Ночь перед концом

      Пальцы Уилла холодные, точные, проходятся самыми кончиками по щеке, пробуя на ощупь светлую нежную кожу, скользят по кадыку, останавливаясь на впадинке между ключицами. Уилл надавливает пальцем слегка, едва ласкает кожу. Отстраненно ощущает остальными, как нервно бьется чужой пульс, запертый клеткой тонкой шеи.       Джеймс сглатывает, поднимает взгляд от чужих пальцев и встречается с тьмой чужих глаз. За спиной Уилла ночь, даже луны не видно. На улицах ни души, как и нет большей части фонарей. Парочка есть, но так далеко, что эти тусклые отсветы удается заметить с трудом. Ночная тьма окутывает их, как плащ, прячет от любопытных местных глаз и осуждающих хранительских. Но по-настоящему слепым Джеймс становится, только заглянув во тьму напротив. Не получается различить ни зрачков, ни радужки, даже белки, казалось, скрылись за черной пеленой.       Во рту сухо. Страшно. Страшно смотреть в эти чёрные дыры. Тонуть в этой беспробудной пучине, падать вниз, ощущая натиск зыбучих песков. Резаться об острые грани черного обсидиана, с бледно-голубыми бликами собственных глаз в отражении.       Но вместе со страхом в теле ощущается возбуждение. Только только пустившее ростки, но уже колючками царапающее низ живота, сладко натягивающее нервные окончания.       Мотылек, что безрассудно летит к огню.       Джеймс хочет расстегнуть ворот собственной рубашки с помощью силы, будто причиной его сбитого дыхания является она, а не молчаливый человек напротив. Но с удивлением обнаруживает собственные пальцы на пуговицах. В них нет дрожи, только выверенность движений и неясная спешка. Им точно не управляют?       Все так странно. Нереально...       Ах!       Уилл оказывается преступно близко к нему. Греет собственным дыханием сходящую с ума вену на шее. Джеймс замер, словно олень, загнанный хищником. Ни дернуться, ни вздохнуть. Уилл косится на него, ловя в капкан чёрных глаз - Джеймс снова попался, всегда, раз за разом - безмолвно спрашивая. Джеймс молчит, ни словами, ни дыханием не отвечая ему, только прикрывает глаза, точно перед казнью.       Уилл убивает его в ту же секунду. Прижимается горячим ртом к тому месту, где его пульс грозился остановиться, проходится языком, считывая вкус кожи. Горячо. Горячо. Горячо. Джеймс ощущал подобное, только когда Саймон снова и снова пытался выжечь на нем клеймо. В этот раз почти так же. Безумно. Обжигающе. Но. До судорог в животе приятно.       Уилл запускает свои холодные руки под его рубашку, кладёт на то место на груди, где через раз бьется ошалевшее сердце - не теряя времени пометил, присвоил. Джеймс его. Его. Его. С того самого дня, как увидел впервые в порту. Просто сейчас Уилл наконец может прикоснуться к тому, что так долго ждало своего хозяина. Джеймс чувствует давление его ладоней внутри, словно сила, подобная его собственной, оглаживает внутренности изнутри. Джеймса выгибает навстречу, пока чужой язык, словно раскаленное лезвие, перерезает последние попытки несуществующего сопротивления, проходясь вверх до самых губ.       Джеймс умирает, трепыхается как раненый зверь одним только дыханием. Лишь оно одно осталось подвластно ему.       Уилл проводит ладонями от ключиц до кромки штанов, сдирая собственной огрубевшей кожей чужую, нежную, холеную, задевая скрытые кожей нервы, заставляя каждый из них кричать об опасности. Обласканные соски отзываются тысячью молний в теле, а любовно пересчитанные ребра треском от набухшего чувствами сердца.       Джеймсу хорошо. Как же черт возьми ему хорошо. Чужая власть над ним кажется тем самым коконом безопасности, какой он искал всю жизнь. Иррационально. Нелогично. Но он плавится в чужих руках, позволяя им удерживать себя по кусочкам.       Уилл, замечая его деззоориентированный взгляд, кладёт ладонь ему на щеку, мягко оглаживая большим пальцем кожу возле губ. Вторую руку кладёт на талию, притягивая к себе. Весь Уилл контраст на контрасте, горячий, холодный, мягкий и твёрдый в разных местах, временах и обстоятельствах. Джеймс чувствует веер его пальцев возле выступающей тазобедренной кости и хочет вплавить их в себя, чтобы навечно оставаться в этой сильной обещающей хватке.       Джеймс слышит свое имя, произнесенное шёпотом, чувствует чужое дыхание на себе. Но губы Уилла не двигаются. Иллюзия. Проекция собственных желаний. Джеймс вдруг злится. Почему. Почему. Почему он издевается над ним? Медлит, проверяя выдержу его рассыпающегося в прах сердца?       Прежде чем он успевает хоть что то предпринять, Уилл подаётся вперёд, словно читая его мысли, и касается его губ, так уверенно, умело, волшебно, что Джеймс теряет единственное что у него оставалось. Дыхание теперь подчиняется чужому темпу - стоит Уиллу углубить поцелуй, оно обрывается, украденное чужим языком, стоит Уиллу отстраниться - срывается, точно кислород из лёгких высасывает свежий ночной воздух. Отвечает, как может, и все равно кажется не поспевает. Как же он жил всё это время? Жил ли он вообще? Без этих губ, рук, глаз? Неужели вся его жизнь была лишь сном до этого момента?       На краю сознания Джеймс ловит обрывки каких то звуков, цветов, ярких пятен, похожих на пламя свечи, что то блестящее, красное. Какие-то слова, кажется, древнее наречие, которое ему неизвестно.       Джеймс перестаёт обращать на это внимание, когда рука, оглаживающая его талию, смещается на спину, медленно-медленно спускается на поясницу, слегка заходя за пояс шатнов. Уилл выпускает его губы из плена и снова безмолвно смотрит ему в глаза. Рука, все это время согревающая щеку, перехватывает подбородок, упирая большой палец в самый уголок губ.       Джеймс зачарован бездной чужих глаз напротив, в них мелькает что то, чему он пока не может дать название. Он так заворожен, что не успевает подумать, прежде чем приоткрыть рот. Палец скользит по влажным губам, словно в прелюдии, словно давая шанс отступиться, пока не поздно. Джеймс не понимает к чему теперь эта медлительность, осторожность, они уже перешли черту, сломали нечто, сдерживающее их обоих до этого.       Джеймс уверенно обхватывает чужой палец губами, двигает ими взад-вперёд, легко оглаживая языком. Собственное смущение он ощущает отстраненно, как инородный жар на скулах, не принадлежащий человеку напротив. Прохладная тяжесть во рту кажется такой правильной, отчего-то знакомой. В Джеймсе растёт что-то, пробуждается. Прежняя иступленность отступает, возвращая ему привычное чувство смелости и вседозволенности.       Джеймс ловит второй палец, посасывает сильнее. Приноровился. Поднимает до этого безвольную руку и тянется к поясу чужих штанов, обжигаясь горячей кожей живота. Открывает глаза.       Брови Уилла надломились, расчертили переносицу тонкой линией. Он выглядит так, будто пытается удержать что-то. Его пальцы во рту слегка придавливают язык. Но Джеймс больше не собирается ждать. Он обхватывает губами третий палец, удобнее размещая его во рту языком. Пробирается собственными в тесноту чужих штанов.       Уилл ловит его руку, вытаскивает из штанов, вынимает пальцы из его рта, сжимает тонкое запястье, словно оковы Хранителей - Джеймс и вправду чувствует себя сейчас бессильным. Не способным поднять магией даже мелкий камешек. Уилл подталкивает его куда-то, Джеймс ничего не видит за спиной, но доверяет. Через тридцать секунд он упирается во что-то, напоминающее деревянный стол. Его опрокидывают на спину, нависают сверху. В черной глади чужих глаз виднеется рябь. К чему эти сомнения? Джеймс хватает Уилла за шею и притягивает к себе, целует, как делал это сам Уилл несколько минут назад. Передает свою уверенность, показывает открытость и доверие.       Уилл выдыхает ему в рот, отстраняется, только чтобы переместить свои невозможные губы на грудную клетку. Джеймс под ним дрожит в такт густым прикосновениям губ и языка. Цепляется пальцами за края неровного дерева. Его охватывает жар, кокон из наэлектризованного воздуха, призрачное тепло чужого дыхания все ещё греет его лицо.       Уилл выцыловывает на нем символы, значения которых Джеймс не понимает, но смутно узнает. С силой поглаживает бедро в невыносимо сладостной близости от паха. Резко перемещается вперёд, коротко порывисто целуя, затем обжигает языком бледный орел соска. Его руки везде, по-разному, будто Уилл и сам не знает, чего хочет, где приласкать быстрее, сильнее. Голодный зверь, дорвавшийся до водопоя.       Джеймс зажмуривает глаза до боли, не чувствуя онемевших пальцев, вцепившихся в стол. Не обращает внимания на твердую наждачную поверхность под лопатками. Чувствует только, как вплавляются чужие поцелуи в его кожу, как тетива внутри него натягивается, так что нервы трещат. Ему хочется. Хочется больше. Быстрее. Гореть черным пламенем.       Джеймс дёргается, чуть не двинув Уиллу коленом в лицо. Тот смотрит на него из под ресниц в сантиметре от обнажённой плоти - Джеймс совершенно не помнит, когда штаны с его бедер украсили землю. Уилл больше не спрашивает разрешения глазами, скорее предупреждает. Джеймс не успевает вдохнуть перед прыжком, как лавовый жар потоком накрывает его. Сразу весь, полностью и без остатка. Он ударяется головой о дерево с громким выдохом, его бедра мелко подрагивают в плену чужих пальцев и рта.       Уилл двигает головой так отточенно, словно готовился к этому всю жизнь. Кожа на щеках натягивается, ещё сильнее обнажая скулы. Джеймс умирает, давится ещё не оформившимися стонами, ловит разряды от кончиков пальцев ног до позвоночника и выше. Ему слишком. Слишком нереально. Хорошо.       Джеймс поднимает руку, чтобы закусить ее, потому что так он точно не выдержит, ему нужен какой-то противовес, чтобы оставаться в реальности. Боль - отличное решение. Но Уилл перехватывает его руку, не отрываясь от дела, поднимает на него взгляд и кладёт бевольную ладонь себе на голову.       Он властвует над Джеймсом. Он позволяет ему. Сводит с ума.       От вида такого Уилла, от ощущения мягких чёрных волос под пальцами, Джеймс выгибается. Душит в себе то ли стон, то ли всхлип, потому что это не позволительно. Это прекрасное гордое существо не должно сколняться перед ним, позволять использовать себя, выглядить таким открытым и покорным.       Джеймс сжимает пальцы в чужих волосах, дёргает легонько, отстраняя. Уилл, кажется, с неохотой подчиняется, выпускает из плена рта и поднимается обратно к губам в ожидании. Джеймс целует его так, словно пытается наполнить до краев своей магией, разделить чувства, что раздирают его, чтобы стало легче. Ему. Им обоим. Перехватывает пальцы Уилла, что обрисовывали его кожу на боку, и прикладывет к своей щеке, чтобы в следующую секунду заменить ими губы. Берет сразу три. Уже не намек.       Уилл стискивает его бедро другой рукой. Опускает голову, стараясь выровнять дыхание. Джеймс плывёт, теряется в дурмане их близости, потому что видит - его тоже хотят. Так как не хотел никто до этого. В чужих глазах жажда всего: тела, души, чувств, совместного будущего. И совершенно нет жажды его силы, господства, желания сломать и подчинить.       На краю сознания снова этот шепот на незнакомом языке. Джеймс не знает перевода, но точно узнает - мой - мой - мой. В такт поцелуям Уилла. Джеймс не прочь услышать это и в реальности.       Уилл отстраняется, возвращая свои губы на место, тянет руку вниз, второй сгибая его ноги в коленях. Прикосновения мокрых прохладных пальцев кажется неожиданным, несмотря на все происходящее. Джеймс хватается руками за чужие плечи, стискивая челюсть. Ему не страшно, нет. Просто это последняя грань. Черта невозврата, а Джеймс не принимал таких решений с одиннадцати лет, когда сбежал от Хранителей и прибился к Синклеру. Детский разум бесстрашен. Взрослый - изменчив и боязлив.       - Джеймс...       Джеймс распахивает свои влажные глаза, большие большие от удивиления. А следом беспомощно размыкает губы, когда палец проникает внутрь. Не больно. Совсем не больно. Но Уилл все равно прижимается к его шее лицом, проводит губами мягко-мягко, словно ласкающийся зверь. Выцеловывает фигуры, отчего то напоминающие луну или солнце.       Тихий выдох срывается с губ, только когда третий палец теснит другие. Джеймсу нормально, но он знает, что может быть намного лучше. Приятнее. Он спускает свою заботливо устроенную ногу с чужого плеча и упирается стопой в чужую напряженную плоть. Уилл внезапно сжимает зубы на его шее, усиливает напор пальцев на несколько секунд. Джеймс ловит его губы, вливает в движение языка свою мольбу и оказывается вновь опрокинут головой на стол. Уилл удерживает его на месте рукой, придавливая согретыми пальцами мышцы живота. Спускает собственные штаны.       Джеймс дрожит, хнычет внутренним ребёнком, сам не зная причины истерики. Ему просто кажется, что он умрёт прямо сейчас, если не почувствует его внутри. Каждый миллиметр тела нуждается в нем. Снаружи, внутри. Уилл так ему нужен.       - Уилл... Уилл...       - Я здесь.       Уилл прижимается к нему, нависает, не целуя, чтобы видеть. Видеть, как закатываются чужие глаза, точно морской отлив при новолунии. Как трясутся губы и дрожит челюсть. Как румянец окрашивает бледные щеки. Он входит в него одним плавным слитным движением, двигается сразу. Джеймс мечется под ним, не сдерживает больше стонов, выпускает из лёгких весь воздух, что ещё оставался. Обхватывает Уилла руками, прижимая как можно ближе. Чтобы сердца в унисон, чтобы дыхание - одно на двоих. Эмоции без стен. Джеймс чувствует себя таким наполненным внутри, его распирает, но так сладко, нужно, идеально. Знакомо. Уилл придавливает его своим весом, и Джеймсу хочется принять его всего, стать единым целым, чтобы ощущать эту тяжесть всегда.       Уилл целует его в шею, в губы, отстраняется на мгновение и мягко подтаскивает к краю стола. Джеймс обхватывает его ногами, и ловит вспышки перед глазами. Вот теперь Уилл в нем. Без остатка. До конца.       Уилл гладит его бедро, целует в колено, ускоряя темп. И, боже, как Джеймсу хорошо. На небе сегодня облачно, но он готов поклясться, что видит звезды. Яркие, пульсирующие. Как комок жара, что распирает его живот, скручивается раскаленным железом, испепеляя нервные окончания. Уилл убивает его с такой точностью, словно делал это сотни раз до этого. Затрагивает внутри что-то, что заставляет выгибаться до хруста позвонков и отчаянных вздохов-стонов. Ласкает там, где рождаются и умирают новые нервные тела. Джеймс в ответ сжимает его внутри себя, кусает губы, царапает плечи, ловит ртом чужие глухие стоны.       Когда Уилл касается его, напряженного, готового взорваться, Джеймс готовится умереть. Каждый толчок, вздох, стон, каждое соприкосновение кожи с кожей удваивается. Все обостряется до таких пределов, что Джеймс видит слепящий свет отсутствующей луны и чувствует призрачную длину чужих волос на пальцах. Кажется, что ещё мгновение и он узнает, разгадает нечто, происходящее между ними, прорвется сквозь преграду незримого, что разделяет их.       Джеймс сжимается внутри, насколько хватает сил, чувствуя Уилла до миллиметра, чужие пальцы на нем сбиваются с ритма, и Джеймс взрывается умирающим солнцем от этой искренности, открытости реакции, ответной страсти и болезненного желания. Выгибается, расплескивая по щекам сошедшие с берегов воды. Уилл вскрикивает, до боли вжимаясь в него, и падает на Джеймса, запирает мокрое лицо в клетке меж рук. Джеймс оглушен, опустошен, но при этом настолько наполнен, что ослабевшими руками может только вцепиться в предплечья в ответ. Внутри него теплом разливается след присутствия Уилла. И это так умиротворяюще, привычно, сладко, что Джеймс не думает, когда спрашивает:       - Почему ты написал на мне Королева?