Verbied mij

"Поцелую тебя в губы, Чувства — тёмный лес. Ты, конечно, будешь против, Потом как будто..." Лес поцелуев — Твоё далёко Проблема проявилась где-то в конце июля. Йост тогда впервые, переступая через горечь отвращения, признал, что его возбуждают мужчины. Это как будто поставило на его теле позорное клеймо, которое растеклось по самым видным местам. Он смотрел по утрам в заляпанное зубной пастой зеркало, а в своих глазах видел отражение вкладок с порно на ноутбуке. Они за последние недели изменились до неузнаваемости, до царапающей горло рвоты. Раньше там были симпатичные испанки: загорелая грудь, широкие бёдра, подтянутый зад. А теперь только члены. И не имело значения, какого они цвета, размера или как много их в кадре — Йост сохранял всё подряд. А потом до дрожи в теле боялся, что все вокруг знают об этом так же хорошо, как и он сам; читают по глазам. Первый — громкий настолько, что игнорировать было бы бесполезно — звонок прозвучал, когда они пили у Августа. Он по-дружески впечатался в губы какого-то старого друга, выдыхая в чужой рот запах пива. В Йосте тогда что-то с противным хрустом сломалось и больно-больно посыпалось из области груди куда-то к тазу, царапая внутренности. И глаза словно начали видеть по-другому, фотографируя пьяную шалость. В компании с Аггу всегда проскакивало что-то такое. Всегда были жесты, граничащие с чем-то интимным и болезненно личным. Но все эти поцелуи, развязные шлепки по заду и двусмысленные намёки теряли свой первоначальный вид, когда случались рядом с Августом. Он умел примешивать к ним дружескую нелепость и научил этому других. Йост так шутил. Прикалывался, чтобы потом было, над чем посмеяться через несколько дней. Не было в этих прикосновении той похоти, которая проскакивала каждый раз, когда подобное случалось с девушками. Не было, а потом вдруг появилось. Может, тот поцелуй ничем не отличался от остальных, а Кляйн просто спьяну заметил в нём отражение своих истинных желаний. Но это сильно подпортило размеренный темп жизни. Теперь всё как будто тревожно замедлилось. На телефоне появилась двойная защита. Особенно — на браузере. А напряжение перестало отступать рядом с парнями. Даже наоборот: оно только нарастало, неприятно стягивало тело тугими нитками и мешало вздохнуть. Йост чувствовал за собой бесконечный шлейф вины. И думал, что его чувствуют другие. Поэтому приучил себя сидеть рядом с парнями только на расстоянии указательного пальца. Стал бегло смотреть на лица друзей, стараясь не задерживать взгляд дольше трёх секунд, не встречаться с собеседниками глазами. Смеяться даже начал не по-своему: выдавливал из лёгких воздух и прятал лицо в руках. Просто больше по-настоящему смешно не было. Мужчина был практически уверен, что его созревшую особенность можно легко заметить; что "такое" первым бросается в глаза, когда смотришь на человека. И в течение первых двух недель Йост искренне пытался отмыться от всей той неестественной ему грязи, которая слоями накладывалась на его душу. Фантазировал о девушках, всматривался в их лица и тела на вечеринках. Но всё это было похоже на попытку мочалкой оттереть родимое пятно: след становится только заметнее, болезненно ноет. Так и у Йоста с каждой новой девушкой всё сильнее что-то щемило под рёбрами. Когда бежать и прятаться от собственных мыслей стало бесполезно, Йост попытался подогнать себя под образ обычного гетеросексуального белого мужчины. Он искренне старался. Перестал носить розовые футболки и любого вида юбки, стал неряшливо брить бороду, отказался от лака для волос. И если бы маскулинность можно было принимать внутривенно, мужчина заправлял бы пятикубовый шприц. Он даже с девушками стал флиртовать чаще. Уже не ради себя — секс всё равно потом получался отвратный —, а ради их самих. Чтобы все эти милые блондинки и высокие брюнетки думали, что Йост Кляйн в полном порядке; что он просто ищет ту самую. Чтобы они видели в нём привлекательного мужчину, а не грязного извращенца. Потом начались кошмары, и Йост потерял покой даже во снах. Каждую ночь он видел себя будущего: распутного и потерянного человека, способного только бесконтрольно удовлетворять свои желания. На него со всех сторон обрушивались осуждающие взгляды, оставляли на теле зудящие раны. А однажды приснились родители. Были совсем как живые: моргали и дышали, улыбались и говорили как раньше. Они его не узнали, своего маленького Йоста. Прошли мимо него на улице, даже не обернувшись. А Йост бежал, расталкивал людей и кричал, кричал до боли в горле. Но родители не замедлили шаг, не прислушались к чужому голосу — их горячо любимый сын не имел больше ничего общего с тем, кто сейчас жил в его теле. Йост тогда горячими слезами плакал. И во сне, когда силуэт отца смазался до неузнаваемости, и в жизни, когда всё утро провёл в постели. Сердце колотилось с такой силой, что почти ощутимо билось о крепкую грудь. Его хотелось накрыть руками, сжать и задержать дыхание. А потом прикрыть глаза и утекать куда-то в вечность — медленным, удушающим путём. Он пытался помочь себе. Переборол стыд и сходил в клуб на окраине Амстердама. Подцепил там какого-то испанца, совсем ещё юного парня. Он смущённо принимал от Йоста коктейли, не уворачивался от полушутливых прикосновений, а потом сам предложил поехать к нему. И мужчина поехал. Но в тот вечер жить стало только тяжелее. Пока незнакомец давился стонами и закатывал глаза, Йост думал о своих чувствах. Вернее, об их полном отсутствии. Он прислушивался к своему телу, а оно отвечало абсолютной тишиной: сердце билось неестественно ровно, возбуждение не отдавалось тянущей волной в пояснице, лицо не горело изнутри. Не было всего того, что мужчина против своей воли видел, когда закрывал глаза. Не было страсти, напряжением сжимающей его тело, а поэтому не было и наслаждения. Только чувство вины увеличилось. Оно горчило на языке, когда Йост прощался с парнем и на ладони записывал его номер. Он смыл цифры с руки, когда перешагнул порог своей квартиры. А потом и лицо незнакомца забыл. После того странного вечера проблема всё-таки показала своё истинное лицо. И оно своей уродливостью вызвало у мужчины почти животный страх, пробудило желание сдирать с себя кожу кусками. Потому что Йоста Кляйна не возбуждают мужчины. Его возбуждает Август Жан Дидерих. Они иногда экспериментировали. Август никогда не предупреждал и не спрашивал разрешения, а Йост никогда не отказывал. Так и получалось: пара поцелуев на съёмках, один шутливый в гримёрке и бесчиленное количество на дружеских встречах. Это было даже забавно: у Аггу губы были потрескавшиеся и сухие, а ещё он смешно морщился, когда Кляйн усами щекотал ему носогубную складку. Их смазанные и неловкие поцелуи — это как парные браслеты; как уникальная шутка, которую понимают только два человека. В них было больше дружбы, чем сексуальности. Точнее, сексуальности там не было вообще — только нелепость и смех. Но сейчас, когда Йост невидящим взглядом упирается в однотонный потолок, нет ничего, что было бы сексуальнее поцелуев с Августом. От одной мысли они чётким воспоминанием зудят на губах, забираются под одежду и щекочут где-то ниже пупка. С женщинами Кляйн пробовал вещи намного грязнее и откровеннее. Соглашался на то, что потом не принято вспоминать. Но это всё словно было во сне и не с Йостом. Аггу как будто был единственным настоящим человеком, который когда-либо прикасался к мужчине, поэтому тело предательски ныло и дрожало. Лица незнакомцев, с которыми Йост во снах делил постель, вдруг стали чёткими и разборчивыми. Обрели черты Августа. Тогда это стало чем-то большим, чем просто кошмары. Они стали сквозь сознание проскальзывать в реальность и добивать её окончательно. Йост перестал завтракать, начал периодически пропускать обеды, а потом перешёл на один приём пищи в день. На ночь пил три таблетки снотворного вместо привычной половины одной. Что-то с ним начало происходить такое, что пиявкой сосало из него жизненные силы. Йост как будто запустил простуду. С ним так бывало в подростковом возрасте: когда горло начинало покалывать, он до последнего молчал, ничего не говорил брату. А потом сразу начинались антибиотики и уколы, потому что голос окончательно пропадал. Кляйн и сейчас по-своему проигнорировал первые симптомы, довёл до стадии, когда таблетками уже не помогают — только собираться и ехать в морг. Он не знал, что в Августе было такого, чтобы до самой низости опускаться хотелось. Наверное, всё. Аггу метко шутил, покупал только вкусное пиво и разрешал звонить со своего телефона девушкам. Но всё это будто бы несколько не те черты, из-за которых человека начинаешь желать. В Августе обычном вдруг проявилась непривычная привлекательность, которая раньше была огромной слепой зоной. И теперь Йост своими неосторожными взглядами облизывал чужое тело, пачкал его излишней наблюдательностью. Широкие улыбки Августа, размашистые жесты, крепкие плечи — всё измазалось в грязном непотребстве. Они виделись около двух раз в месяц, когда завала с концертами не было. В остальное время периодически списывались: Йост скидывал мемы, Аггу — свои фотографии. И этого было вполне достаточно, чтобы оставаться хорошими друзьями и легко соглашаться на встречи. А потом Кляйну вдруг стало не хватать. У него словно датчик в теле активировался, который начинал болезненно пульсировать, когда связь с Августом в процентном соотношении уменьшалась. А она уменьшалась всегда. В первых числах августа Йост летал в Берлин. Они два дня беспорядочно гуляли по душныи улицам и сорили деньгами. Один раз обнялись, и Кляйн неловко втянул грудь, чтобы не вздрогнуть. Глупых сообщений в их чате стало больше. Но этого было мало. Йосту хотелось выкуривать каждое сообщение и жадно облизывать экран, чтобы вжаться теснее, проникнуть куда-то внутрь их общения. Хотелось остаться в Берлине до момента, пока приступы безумия не прекратятся. Но мужчина ничего не делал, даже осаждал себя. Когда его трясло от одного лишь взгляда на глупую аватарку Аггу в мессенджере, он включал режим полёта и гасил экран мобильного. Он намеренно стал реже выходить на связь — списывал всё на дела, треки, концерты...А сам лежал в гостиной на диване по нескольку часов и стискивал зубы от того, как ломает суставы от тоски; как неприятно щекочет грудную клетку сердце. Его лёгкая простуда превратилась в нечто незличимое, медленно убивающее. Сейчас Август лежит в гостиной Йоста на старом ковре, сложив руки на груди. Он ввалился в квартиру друга сразу после аэропорта, даже не снял обувь и уличную куртку — прошёл в комнату так. Они бесстыдно тратят день на бесполезное безделье. Йост ложится по правое плечо Аггу, головой к ногам, потому что так нужно; потому что забиться в угол и заплакать было бы странно. Он взглядом хватается за посты незнакомцев в ленте, чтобы проникнуться к ним искусственным интересом. Но ничего не получается: Август слишком громко говорит, слишком близко лежит. Он сам по себе слишком. — Я тебе рассказывал, что в детстве хотел стать президентом? Йост отрицательно трясёт головой. Он в детстве хотел петь и получать за это деньги. — Вот рассказал! — Аггу смеётся, получается неестественно низко, потому что руками он давит себе на грудную клетку. В животе Йоста всё сжимается, завязывается в тугой узел. — Недавно вспомнил и понял, что стране чертовски повезло, когда я отказался от этой идеи. Я неотразим, но президент из меня вышел бы ужасный. Йост не замечает даже, как отвечает. Бормочет что-то неразборчивое и согласное. Он искренне хочет внимательно слушать Августа, с настоящим интересом отвечать, чтобы снова часть себя вкладывать в их диалоги, как раньше, как на старых встречах. Но Йост смертельно болен: перед глазами у него всё расплывается, идёт рябью, чёрными пятнами. Голос Аггу — хрипло смеющийся — звучит откуда-то издалека, будто за дверью или под водой. А его крепкое и тёплое тело совсем рядом, и Кляйн будто слышит, как в нём, под кожей, бьётся и пульсирует жизнь. И с каждым новым ударом мужчине всё сильнее хочется впиться зубами в эту жизнь, прокусить её и пить, пить, пить. — Дело даже не в том, что мне ответственности для президенства не хватает, — Август гладит плохо выбритую бороду и пальцем рассекает воздух. — Просто лидеры должны уметь доводить любое дело до конца, а я даже песни иногда дописать не могу. — Да, есть такое. Йосту хочется заламывать себе руки и до гематом биться лбом о пол, потому что в груди, в желудке и в голове что-то унизительно скулит и плачет, когда Август просто меняет позу, жестикулирует. Им опасно было находиться рядом. Аггу этого ещё не осознаёт, поэтому до наивного просто себя ведёт. Не замечает, как своей непринуждённостью заколачивает крышку гроба Йоста. Всё катится в пропасть. У мужчины ноги будто отказывают: он не в силах даже пальцем двинуть, даже мышцу напрячь. Может, дело в Августе, который голову в сторону повернул и тёплым воздухом выдохнул куда-то на лодыжку друга. А может, Йост так медленно теряет контроль. Должно было быть по-другому. Голос в голове Кляйна настойчиво требовал этой встречи, клялся, что после неё станет лучше; что эта встреча будет сродни свободному падению, глотку чистого свежего воздуха. Когда Йост думал о том, как Август прилетит и постучиться в его квартиру, в груди что-то струной натягивалось и щемило до такой степени, что хоть руками разрывай. Но это мужчина сам себя так обманывал. Очень убедительно даже. Когда же Август совсем рядом, когда можно пальцем провести по его бледной, скучающей по солнцу коже, становится только хуже. Боль, грызущая внутренности, не выветривается, а лопается и растекается по всему телу, отравляет его. Йост теперь почти бессилен перед своими желаниями. Он хочет кусать, гладить, щупать, облизывать и целовать. Он хочет ласкать и делать больно. Хочет причинять любовь*. — Знаешь, почему вообще о такой глупости вспомнил? — Кляйн не знает, мотает головой. — Пока в самолёте сидел, думал о том, какие детские мечты хорошо бы исполнить до смерти. Да и не только детские. У Йоста есть одна мечта. Он хотел бы ненадолго отделиться от той мерзкой части себя, которая паразитирует в его теле, и убить её своими собственными руками. Душить, смотря, как синеют губы и закатываются глаза. Резать, раздирая кожу и пачкая руки по локоть. А потом снова стать собой. Чистым и обновлённым собой. Ну или хотя бы взглянуть на Августа как раньше — взглядом, полным дружеской привязанности. — У меня, оказывается, ещё столько дел, — Аггу смеётся, водит рукой по ковру. — Наверное, когда думаешь о смерти, всегда много дел появляется. Ты вот думал когда-нибудь о том, что экстренно сделал бы в день своей смерти? Йост сначала неопределённо ведёт плечом. Тогда Август бросается перечислять свои неотложные дела. Говорит что-то о дорогом ужине, о десятке звонков, о последнем сексе. А Йост чувствует, как его привязанность к другу неприятно жжётся где-то в груди, становится до возмутительного назойливой. Аггу такое сильное влияние на мужчину оказывает одним своим существованием, что он его почти ненавидит. Август вдруг начинает раздражать: своим непринуждённым тоном, громким смехом, частым дыханием. Йост в момент чувствует столько всего, что будто совершенно лишается всяких чувств, ощущает только пустоту. Так сильно одержимость стягивала внутренности мужчины, что теперь на их месте зияет дыра — от сердца до кишечника. И ещё вчера Йост зарыдал бы от счастья, слыша тишину в своём теле, но сегодня, прямо сейчас, к горлу подступает тошнота. Когда пусто, тогда больнее, как оказалось. Затишье пугает. Йост боится его сильнее любой помешанности, потому что оно настораживает, прячет в себе новый приступ голода, который будет страшнее и абсурднее предыдущего. Тогда не останется никакого Кляйна. Будет только дикое существо, жадно преследующее чувство удовлетворённости. Сейчас Йост ещё был собой. Из последних сил слушал бубнёж Августа и глотал отвращение, поднимающееся по горлу. Если бы его спросили, он точно не ответил бы, кому это отвращение адресовано. Но оно быстро объединилось с животным желанием обладать и превратилось в адскую смесь, закипающую где-то в венах и артериях. Теперь он — переполненный сосуд, в котором всё отзывается симфонией боли: в голове что-то неприятно постукивает, в рёбрах колко пищит, а сердце противно жмёт. Он не знает точно, почему решил вдруг сказать больше трёх слов. Может, потому что услышал шёпот стыда перед Августом, старательно подбирающим вязкие темы для разговора, чтобы не было неловкого молчания и холодной, неприятной тишины. А может, Йост просто ещё не отвык быть другом. У него органы как будто гниют, но по-детски наивное, местами глупое дружеское уважение остаётся целым. Оно, кажется, могло самого мужчину пережить. Переродиться в новой оболочке и всё равно сохранить тонкую нить связи с Аггу. Может, проблема как раз была в этой сложной связи, которая мешала отказаться от Августа окончательно. И именно эта связь могла толкнуть Йоста на все те пороки, которые поселились теперь в его голове. Но Кляйн не может думать об этом и говорить с другом одновременно. Не сейчас, когда приоткрыл губы для нелепо брошенной фразы. — Я бы попробовал что-то запретное, — Йост приподнимается и подпирает щёку коленом. Теперь Август может смотреть на его то синеющее, то бледнеющее лицо. — Что-то, чего бы постеснялся сделать просто так. Он говорит правду. Говорит о тех ядовитых желаниях, которые червями вьются в мыслях. Йост исполнил бы их все без стыда, без чужого согласия, зная, что за этим последует только вечная пустота. Вечная удовлетворённость. А Август смеётся, когда Йост снова затихает и опускает глаза к телефону. Он, наверное, думает, что Кляйн сказал это для киношности, чтобы сделать их бестолковый диалог похожим на сопливую сцену из фильма. Они раньше часто так делали. Отвечали друг другу репликами из Бойцовского клуба или Титаника, изображая на лице серьёзность. Первые пару секунд после загадочно молчали для поддержания картинки, а потом выкашливали смешки. Но сегодня всё совершенно не так. Йосту горло царапает не смех, а колючий, горячий стыд. Он мешает вздохнуть, цепью вокруг шеи оборачивается и стягивает, стягивает. Ещё чуть-чуть, и мужчина кровью на ковёр харкнёт, оставит бордовый жидкий след. На память. Йост чувствовал себя лишним в собственной квартире, в собственном теле. Стоило только неосторожно разорвать репликой тишину, как дикое существо сильнее начало рваться наружу. Оно требовало придвинуться к Августу ближе, упереться ему в бедро. Угрожало поглотить мысли и чувства, подчинить их одному сплошному желанию. Подкупало приятным словом "обладать". Есть что-то волнительное в возможности подавлять волю в объекте своего обожания. И Кляйн с трудом, со стиснутыми зубами сдерживает приятную дрожь, когда думает о том, как он мог бы владеть Августом, контролировать каждое его действие. Йосту этого хочется больше всего на свете. И даже тогда — подсказывает разум — контакта будет недостаточно. Он выше любого диалога, любого прикосновения. Он должен быть как перемешанные на палитре цвета; как столкновение фуры с белой тойотой; как солнечное затмение. Может быть, тогда жажда исчезнет, а болезнь уснёт крепким, непробудным сном. Но сейчас Йост гибнет. Вянет, как цветок, перегревшийся на солнце. А Август Жан Дидерих и есть палящее солнце. — Прикол, — Аггу хмыкает и застывает с глупой улыбкой на лице. Он лежит весь такой расслабленный и довольный, полной грудью дышит. Нет в нём ничего даже отдалённо похожего на дискомфорт, зажатость — всё сквозит простотой. И Йост даже несколько завидует чужой лёгкости. — Не верю, что есть ещё что-то такое, что ты сделать не осмелился. Например? Август шутит. Он просто умеет правильно поддерживать диалог. Но Йосту не смешно, даже не забавно. Йосту хочется волосы с головы выдирать и кричать до хрипа, потому что среди тысяч вещей, которые он ещё не пробовал, остаётся только одна — уродливая и развязная. И мечтать о жестоком убийстве было бы в разы приятнее, чем о той мерзости, которая горчит на языке каждый раз, когда Кляйн толкался им о нёбо, чтобы заговорить. Всё в его теле превратилось в одно большое предсмертное желание, которое априори нельзя было исполнить. Когда Август расстегнул свои горнолыжные очки и кинул их куда-то на кровать, Йосту стало невыносимо тесно в комнате. Его сложные, болезненные чувства раздувались так, что упирались в стены и потолок. Дышать стало тяжело, почти больно — что-то огромное и липкое оседало в лёгких, давило на рёбра. Глаза Аггу — невинные, с длинными тонкими ресницами, опасно красивые — упирались Кляйну в губы и не моргали совсем. В них крылось столько смертельной силы, что мужчина практически перестаёт ощущать себя в пространстве. Он видел его без очков несколько раз. Смеясь, сыпал комплиментами. Но это всё было до того страшного эпизода жизни Йоста, когда хвалить мужскую внешность стало опасно. Тогда пронзительный взгляд казался по-настоящему знакомым, родным, и не было в этом чего-то угрожающего, губительного. Сейчас же, когда глаза Августа блестят дружелюбием, отпечатываются на лице мужчины, Кляйн глотает панику. Она остротой обжигает горло, кислит в желудке. И это только сильнее играет с терпением Йоста, которое просто бессильно перед вязкими, щекочущими под рёбрами желаниями. Йост Кляйн ненавидит себя. Ненавидит с того дня, когда, запуская руку под резинку боксеров, впервые представил лицо Августа. Ненавидит, когда отвечает другу настолько честно, насколько ему позволяет ситуация. Он вдруг осознаёт, как сильно хочет остаться один. Совершенно один. Чтобы Августа в его жизни никогда не было, чтобы он собрал вещи и улетел сегодня же. И если ради этого придётся быть честным, то так будет даже лучше. Потому что Йост не чувствует больше меры: ему достаточно только крошечного повода, чтобы сорваться и осуществить, оживить каждую свою фантазию. — Поцеловался бы с мужчиной всерьёз, — Йост прячет лицо в ладонях и дёргается так, будто тихо смеётся. На самом деле, он задыхается. Слова из него выходят тяжело, тянут за собой стыдливое послевкусие. — Чтобы не в шутку. Они всё-таки замолкают. Йост слышит, как грохочет сердце у него в груди, стучит уже где-то в горле. Удары оглушают, отдаляют от Августа, словно они с ним идут в разные стороны. Но никто никуда не идёт: Аггу грубо чешет затылок, а Йост глотает густые слюни. Он раньше никогда не был так близок к абсолютному сумасшествию. Но сейчас, когда Август дёргается в кривой улыбке, мужчина чувствует, как внутренний голос перестаёт слушаться и без стыда озвучивает свои липкие фантазии. Они приклеиваются к стенкам сознания, мешают полноценно воспринимать действительность. Йост чувствует, как мелко дрожат пальцы, готовые дёрнутся навстречу выбритым щекам Августа. Это ещё можно перевести в хорошую шутку. Назвать просто интересным экспериментом, о котором хотя бы раз задумывался каждый мужчина. Август поймёт. Он всегда умел с честным лицом принимать за правду любую гнусную ложь, если говорящий просил об этом взглядом. И слова Йоста абсолютной ложью назвать будет нельзя. Это будет, скорее, искаженная, до идеала доведённая правда с примесью обмана. Йост чувствует перед Августом своеобразную ответственность, словно он просто обязан следить за балансом плохого и хорошего в их дружбе. И мужчина с этим определённо не справлялся. Последние месяцы, дни, секунды всё самое хорошое — локальные шутки, общие фото, встречи — превращалось во всё самое плохое и жалило Кляйна в грудь, отравляло их с Аггу связь. Йост ёжится: он перестал думать "дружба", когда с мылом руки мыл после первого — по ощущениям самого гадкого и горького — оргазма, вспыхнувшего с мыслями об Августе. Теперь была странная, очень тесная связь, которая только вредила. Йост, правда, искренне дорожил ей. Он, может быть, без слов лёг бы под машину ради Аггу, убил бы человека. Но сейчас эта связь душила, мешала жить. Где бы и с кем бы Йост не был, мысленно он всегда стремился к Августу. Думал о нём такие вещи, которые даже девушкам вслух не говорил. А потому прямо сейчас мужчина представляет, как прикроет правду пеленой шутки, не без усилий доживёт этот день и проводит друга из квартиры навсегда. Неловко похлопает по плечу, закроет дверь, а потом напишет вечером, что сильно заболел. Так сильно, что на прогулки, на поворачивание ключей в замке сил совсем не найдётся. А когда запас дней в Амстердаме у Августа кончится и он сядет в самолёт, Кляйн бросит его контакты в чёрный список везде. И это будет правильно. Это будет честно. Но когда нужно уже озвучить оправдание, у Йоста губы не размыкаются, слова в предложения не складываются. Он так и продолжает смотреть в чернеющий экран смартфона с растекающейся по черепной коробке пустотой. Август в это время приподнимается на локтях, растягивая рукава у брендовой кофты. Они у него всегда висели на руках так, словно куплены на размера два больше, хотя просто носились не очень аккуратно. — А всё прошлое не считается, что ли? — губы кривит в ухмылке. — Да ну- — Но что в этом такого запрещённого, никак не пойму? — он волосы рукой поправляет, но делает только хуже. Они теперь свисают неровными отростками, мешая глазам. Но Йост всё равно видит зрачки и испуганно моргает, когда замечает, как они смеются. — Это же осуществить даже проще, чем мне заняться идеальным сексом в последний раз, чувак! Йост, если бы он мог мыслить трезво, сделал бы всё правильно. Он назвал бы своё желание глупым. Сказал бы, что просто выдавил из себя первое, что пришло в голову, потому что уверенно перечислить список своих последних дел слишком сложно. Но сейчас Августа слишком много, поэтому Йост как будто выкурил хороший косяк: мысли разбегаются, язык обмякает, а по телу льётся что-то вязкое. И ничего правильного, хорошего не получается. Кажется, что мужчина уже и не способен на что-то истинно хорошее. Аггу убивает в нём девственную чистоту души, рождает что-то неконтролируемое и вечно голодное. Когда Август так внимательно смотрит мужчине в глаза, воздух тяжелеет, обжигает лёгкие. В носу неприятно покалывает. Кожу предательски щиплют муражки. Не остаётся на теле места, которое молчало бы прямо сейчас, не изнемогало бы от завороженности. Аггу, прежде чем длинно улыбнуться, быстрым движением обводит сухие губы острым языком, и Йост чувствует, как сильно хочет уничтожить весь мир, чтобы никогда не иметь возможности смотреть на что-то с таким вожделением. Потому что сейчас, в момент, когда Кляйн почти физически чувствует чужой взгляд, просто отвернуться, отстраниться он не в состоянии. Время рассыпается, как бусины в разорванном браслете. Оно то застывает на месте, то катится куда-то так, что голова начинает кружиться. Йоста тошнит: в желудке что-то бурлит и царапается, тянется к глотке. Мужчина чувствует себя огромной грозовой тучей, которая вот-вот разразится сильным дождём, начнёт пускать молнии. Невозможно было просто игнорировать Августа. Он был теперь ближе, доступнее. Йосту достаточно было бы палец вперёд выставить, чтобы уткнуться в ровный нос друга. И это изводило, делало больно. Глядя на Аггу, Йост как будто смотрит на все свои грехи. Вместо длинных ресниц и потрескавшихся губ видит липкие фантазии, откровенные сцены, где у него глаза от разврата светятся. И всё это мешается с любованием, граничащим с идеализацией. Август был непредсказуемым человеком. Его слова и поступки — даже, казалось бы, самые продуманные и оправданные — всегда отдавали некоторой случайностью, неподготовленностью. Он как будто сразу озвучивал свои мысли; как будто сначала делал, а потом думал. И может быть, это была основная причина, по которой они с Йостом легко сблизились. Они просто раньше хорошо чувствовали свою общую непоследовательность, подыгрывали друг другу. И не было брезгливого стыда, неловкого непонимания, которое обычно появлялось на лицах знакомых. Но когда Аггу тянется к губам Кляйна, привычно назвать это случайностью не получается. Не получается ничего, даже быть. Память отшибает почти сразу. Всё, что Йост помнит — Август. Он теперь повсюду: в воздухе, перед глазами, на коже. Даже где-то внутри Йоста, ментально — проскальзывает в горло и горячим, кислым сиропом от кашля растекается по желудку, полыхает во всём теле. Это до опасного приятно, поэтому мужчина хочет отстраниться, испуганно дёрнувшись куда-то назад. Но не получается. Йост ничего больше не слышит и не видит, даже себя игнорирует. Всё в его теле повинуется, замирает перед странной случайностью. В этом было что-то почти криминальное, что-то угрожающее. Потому что Йост никогда не был так близок к убийству, не чувствовал пульсирующей под кожей готовности. Но сейчас сгусток грязи в его груди, облепивший сердце, мгновенно прикажет уничтожать, если Август хотя бы попытается сделать шаг назад. И Йост послушается, выполнит любой приказ, чтобы сохранить это прикосновение. Он был до беспамятсва пьян. Так сильно, что лицо неистово горело, а кожа плавилась и липла к черепу. Её можно было сдирать руками наживую — Йост сейчас не чувствует боли, не ощущает даже собственных рук и ног. Его тело вдруг стало таким далёким, почти чужим. Тонкая полоска волос на животе, скол на зубе мудрости, складка морщин над бровями — всё это было теперь Кляйну незнакомым. А Август Жан Дидерих, наоборот, оказался таким простым и понятным. Губы Аггу — потрескавшиеся и шершавые — стали продолжением тела Йоста. Они раньше целовали смазанно, с дружеским нажимом и отдавали табаком, а сейчас подминали под себя и пахли незнакомой страстью. Может, Кляйн сам себе это придумал, пока с трудом сглатывал скулёж, рвущий глотку, но у Августа неровно билось сердце, дыхание стало шумным и ощутимо тяжёлым. Йост губами почти чувствовал, как пульсируют капилляры под чужой кожей. И это возбуждало, доводило до безумия. Когда Аггу языком толкнулся о чужие губы, попросился глужбе, интимнее, Кляйн словно начал терять сознание. Он послушно приоткрыл рот, выдохнул влажным теплом. Всё его прошлое куда-то стремительно утекало, ломалось под прикосновениями Августа и переставало иметь всякое значение. Мужчина даже имя своё стал медленно забывать. Оно было ненужным, таким лишним сейчас. Йоста колотит, бьёт током, когда их языки случайно сталкиваются. Он хочет бесстыдно мычать, глаза от удовольствия закатывать. Хочет зубами обхватить чужой розоватый язык и больно укусить — так, чтобы бусинами выступила кровь; чтобы Август дёрнулся и недовольно вздохнул. От этих мыслей Кляйну тесно в собственном теле. Он мечтает распахнуть грудную клетку, вспороть сердце и выпустить горячее, щекочущее чувство наружу, чтобы Аггу увидел, потрогал. Принял к себе. Это было так хорошо, так отчётливо и правдиво, что в уголках глаз плескались слёзы. Йост старался выучить наизусть каждую секунду этого прикосновения. Он глубоко вздыхал, часто моргал и быстро-быстро водил губами. Этот поцелуй уже смешался с кровью, ожогом отпечатался на теле и сладким послевкусием щипал язык. Йост не мог представить, как придётся жить дальше, когда прикосновение оборвётся. Он хотел навсегда застыть в этой странной позе, срастись. Их дружба вяла, медленно угасала. Она превращалась во что-то уродливое и изувеченное, больше похожее на расплывчатое воспоминание. И Йост чувствовал, как они сами всё разрушили, лишили себя последней надежды, потому что Август целовал его не как друга; потому что друзья не шлёпают влажными от слюны губами, когда дарят друг другу шутливый поцелуй. Их вселенные словно взаимодействовали в последний раз, не имея возможности существовать вне этого прикосновения. Они друг друга отравляли, смазанными движениями губ пускали яд под кожу. Йост самого себя предал. Отказался от чувства стыда, впервые проигнорировал мораль, настойчиво царапающую поясницу. Он выбрал грех — приторно сладкий, располагающий к себе. Даже не выбрал, а подчинился. Послушался то маленькое зло, которое трепетало в груди, билось о рёбра. Может, именно поэтому когда нужно было остановиться, отпрянуть и деланно возмутиться, Йост дрожащими пальцами схватил Августа за плечи и потянул на себя. Они больно стукнулись грудью, Кляйн до крови прикусил себе язык, сжав челюсти, но это всё было так незначительно, так мелко. Он даже боли не почувствовал: в голове испуганной птицей билось удовольствие. Мужчина не знал, что в сущности представляло это чувство. Оно пускало по телу дым, до пота на скулах грело и ласково гладило сошедшее с ума сердце. Зависимость, бывшая недавно лёгкой царапиной, разрасталась в открытую рану. И теперь Йост не мог понять, где он настоящий, а где — жадная до прикосновений тень. Август болезненно вздыхал, когда Кляйн ногтями впивался ему в кожу. Но не отстранялся, не отодвигался назад. Между ними не осталось больше ни миллиметра: губы плотно прижались, волосы случайно перемешались, сердца стали стучать в одинаково бешеном ритме. Они образовали что-то сложное, цельное, и у Йоста от этого кружилась голова. Он вместо облегчения чувствовал неконтролируемое желание стать частью Августа, перемешаться с ним до молекул, до атомов. Когда Аггу беспорядочно впутал пальцы в светлые волосы мужчины, Йост почувствовал себя обнажённым, раздетым до грудной клетки. А там, в груди вместо сердца давно уже билось что-то хрупкое и податливое, новое. Йост ощутил это так остро только сейчас, в момент, когда его кожа стала пластилином в руках Августа. Он мог увидеть, пальцами почувствовать, как под кожей Кляйна всё пульсирует и горит, просит больше прикосновений, больше ласки. Это был просто поцелуй. Таких — долгих и тягучих — в жизни Йоста было достаточно, чтобы насытиться ими. Но с Августом всё было ново. С Августом Йост чувствовал что-то сокральное, болезненно личное, как будто вся их жизнь была залогом этого поцелуя. И это злило, заставляло кожу неприятно чесаться. Но остановить себя Кляйн был не в силах, он увяз уже по пояс. Любовь. Потребовалось много-много времени, чтобы Йост осмелился подумать об этом слове. Оно вертелось в мыслях с первого движения губ, но отвергалось сознанием, бесконечное количество раз удалялось из памяти. Мужчина этого слова боялся. Вернее, сочетания "любовь" и "Август Жан Дидерих". Йост Кляйн влюблялся. Он искренне любил несколько раз. Но это было давно, как будто в прошлой жизни. А здесь и сейчас у него была только музыка. Он ей отдавал всё самое лучшее, с ней проживал взлёты и падения. Но теперь Йост чувствует, как в нём появилось много свободного места. И там уже был Август, во всём. Он проскользнул как-то случайно и сейчас был там как будто всегда. Его нельзя было выгнать, насильно забыть, удалить из памяти. Его нельзя было разлюбить. Йост не знает точной даты, не помнит, где и когда это случилось впервые. Он даже изменения не опознал. Любовь сама паразитом проскользнула под кожу, а потом пряталась в организме. И теперь мужчина её чувствовал, всем телом ощущал. Её власть пугала: она горчила на губах, пульсировала в сосудах и щекотала рёбра. Когда Август отстранился и устало упал на ковёр, Йост уже знал, что влюблён. Он пробовал на вкус эту новую мысль и прислушивался к телу. Мысленно пытался докричаться до той отравляющей части себя, которая мучила Кляйна всё это время, но она молчала. Её как будто никогда не было. Но было что-то волнительно зудящее в груди, приятно усыпляющее. И у Йоста вдруг не осталось сил на то, чтобы выгонять Августа из квартиры, кидать в чёрный список, удалять из жизни. Он мог остаться на какое-то время. — Солнечно у вас в Амстердаме сегодня, — Аггу сказал это неестественно тихо, почти шёпотом, а Йост молча кивнул.