовать тело Осаму рядом со своим, равномерный ритм его дыхания, тепло его кожи. как будто сама мысль о том, чтобы спать одному, пугала его теперь. Достоевский никогда не произносил этого вслух, но Осаму все равно понимал. Федор боялся, что опыт такого плана не сблизит их, а наоборот увеличит расстояние между ними, и их ставшая крепкой связь разрушится, оставив вновь каждого наедине со своими чертями. это было тихое, бессознательное беспокойство, тень, скрывающаяся в глубине души Федора. но Осаму мог видеть это по тому, как он прижимался к нему по ночам, по тому, как он просил обнимать его, пока сам он не уснет. отчасти это был вопрос доверия. в конце концов, до Осаму Федор никогда ни с кем не был близок. но теперь, когда он открылся Дазаю, страх потерять то, что они обрели, вырос во много раз. Федор переступил через себя, снес свои собственные стены, впустил кого-то в свое сердце, и мысль о том, что все это могло исчезнуть в любой момент, приводила его в ужас. эта слабость была новым и неприятным чувством. Федор обнаружил, что цепляется за Осаму, как за спасательный круг. однажды они даже говорили об этом. Федор признался: – боюсь, что надоем тебе. это было признание, раскрывающее глубочайший страх Федора – того, что его недостаточно, что он не сможет вечно удерживать внимание Осаму на себе. это был страх многих людей, но особенно сильно он ударил по такому холодному и сдержанному человеку, как Достоевский. Осаму ответил: – ты никогда не сможешь мне наскучить, Федор. это была правда. Дазай находил Достоевского очаровательным. его интеллект, остроумие, уникальные причуды. мысль о том, что он ему надоест, была в самом далеком, темном углу мозга Осаму. он хотел провести всю жизнь, раскрывая каждое чувство, которое держал в себе Федор, каждую тайну и мысль, если Достоевский ему позволит. но были и тяжелые времена. когда они обнаружили самые уродливые стороны друг друга, секреты и ошибки, спрятанные под слоями лжи и недосказанности. это было болезненно — понимать, насколько они похожи в своих грехах и помыслах. это то, что проверило прочность их связи и заставило их задуматься, смогут ли они действительно преодолеть всю тьму, скрывающуюся внутри них. в такие моменты им приходилось выбирать: бежать или протянуть руку помощи. и они всегда предпочитали остаться. чтобы вместе. тьма поселилась в сердцах обоих мужчин. это была тьма, рожденная бесчисленными ошибками, преступлениями, ненавистью. к самим себе. про таких, как они, говорят: «не от мира сего» Осаму и Федор существовали словно за пределами нормальной человеческой жизни. они оба сделали выбор, совершили действия, на которые большинство никогда бы не решилось. и все же... они нашли утешение друг в друге. связь, которая была глубже, чем все, что они когда-либо испытывали раньше. любовь — это слово, которого они избегали. никогда не говорили, не признавались. тем не менее, их действия говорили громче, чем слова. то, как Осаму с нежностью смотрел на Федора, как искал его прикосновений даже в самые незначительные моменты. чтобы чувствовать поддержку. то, как Федор цеплялся за него по ночам, умоляя не отпускать, когда вновь просыпался от какого-то страшного сна. их любовь была здесь, неоспоримая и сильная, даже если они никогда не произносили этих слов вслух. они оба задавались вопросом: как тебе от меня не тошно? как тебе не отвратительно? это была тайна, которую никто из них не мог до конца понять. но каким-то образом их тянуло друг к другу, а различия только укрепляли интерес. как два неровных кусочка головоломки, которые идеально подходят друг другу. Осаму провел кончиками пальцев по мягкому месту под подбородком Федора. кожа там невероятно нежная, как и внутренняя часть его бедер и запястий. он всегда удивлялся тому, насколько чувствительным был Достоевский в этих местах. это был резкий контраст с холодной личностью, которую Федор демонстрировал окружающим, тайной слабостью, которую только Осаму было позволено увидеть и потрогать. Дазай осторожно потянул ткань футболки Федора вниз, обнажая его плечо. чужая кожа выглядела призрачно-бледной в мягком свете луны. а на ощупь была мягкой и теплой. не в силах сопротивляться, он наклонился и поцеловал обнаженную кожу, с нежностью прижавшись к ней губами. Федор снова пошевелился. будучи спящим, он коснулся каштановых волос Дазая своими пальцами. теплая улыбка тронула уголки губ шатена. он продолжил целовать от плеча Федора к его запястью. каждое прикосновение было нежным, легким, словно перышко. он не торопился, наслаждаясь ощущением чужой кожи на своих губах, биением пульса прямо под поцелуями. но Федор не дал ему возможности продолжить, перевернувшись на спину. он все еще спал, но не так глубоко, как раньше. лицо его имело мягкое, расслабленное выражение. губы слегка приоткрыты. дыхание медленное и размеренное. желание поцеловать Федора в эти мягкие теплые губы было огромным, но Осаму сдерживался, зная, что еще слишком рано. осторожным прикосновением он приподнял подол чужой футболки, обнажая плоский живот. провел носом по гладкой коже, вдыхая на ходу. так интимно. теперь стали ясно видны шрамы на чужом животе и грудной клетке. они были неровными и бледными, напоминая о болезненном прошлом. Федор всегда стеснялся их, предпочитая скрывать от глаз Осаму. но здесь, в ночной темноте, спрятаться было негде. Дазай оперся на руку и навис над Федором, его пальцы легким движением скользнули по изгибам его ребер. он двигался медленно, не торопясь, заново знакомился с каждым дюймом чужого тела, заново изучал линии и плоскости, которые знал слишком хорошо. многим это могло показаться извращенным и ненормальным, но что действительно имело значение, так это то, что это приносило Дазаю и Федору удовольствие и комфорт. весь мир не имел значения – ничто за пределами этих двоих не имело значения. это был их собственный извращенный рай, секретный мир, который они вместе создали, где они могли быть самими собой без страха и стыда. и это казалось правильным. в мире обычных людей им не было места. они были уродами, обезображенными, отвергнутыми обществом, и им было все равно. друг в друге они нашли родственную душу, человека, который принимал тьму в сердце и любил за это еще больше. – мне за тебя грустно, я понимаю твое одиночество. эти слова сказал ему однажды Федор, когда они только начинали свои странные и сложные отношения. и тогда Осаму ответил беззаботной шуткой, пренебрегая серьезностью момента. но признание все еще оставалось в его памяти, навязчивое напоминание о боли, которую Федор видел внутри него. Дазай рассматривал чужой обнаженный торс. Федор все еще был худым, но выглядел уже не так плохо, как раньше. линии его ребер еще были отчетливо видны, но в мышцах живота и груди появилась упругость, что говорило о том, что он становился сильнее, здоровее. этого шатен очень хотел. чтобы Федор был здоров, по крайней мере настолько, насколько это возможно. хотел, чтобы Достоевский мог регулярно есть, не испытывая головокружения от голода и не теряя сознания. хотел, чтобы он спал как следует, без частой бессонницы, которая мучила его с тех пор, как они впервые встретились. а прошло уже немало времени. Дазай нежно прижался губами к шраму на боку Федора, прикосновение одновременно нежное и благоговейное. такие шрамы был постоянным напоминанием о страданиях, которые перенес Достоевский в одиночку, и Осаму не мог не почувствовать укол боли в груди, когда прикоснулся к нему. Федор сейчас крепко спал, совершенно не подозревая о мыслях, которые проносились в голове Осаму. ему хотелось расцеловать его всего, покрыть поцелуями с головы до ног, чтобы он почувствовал себя... хорошо. Дазай закатил чужую футболку до плеч, открывая для себя прекрасный вид на грудную клетку Достоевского. стараясь не обращать внимания на шрам посреди плоской Федоровский груди, Осаму смотрел только на бледную кожу перед собой, на два маленьких, розоватых бутона сосков. сразу захотелось попробовать их на вкус. Осаму сглотнул. усмехнулся, затем опустил голову и легонько поцеловал один из розовых бутонов. он хотел поклоняться каждому дюйму этого тела, показать, насколько желанным и красивым он его находил. губы Федора слегка приоткрылись, между бровями залегла небольшая морщинка, когда Осаму коснулся эрогенной зоны. это было одно из самых чувствительных мест на его теле, и даже во сне он инстинктивно реагировал на стимуляцию. Дазай не остановился на этом, проведя языком по соску, нежно дразня его. он чувствовал легкую дрожь, пробежавшую по телу Федора, и это только подогревало его желание доставить ему еще больше удовольствия. однако он знал, что должен быть осторожен. нельзя слишком увлекаться, по крайней мере, пока. ему хотелось поцеловать его всего, насладиться каждым сантиметром его тела, но пока он спал, с этим придется подождать. поэтому Осаму неохотно отстранился, разочарованно вздохнув, пытаясь обуздать свое желание касаться не только с осторожностью, но и уверенностью и небольшим напором. пара секунд, и Осаму располагается между слегка раздвинутыми бедрами Федора. от этой интимной позиции у него быстро-быстро забилось сердце. захотелось быть еще ближе, чувствовать, как их тела прижимаются друг к другу, и между ними нет никаких границ в виде одежды. Осаму окончательно убирает одеяло, медленно стягивает чужие легкие штаны, обнажая гладкую бледную кожу Достоевского. не в силах сопротивляться, Осаму начал целовать нижнюю часть худого живота, проведя дорожку поцелуев от пупка до пояса нижнего белья. ему хотелось наслаждаться каждым мгновением, каждым прикосновением. шатен отложил чужие штаны подальше в сторону, оставив на Федоре только приподнятую футболку и нижнее белье. при виде его, такого уязвимого и открытого, сердце Осаму забилось еще сильнее. он едва сдерживал себя, его руки жаждали прикосновений, губы горели желанием поцеловать каждый дюйм красивого тела. Осаму начал с бедер, проследовал поцелуями от них до коленей и икр. кожа здесь была мягкой и теплой ото сна. спустившись ниже, он почувствовал, как тело Федора откликнулось: легкие подергивания тут и там выдавали его бессознательную реакцию на прикосновения. затем Федор с тихим стоном открыл глаза, медленно просыпаясь от приятных ощущений. он посмотрел вниз и увидел Осаму между своих бедер. Федор выглядел растерянным. – ты что делаешь? – шепчет он сонно. стоило ему осознать, что футболка задрана, а значит, видны шрамы, как он быстро одернул ее, пытаясь прикрыть их. Осаму тихо усмехнулся. — не прячь их от меня, Федор, — сказал он тихо, сплетая их пальцы, чтобы не дать Достоевскому закрыться. Федор прикусил губу. – почему ты не спишь? – спросил он, сжимая чужие пальцы в своих. – я не мог уснуть, – отвечает Осаму. – я лежал и смотрел в потолок, думал обо всяком. о тебе, обо мне. – «о нас». Дазай поднес руку Федора к своим губам, нежно поцеловав его костяшки пальцев. Федор облизнул губы. – почему ты у меня между ног сидишь? – он приподнимается на локтях. Осаму снова усмехнулся, глядя на него. – ну потому что это очень удобное местечко, – подразнил он, пробежавшись пальцами по внутренней стороне чужого бедра. у Федора по коже мурашки бегут от этого движения. – ты что там собрался делать? – неуверенно спрашивает он. – о, у меня есть несколько идей, — сказал Осаму с многозначительной улыбкой. – но сначала... шатен наклонился вперед, нежно прижавшись губами к чужим. поцелуй стал глубже и требовательнее. Осаму наклонял голову, чтобы было удобнее. ему хотелось чувствовать Федора, пробовать на вкус, впитывать в себя каждый его вздох и стон. Достоевский целует в ответ, обнимает за шею и тянет ближе. их тела прижимаются друг к другу, жар между ними становится все сильнее с каждым мгновением. руки Осаму блуждают по худому телу, не в силах насытиться им, не в силах перестать прикасаться. никакой похоти не было, никогда не было. но было влечение, притяжение, выходившее далеко за рамки физического. Осаму скользнул рукой под спину, заставив его прогнуться, и прикусил чужую нижнюю губу. это был простой, но эффективный способ взять на себя ответственность. Осаму доминирует. Федор почувствовал знакомый жар внизу живота. он выдохнул его имя. – Осаму... — да, Федор? – спросил Дазай, скользя по линии подбородка, осыпая чувствительную кожу нежными поцелуями. дыхание сбилось. пальцы Достоевского запутались в волосах Осаму, сжимая их с силой, достаточной, чтобы почувствовать его прикосновение, но недостаточной, чтобы причинить боль. другая рука сжимала простыни, комкала ткань, а волны мурашек пробегали по его телу. губы Осаму спустились к его ключице, оставляя за собой ощущение приятного покалывания. дыхание участилось слишком сильно, каждый вдох и выдох был быстрее предыдущего. Федор зажмурился. — Федор, — прошептал Осаму в его кожу. – позволь мне услышать тебя. не сдерживайся, – он нежно прикусил мочку уха, голос звучал хрипло и низко. Федор посмотрел на него. – ты... ты разбудил меня только ради этого? Дазай посмотрел в ответ, шоколадные глаза встретились с фиолетовыми. Осаму тихо усмехнулся. – не только, – сказал он. – но признаю, твое покрасневшие лицо определенно стоило того. шатен снова наклонился, уткнувшись лицом в изгиб чужой шеи, и осторожно прикусил чувствительную кожу. Федор издал первый за ночь тихий стон. первый, но далеко не последний. губы Осаму изогнулись в удовлетворенной улыбке. он знал, насколько чувствителен был Федор. он обожал, как Достоевский сдавался его прикосновениям. — умница, — пробормотал Осаму, обжигая ухо горячим дыханием. – не стесняйся. он снова прикусил мочку, пока рука оглаживала чужой подрагивающий живот, опускаясь все ниже с каждой секундой. после рука Осаму медленно скользнула под нижнее белье Федора. от этого прикосновения мужчину почти затрясло. Дазай не останавливался, осыпал поцелуями линию подбородка, шею и всю грудную клетку, а его рука двигалась нежнее, касаясь самых интимных мест. Федор сглатывает вязкую слюну. – я тоже хочу. – тихо говорит он, стараясь не обращать внимания на чужую наглость, и начинает снимать футболку с Дазая. шатен усмехается, поднимет руки и позволяет футболке упасть на пол. теперь они оба были наполовину без одежды. — чего ты хочешь, Федор? – мурлычет Дазай. но внезапно становится немного тяжело, потому что... Федор видит, что Осаму опять в бинтах. – можно снять? – негромко спрашивает Достоевский, не осмеливаясь пока прикасаться к нему. Дазай чуть прикусывает губу. эту просьбу он слышал уже много раз. ему остается только кивнуть и наблюдать, как руки Федора медленно снимают повязки. Достоевский тянет ленту бинта, желая снять, но останавливает себя и говорит: – если ты не хочешь, то я не буду их трогать, – Осаму должен знать, что может отказать Федору. – все в порядке, – тихо сказал он. – ты можешь снять их. я тебе доверяю, – в его голосе слышится волнение, просьба не судить. как будто Федор может осудить его. Федор разматывает бинты и тихо напоминает Дазаю: – я видел твои шрамы уже очень много раз, – он откладывает бинты подальше, обнимает Осаму за талию и коротко целует его в шею. – я знаю, – прошептал Дазай. – но... мне все еще трудно позволять тебе свободно видеть меня в таком виде. во многих отношениях они были словно зеркалами друг друга: оба несли бремя своих прошлых травм, оба боролись с самопринятием. – я никогда не буду осуждать тебя, – честно говорит Достоевский. – я знаю, что ты не будешь, – пробормотал Осаму в ответ. – но знать и чувствовать — это… две разные вещи. он закрыл глаза и судорожно вздохнул, когда губы Федора коснулись чувствительного места на его шее. Федор показывал свои теплые чувства через прикосновения к плечам кончиками пальцев, через поцелуи, взгляды, полные ласки. Федор хочет отвлечь. – сними штаны. нечестно, что ты почти одет, а я почти раздет. – это аргумент, – сказал Осаму, стягивая с себя штаны и отбрасывая их в сторону. пара секунд тишины, взгляд глаза в глаза, и Федор не выдерживает, начиная посмеиваться от неловкости. – я... каждый раз не знаю, как это должно произойти, – говорит он чуть смущенно. Осаму усмехнулся. он слишком хорошо понимал чувства Федора. его рука легла на чужое бедро, а пальцы очертили круги на мягкой коже. – тебе не нужно думать об этом, – сказал Осаму тихо. – просто делай то, что кажется естественным. нет правильного или неправильного алгоритма, есть только то, что нравится нам обоим, – шатен наклонился, его губы всего в паре миллиметрах от уха. и шепот. – доверься мне. Федор горячо выдохнул в его кожу. – я немного волнуюсь. Осаму сильнее сжал его бедра, притягивая еще ближе. — нервничать — это нормально, — сказал Осаму тихим, мягким голосом. – я позабочусь о тебе. мы осторожно. расслабься. Федор кивнул, благодарно целуя в скулу. Осаму на мгновение откинулся назад, чтобы достать смазку из ближайшего ящика. – я позабочусь о тебе, – повторил Дазай. он открыл бутылочку и выдавил часть содержимого на пальцы, согревая. когда Федор снял остатки своей одежды, взгляд Осаму скользнул по его телу. он был прекрасен, с бледной кожей и чуть выпирающими костями. шатен положил пузырек со смазкой на кровать рядом с ними и медленно провел руками вверх по ногам Федора, лаская пальцами внутреннюю часть его бедер. Достоевский неуверенно прикусил губу. – не рассматривай меня так. Осаму усмехнулся, наклонился, его дыхание теперь касалось чужой кожи. – ничего не могу поделать, – его губы скользнули по ключицам. – ты слишком красив, чтобы не смотреть на тебя, – он подтвердил свои слова легким укусом в плечо. рука Осаму двинулась ниже, его пальцы нежно коснулись места между чужими бедрами. он чувствовал исходящее от него тепло, чувствовал, как подрагивали мышцы. Федор обнял его, спрятав лицо в изгибе шеи. Осаму тихо посмеялся. он обнял его в ответ свободной рукой, а губы нашли чувствительную точку на беззащитной шее Достоевского. Дазай начал осторожно входить одним пальцем. – расслабься, – шепот в кожу. Федор прерывисто вздохнул, его тело инстинктивно напряглось. он закрыл глаза. – я пытаюсь, – пальцы Достоевского впились в обнаженную спину шатена. Дазай нежно целует его в губы, двигая одним пальцем вперед и назад. усмехается. – не больно же. Федор глубоко вздыхает и качает головой. – нет, не больно. – он ослабил хватку на спине Осаму, позволив рукам свободно лежать на его лопатках. снова закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на тонких движениях Дазая. тем временем шатен уже добавляет средний палец к указательному. ведет носом по шее Достоевского. – порядок? Федор кивнул. дыхание перехватило. он чувствовал, как его растягивают. ощущение, как и всегда по началу, непривычное, но не болезненное. Федор издал тихий стон, его тело непроизвольно выгнулось. — да, — его голос слегка дрожал. — просто… помедленнее, – он уткнулся лицом в плечо Осаму, вдыхая запах его кожи. в таком темпе прошла минута. Дазай чувствует, что пора, когда Федор полностью расслаблен, и добавляет безымянный палец к первым двум. мурашки пробежали по коже. ощущение наполненности стало сильнее. Федор обнял Дазая крепче. – Осаму, – прошептал он. – пожалуйста, я... я не могу... шатен чуть замедлил движение. поцеловал Федора в подбородок. – больно? – конечно больно не было, Дазай это знал. чувствовал. но он был готов остановиться в любой момент, если Федору это будет нужно. Достоевский глубоко вздохнул, покачав головой от ощущений. это была не совсем боль, но сильное ощущение давления. он посмотрел на Осаму. – нет, это… просто очень много, – ответил он сбивчиво. – дай мне минутку. просто... обними меня, пожалуйста. нежность расплывется в груди Дазая. он улыбается и обнимает Достоевского одной рукой, приподнимая, чтобы тот полусидел, опираясь на спинку кровати. второй рукой продолжает движение внутри. – конечно, милый. Федор прижался лбом к плечу Осаму. ощущение пальцев шатена внутри себя было сильным, вызывало дрожь по спине. но объятия, нежность, стоящая за его словами, дали ему что-то, за что можно было удержаться в реальности. – Осаму… пожалуйста… – прошептал он. – да? – пожалуйста, ты мне... нужен. я хочу... — он уткнулся лицом в грудь Дазая, его пальцы сжались на его коже, отчаянно желая более тесной связи. Осаму убирает с его лба прилипшие пряди волос. – обязательно. потерпи немного, – мужчина добавляет еще смазки и проникает внутрь уже четырьмя пальцами. – не больно? Федор ахнул, выгибая спину. ощущение растяжения, жжения и покалывания, но не совсем болезненное. он впился ногтями в спину Осаму, заставляя себя успокоиться. – нет, нет… – Федор тихо скулит. – все в порядке. – ч-ш-ш, расслабься, – Дазай успокаивающе целует его лицо, покусывает шею и ключицы, отвлекая от не самых приятных ощущений. темп увеличивается. движение пальцев становится быстрее и глубже, и наконец Осаму попадает по простате. Федор издал сдавленный стон, его тело выгнулось навстречу Дазаю, а сфинктер рефлекторно сжался, замедляя движение Осаму. шатен выглядит довольным. – нашел... – теперь, зная правильный угол наклона, Дазай ударял по чувствительному бугорку нервов каждый раз. – пожалуйста, не останавливайся, – шептал Федор прерывисто, не переставая обнимать Дазая и цепляться за него. Осаму послушался на первые несколько минут, но потом улыбнулся и остановился, доставая пальцы из чужого тела. Федор сильно прикусил губу. ощущение пустоты на мгновение охватило его. тело дрожало, отчаянно желая большего. он поднял голову и посмотрел на Осаму затуманенным взглядом. ему не нужно объяснять. Дазай поцеловал его в висок, облизнул губы и избавился от последней ткани на себе – нижнего белья. он смазывает самого себя и подтягивает Достоевского к себе за бедра, вынуждая чуть съехать вниз по подушке. – все в порядке? – спросил шатен. – да, – сказал Федор дрожащим шепотом. – все нормально. Дазай пристраивается ко входу, удерживая Федора за бедра, чтобы он не отстранился. – расслабься. выдохни, – он начинает медленно входить. Федор слушает, глубоко вдыхает, пытаясь расслабить тело. тихо скулит, пока пальцы впиваются в простыни под ним. – Осаму... – выдохнул он дрожащим голосом. Дазай сам делает вдох, сглатывает, целует Федора в губы и входит до упора. Федор не успевает ничего сказать, когда осознает, что Дазай полностью внутри. мышцы рефлекторно сжимаются, дыхание давно сбито. ощущение заполненности будоражит. Дазай ждет, пока Достоевский привыкнет, а потому не двигается. – как ты? Федор медлит, пытаясь перевести дыхание. – я в порядке. дай мне секунду, – шепчет Достоевский, начиная потихоньку расслабляться. Дазай времени не теряет, целует шею, линию челюсти и скулы, и спустя минуту делает первый осторожный толчок на пробу. Достоевский тихо стонет. наклоняет голову набок, давая Осаму больше доступа к своей шее. руки вцепились в его спину. Дазай запускает руку под его поясницуу и притягивает к себе. теперь Федор полностью лежит на спине. а Осаму начинает двигаться и набирать темп. брюнет обхватывает его за бедра, скрещивая ноги и притягивая ближе. теперь они полностью чувствуют друг друга. Осаму нежно утыкается носом в чужую шею, двигается и шепчет: – мой самый красивый. Федор слушал, пока собственные руки водили от лопаток Дазая до его поясницы, а тело непроизвольно выгибалось навстречу толчкам. Осаму двигается размеренно, в одинаковом темпе. – самый милый. равномерный, медленный ритм толчков Дазая сеял хаос в сознании, срывая тихие стоны с его губ. – Осаму… ты так меня с ума сведешь. в эту секунду шатен наконец входит под нужным углом и бьет по чужой простате. от внезапной стимуляции Федор выгнул спину, громкий стон сорвался с его губ. тело сжалось вокруг Осаму — рефлекс, который он не мог контролировать. Достоевский схватился за него, наверняка поцарапав спину. Дазай тихо смеется. – когда ты так реагируешь, мне кажется, что тебе больно. Федор смутился от чужих слов и прикусил губу. – это не больно. я не знаю, как объяснить. Дазай тепло улыбается. – не стесняйся. я рад видеть твои эмоции. Дазай снова двигается, теперь чуть быстрее. Федор сжал ноги вокруг Осаму, притягивая его ближе. – это приятно, – шепчет Федор. притягивает Дазая за затылок и покрывает влажными поцелуями все, до чего может дотянуться, горячо дыша в его кожу. Осаму в очередной раз проезжается членом по простате, и Федор стонет на одной ноте. – боже, Осаму… – шепчет Достоевский. Дазай усмехается. – я не бог, – он кладет руку на чужое бедро и чуть оттягивает в сторону, давая себе больше пространства. – ты... невыносим, – бормочет он, снова выгнув спину после очередного толчка. Дазай тихо смеется. – ты такой же, как и я. Федор закатил глаза, даже когда улыбка тронула уголки его рта. Осаму был прав. Достоевский сам делает движение навстречу. – замолчи и продолжай двигаться, – говорит он. – меньше слов, больше дела. – слишком много требуешь, – дразнит Дазай, усмехаясь. но его рука поднимается с чужого бедра к области паха, прикосновение легкое, дразнящее, пальцы обхватывают истекающий смазкой член. – просто... ах, прикоснись ко мне нормально, – просит Достоевский. Дазай отвечает: – я все время тебя касаюсь, – он начал двигать рукой на чужом члене в такт толчкам. ощущения были ошеломляющими, их было почти невозможно вынести. Федор застонал, голова упала на подушку, а тело выгнулось под прикосновениями Дазая. – Осаму… не останавливайся, – просил он между прерывистыми вздохами. Дазай и сам тяжело дышит, смотрит на Федора, любуется. – куда делась твоя скромность? – дразнит он. – замолчи, – бормочет Федор, закатывая глаза. – ты… ты ведешь себя жестоко. Дазай чувствует, что они приближается к разрядке. а потому замедляется. – о, я не жестокий. Федор издал тихий разочарованный стон, когда Осаму замедлил движения. он знал, что это всего лишь способ продлить удовольствие. и сейчас он смотрит прямо на мужчину. – ты... абсолютно бессердечен, – ворчит он шепотом. – не делай этого со мной, Осаму. – но если мы закончим так быстро, то это будет скука смертная, – говорит Дазай задумчиво и снова начинает медленно двигаться. Федор знал, что Осаму играет с ним, дразнит и мучает ради собственного развлечения. не то что бы Достоевскому это сильно не нравилось. – ты просто ужасен, – шепчет Федор дрожащим голосом. он сглатывает и просит. – пожалуйста, Осаму. я не могу больше... Дазай шепчет в ответ с ехидной улыбкой. – ну, я даже не знаю. теплое дыхания Осаму ощущается на губах, вызывая дрожь по спине. эта чертова улыбка – Федор точно знал, что Дазай с ним делает. Достоевский любил это настолько, насколько и ненавидел. – Осаму, не заставляй меня умолять, – Федор ненавидел эту слабость перед Дазаем, ненавидел подчиняться. шатен надул губы, снова останавливаясь. – ну Федор, так неинтересно. Достоевский разочарованно застонал, крепче, почти до боли, сжимая чужие плечи, посмотрел на Осаму, и ему захотелось задушить его и поцеловать одновременно. – ты издеваешься, – скулит Федор. – ты должен очень хорошо попросить, – не то что бы Дазаю нравилось так дразнить их обоих, но сегодня было именно такое настроение. он возобновляет движение бедрами, чувствуя, что Федор уже на пределе, как и он сам. Достоевский знал, что Осаму просто играл с ним, но ему уже было все равно. очень хотелось получить наконец заслуженную разрядку. Федор прерывисто вздохнул, его тело выгнулось в ответ на чужие движения. – не заставляй меня умолять, черт возьми, – просит брюнет прерывисто. а Дазаю весело. – нет. умоляй, – шепчет он в чужое ухо, пока его рука начинает двигаться на члене Достоевского в такт медленным, глубоким толчкам. Федор был на пределе возможностей. Федор винил во всем Дазая. – умоляю, Осаму, – прошептал он, – я не могу это терпеть. Дазай довольно улыбается, наконец-то двигаясь размашисто и глубоко, каждый раз попадая по набухшей простате, а его рука в нужном темпе водила по чужому члену. – умница, – глумился шатен. Федор уже давно не заботился о своей гордости, о том, как он выглядит. он закрыл глаза, позволяя ощущениям уносить его в другую реальность. – боже, Осаму... – шептал он, задыхаясь. – пожалуйста, не… не останавливайся. Дазай и сам вряд-ли бы остановился. чувствуя, что они оба скоро кончат, он целует Федора в губы, продолжая двигаться и двигать рукой в быстром ритме. удивительно, как еще не сбился. и оргазм накрывает их с головой. Осаму сдавленно мычит, по инерции продолжая двигаться в замедленном темпе, а потом замирает вовсе. Федору остается только выгнуться до хруста в позвоночнике, прижимая к себе Дазая настолько сильно, насколько это возможно. – Осаму... – тихо и хрипло выдохнул он, тяжело дыша. Дазай понял, насколько он устал, когда осознал, что буквально лежит сверху на Достоевском, предавив собой. он сглатывает, целует Федора в щеку и перекатывается на бок, выдыхая. через минуту брюнет повернул голову и посмотрел на Осаму, легкая улыбка тронула уголки его губ. – ты меня утомил, – пробормотал он усталым шепотом. Дазай засмеялся. – это взаимно. Федор не мог не улыбнуться в ответ, придвигаясь ближе к нему. – тогда мы квиты, – пробормотал он удовлетворенно. Достоевский почти полностью забирается на Дазая, обнимая со всех сторон. – эй, ты что, маленькая коала? – посмеивается шатен, обнимая в ответ, ведя рукой вдоль спины и обратно. – мне просто удобно, – он специально прижался ближе к Осаму, уткнувшись носом в изгиб его шеи. – и к тому же я грею тебя, так что замолчи. Дазай улыбается. – коала. Федор закатил глава. – хорошо, я коала, – сказал он неохотно, – но ты ленивец. медленный и ленивый. – я совсем не ленивый. я это только что доказал, – по-дурацки улыбается Дазай. — ты невыносим, – легкая улыбка тронула уголки его губ. – то, что ты хорош в постели, не делает тебя не ленивым. Дазай фыркнул. – вообще-то делает. не каждый сможет вытерпеть тебя. – что это должно значить? – Федор недовольно нахмурился. – хочешь сказать, что я требую особого внимания? – да ты же как еж. нужно найти правильный подход, иначе выпустишь свои иголки наружу, – говорит Осаму негромко, продолжая поглаживать чужую обнаженную спину. — теперь ты сравниваешь меня с колючим ежом, да? – пробурчал Достоевский. – да. ты мой милый ежик, – спокойно согласился шатен. Федор фыркнул. Дазай этого не видел, но чужие щеки невольно окрасились в пунцовый. – я не милый. – а с тем, что ты ежик, ты согласен? это была проигрышная битва, и в глубине души Федор это знал. он обреченно вздохнул и слегка кивнул. – да, наверное. только не называй меня так слишком часто. Дазай тепло улыбается. проходит пара минут тишины, когда они начинают засыпать. Достоевский слишком устал, чтобы бодрствовать. его обычное упрямство уступило место непреодолимой усталости. на грани сна Федор сжимает чужую ладонь в своей. – Осаму, я тебе еще не надоел? – шепотом спрашивает брюнет. Дазай мягко качает головой. – нет. ты никогда бы не надоел мне. Федор поджимает губы. так не бывает. вечного интереса не существует. вечной любви – тем более. – если я надоем тебе, то скажи об этом сразу. Дазай повторяет обнадеживающе: – ты никогда не надоешь мне, Федор, – он нежно целует его в лоб. – но я всегда скажу тебе, если что-то будет не так. обещаю, – если Федору так легче, то Осаму несложно это сказать. – спасибо. Федор тянется за одеялом, натягивает его на себя и Дазая, переплетая пальцы рук. закрывает глаза. тихий звук дыхания Осаму убаюкивает его. он молча обещает себе всегда быть рядом с ним. Федор Достоевский не говорил, что любит Дазая Осаму. но он касался его, без отвращения, с нежностью. он смотрел на него ласково. искренне улыбался с любой шутки. варил для него самый вкусный кофе, соглашался ходить в бары, хотя алкоголь не любил. читал ему вслух, когда он просил. принимал его шрамы. прощал ошибки и понимал. Дазай Осаму не говорил, что любит Федора Достоевского. он просто проявлял это в каждом маленьком жесте – нежном прикосновении, понимающей улыбке, минуте тихого общения. он приносил ему лучший чай, выслушивал его теории о судьбе и ни разу не заставил почувствовать себя неправым. он принял его, со всеми недостатками, со спокойной, непоколебимой преданностью. Дазай мог часами напролет слушать жалобы Федора на людей, а потом, как Федору самому их жаль. Осаму покупал ему теплые мягкие вещи, потому что Достоевскому они нравились. играл с ним в шахматы по ночам и никогда не возражал. может быть, это и не было любовью. может быть, это было их утопией. вряд-ли они сами верили в любовь. но им было хорошо друг с другом. лучше, чем по одиночке. два непонятых человека. две одинокие души. своим извращенным способом они создали импровизированную версию «любви», которую никто другой не мог понять, но им этого хватало. возможно, их существование не имело никакого смысла, цели. возможно, это были всего лишь две сломленные души, блуждающие по миру без четкого направления. но в минуты тишины им было хорошо вместе. в компании друг друга они чувствовали себя менее одинокими, менее потерянными. и на данный момент, пожалуй, этого было достаточно.