Ответное доверие

      — Хочешь, расскажу тебе о своём первом разе? С парнем?       Марти взглядывает на сидящего рядом Раста и делает ещё один глоток пива. Это уже стало их обычной прелюдией к совместным ночам — он приходит к Расту, они раздеваются до белья (после первого раза неловкость ушла хотя бы в этом), садятся на край матраса (любой нормальный человек на месте Растина Коула давно купил бы себе кровать, но — чёрт, Марти даже привык к этому матрасу на полу) и пьют. Марти — пиво, Раст — безалкогольный тоник. В первый раз ему этот тоник, похоже, зашёл, и Марти стал его приносить; Раст не возражал.       Просто пьют. Просто сидят рядом, соприкасаясь плечами и бёдрами, и за неимением телевизора смотрят в стену. Раст курит, Марти иногда таскает у него сигарету, чтобы разок затянуться, — задерживая прикосновение к тёплым шероховатым пальцам чуть дольше необходимого.       Перебрасываются нечастыми и малозначащими репликами.       Странно, но Марти любит эти вечера всё больше. В них есть что-то… чёрт, более уютное, чем в вечерах, проводимых дома с семьёй. И что толку в телевизоре, если в любой момент жена может отвлечь тебя от него каким-нибудь невероятно важным (вот именно сейчас, когда идёт футбольный матч) разговором?       А допив каждый свою бутылку, они обычно начинают целоваться. Раздеваются окончательно, и — Раст всякий раз ложится в одну и ту же позу, лицом вниз. Всегда молчит во время секса — только шумно дышит и время от времени издаёт странные звуки, похожие на журавлиный клёкот.       Но главное, что ему хорошо. Им обоим хорошо. Большего и не надо.       Даже хотелось бы… хотелось бы почаще. То, что есть.       …Раст смотрит на Марти в ответ. Молча пожимает плечом — дескать, рассказывай, почему бы и нет.       Марти отпивает ещё глоток. На самом деле, ему не то чтобы так уж важно поделиться с Растом этим самым первым разом. Нет, он, конечно, не против рассказать, но…       В первую очередь он немножко надеется, что Раст поделится чем-то в ответ. Чем-то, что, может, Марти тоже не так важно услышать, но о чём Расту надо бы выговориться.       Какого чёрта он вечно держит всё в себе?!.. Не чужие ведь люди. И Марти не такой уж бесчувственный пень. Мог бы выслушать. Понять. Поддержать.       Ладно. В любом случае, он поделится своими воспоминаниями, а захочет ли Раст делиться своими — его право.       — Мне было… не помню, — Марти мотает головой и делает ещё один глоток. — Меньше двадцати пяти точно… Я зашёл в какой-то бар. Просто случайно…       — Каждое твоё приключение начинается с того, что ты случайно заходишь в какой-то бар, — Раст едва заметно усмехается, и Марти хмыкает.       — Вроде того… Ладно. Выпил, пошёл отлить. Стою там, значит, ну, в туалете… И в процессе вдруг замечаю — парень, что мочится рядом, тупо пялится на мой член. Я думаю: завидует, что ли?..       — Марти, по-твоему, каждый мужчина завидует размеру твоего члена? — Раст издаёт негромкий смешок. Марти фыркает в ответ — на первый взгляд, немного раздражённо, но на самом деле скорее тоже со смехом.       — Ну а что я должен был подумать, а? Я, вообще-то, не привык, чтобы мужики рассматривали мой агрегат! И бар вроде был обычный — не из этих… ну, не для геев.       — Я понимаю.       — Хоть понимаешь, и то ладно… Ну, вот. И у него правда был меньше!.. У того парня. И главное, пялится на член, потом взглянет в лицо — я так понял, не против ли я, — и снова глаза вниз. На член. Ну, я думаю: любуйся, жалко мне, что ли? То ли усмехнулся, то ли что, не помню уже… Отворачиваюсь, заканчиваю свои дела, застёгиваюсь. Собираюсь уже уходить, а тут он за локоть меня тронул и спрашивает: можно, я тебе отсосу? «Можно», главное! Даже не предлагает, а просит; правда, что ли, мой член так понравился?       Марти не удерживается — вырвавшийся у него смешок получается самодовольным. Раст тоже усмехается в ответ — и на этот раз не пытается поддеть.       — Ну, видимо, правда понравился. Наверное, поэтому и рассматривал — выбирал… а ещё проверял. Тебя. Не гомофоб ли… И не будешь ли против. Так что можно сказать, что ты всё понял почти верно.       Марти фыркает громче. Снова отпивает пива.       — А ты прямо знаток… Что, тоже бывали такие случаи?       Он спрашивает, не подумав — и совсем не пытаясь разговорить Раста. Но тот на долю секунды как-то напрягается — и резче, чем обычно, дёргает плечом.       — Нет, — произнесённое короткое слово тоже звучит резко — и глухо.       Чёрт. Опять я, сам того не зная, задел какой-то из твоих триггеров?..       Чёртов ты Растин Коул, как же с тобой иногда бывает сложно. Сказал бы, что к чему; я бы хоть знал, какую тему поднимать, какую нет…       — Так мне рассказывать? — осторожно спрашивает Марти. Раст встряхивает головой, будто отгоняя какие-то свои мысли, заметно расслабляется и кивает.       — Да, конечно. Мне интересно. Правда.       Интересно ему. И на том спасибо.       А в первую очередь спасибо за то, что в этот раз тебя быстро отпустило… что бы оно там у тебя ни было.       — Ну, в общем, — возвращается к своему рассказу Марти. — Я думаю: какого чёрта, да почему бы и нет? Если ему так понравился… и вот не надо этой твоей ухмылочки!.. В смысле, если ему так хочется… И по большому счёту какая разница, кто тебе сосёт, женщина или мужчина, верно?       На долю секунды Марти почти успевает испугаться, не сказал ли снова что-то не то, но, к счастью, Раст хмыкает и с усмешкой кивает.       — По большому счёту и правда никакого.       Ну, хоть это у него не триггер. Хвала Иисусу, что называется.       — Так вот. Я не удержался и говорю: здесь что, гей-бар? Он сразу как-то отшатнулся, говорит: прости, я подумал… Я ему: да ладно, если хочешь, я не против. Он сразу прямо обрадовался — я же говорю, агрегат мой ему понравился! — и говорит: пошли в кабинку? Я: какого чёрта, здесь же грязно! А там и не то чтобы грязно было, я просто представил: вот кто-то ещё заходит поссать, а тут мы выходим вдвоём из одной кабинки… А там же правда не гей-бар. Ну, и я… не из этих… точно не из тех, которые совсем… И вообще. Мы же не где-нибудь на Севере.       Раст неожиданно касается руки Марти. Тёплое, успокаивающее прикосновение.       — Я понимаю, — снова мягко говорит он.       — Хорошо… Он мне и говорит: пошли тогда за бар, там на свежем воздухе, и никто не увидит. Понял, что ли, что я прежде всего боюсь, чтоб не увидели?.. Ну, и пошли. Он мне и… Ну, мне понравилось, в общем. Точно не хуже было, чем с женщинами. Хотя и разницы особой я в тот первый раз как-то не уловил — но оно, наверно, и хорошо, да?       — Да, — тихо соглашается Раст. — Хорошо.       — Ага… Ну, в общем, он мне отсосал, проглотил всё, даже не подумал сплюнуть, а я всё это время просто стоял у стенки и на небо пялился, а тут думаю: чёрт, я же никогда ни с кем так, чтобы мне удовольствие доставили, а я в ответ ни черта! Сосать я ему, конечно, не обещал, но, думаю, отдрочить, наверно, придётся… И думаю: чёрт, надо было всё-таки в туалете. Это же сперма будет на руке, причём чужая… там хоть раковины есть, вода, руку помыть можно… а тут что — об стенку вытирать? Когда с женщиной — ну, после них и вытирать ничего не приходится, — Раст иронично хмыкает, но Марти решает пропустить это мимо ушей и продолжает, — а ещё у них вечно с собой салфетки всякие влажные в сумочках… Женщины-то — они чистоплотные, мне точно фору дадут, а про геев я что знаю? Носят они салфетки или нет? И если нет, то как мне потом… руку?.. У меня-то носовой платок есть, но не одноразовый, что — вытереть и выбрасывать? Не домой же нести… в стирку…       — И что пришлось? — Раст делает глоток своего тоника, и Марти тоже отхлёбывает пива.       — А ничего не пришлось, — он смеётся. — В тот раз. Повезло. Я его спрашиваю: а тебе помочь? Ну, и чтобы он не подумал, что я тоже сосать собираюсь, добавляю: хочешь, я рукой?.. А он смеётся, главное, говорит: спасибо, я уже! Оказывается, пока мне сосал, сам себе и отдрочил, а ты ещё говоришь, что не на мой член запал! Я раньше такого и не представлял, чтоб можно было пока кого-то ублажаешь, самому себе… да и зачем оно…       Ещё глоток. Пиво оседает приятной прохладной горечью на языке и гортани.       — Ну, в общем, ладно, всё хорошо прошло, распрощались. Я ещё боялся, что целоваться полезет — тоже ведь не привык, чтоб с собственной спермой… Женщины, опять же, обычно сперва рот вытрут, а то и прополощут, только потом уже целоваться. Но он вообще не полез, видать, только член ему и был нужен, не поцелуи… Ну, вот. И после этого… ну, стало у меня иногда подобное случаться. С парнями. Даже не в туалете, а бывало — глянет кто-то в баре… Раньше-то я только от женщин такие взгляды замечал, а теперь понял: не только женщины могут так смотреть. Хотя я по-прежнему ни по каким гейским заведениям не ходил, ничего такого, да нафиг надо… Но если иногда случается, думаю: почему бы и нет? Кто-то отсосёт, с кем-то дрочка — дрочить-то я потом уже и в ответ стал, и брезговать перестал, и руки вытирал чем попало… Хотя у многих и салфетки оказывались, прямо как у женщин. И целовались. Не после отсоса, до него. Ну, а пара человек… попросили, чтоб я их… Я и соглашался. Резинку надевал, мне СПИДа никакого не надо. А иногда они мне во время минета палец в задницу… Мне, в общем-то, и с женщинами такое нравится, я же говорил? Ну, и всё. Больше ничего. Чтоб я там кому… или меня… Я и не хотел, да и не просил никто. И мне — только один палец… Да у меня и нечасто такие случаи бывали, правда. Хоть и рассказываю тут тебе.       Марти ненадолго умолкает. Понимает, что Раст чёрта с два расскажет что в ответ — хоть и выслушал, и смотрит понимающе и без насмешки.       Ну и ладно. Не хочет делиться собственным прошлым — его дело. А Марти о себе не прочь рассказать — ему что, ему не жалко.       Он шумно вздыхает. Залпом допивает остатки пива.       Вспоминает, как иногда (совсем редко, на самом деле) у него мелькали мысли: а если ему нравится палец в заднице, может, понравится и… что-то большее?..       Ну, хотя бы два пальца. Или даже…       Чёрт. На большее он всё-таки не решался. Да и не сильно хотелось… с кем попало.       Марти снова переводит дыхание, и внезапно в голове у него что-то щёлкает.       Чёрт. Ведь хотел просто поделиться воспоминаниями…       — Раст…       Он отставляет пустую бутылку. Обхватывает ладонями голову Раста, прижимается лбом ко лбу.       — Раст… хочешь… меня?..       — Хочу, — так же тихо отвечает Раст, и его пальцы ложатся Марти на запястья, плотнее прижимая ладони к своим щекам. — Ты же знаешь.       — Да. Я не о том. Поменяемся… сегодня?..       Раст молчит. Впору решить, что он не понял, — хотя чёрта с два, он всегда всё понимает с полуслова и даже без слов. Небось, понял, ещё когда Марти спросил, хочет ли он его.       — Я… никогда не подставлялся, да… и не потому что там — интересно, хочу попробовать… чёрт…       Чёрт, Раст, помог бы ты мне закончить фразу, а?!..       — Хочу — с тобой, — просто и тихо заканчивает Марти, продолжая прижиматься лбом ко лбу Раста. — Сегодня. Да?.. Я ещё в первый раз был готов… когда мы… думал — вдруг ты хочешь сверху, тогда… с тобой — с тобой соглашусь…       Короткая пауза. Смешавшееся тёплое дыхание, отдающее табаком и пивом.       — А сегодня — хочу, — ещё тише заканчивает Марти. — С тобой.       Раст смотрит в голубые глаза Марти, в разбегающиеся от зрачка графитные чёрточки радужки — совсем близко. Сейчас темнее обычного, такими они становятся, когда в напарнике пробуждается желание. То есть, часто, на самом деле. Неуловимая перемена, когда в голубой оттенок вливается доля серых чернил. Это случается прежде учащенного дыхания и забавного сопения, вроде бульдожьего, появляющегося, когда Марти сердится, не получая того, чего хочет, получая не так… или когда он просто слишком переполнен чувствами. Сейчас на дне глаз смущение, просьба, немного сомнений… и решимость.       Конечно, Раст всё понимает. И конечно, он тоже об этом думал. О том, что хотел бы Марти и… наоборот. Но никогда не заговаривал. Не было нужды. Оно не беспокоило, не напрягало, так чего говорить?.. Он ценил каждую их странную молчаливую близость, когда ночь окутывала обоих на белом квадрате матраса в квадратной комнате, и весь остальной мир оказывался очень далеко. Но раз Марти сам заговорил…       Тёплые руки на щеках слегка вздрагивают, и Коул растирает их большими пальцами по тыльной стороне ладоней, ближе к запястьям.       — Сегодня. Как скажешь. Я тоже… тоже хочу тебя так… И буду аккуратным, обещаю… — быть может, это не самое подходящее слово, но Расту хочется, чтобы напарник знал — он сделает всё, чтобы ему было хорошо, чтобы не пожалел. И чтоб никогда, ни единым краем не коснулись его те дурнотные тени, которые время от времени посещают самого Коула.       Он тянется к губам Марти, целует мягко, терпкий привкус табака теперь на кончиках языков у обоих.       Марти приоткрывает губы под поцелуем, не пытается вести — только впускает язык Раста в рот, ласкает своим. В ушах начинает шуметь кровь — и Раст будто успокаивает её пульсацию, поглаживая его кисти и запястья. Странное чувство уязвимости разливается в груди — чёрт, он никогда не испытывал такого перед сексом, даже с Растом, хотя с ним почему-то всегда всё остро и обнажённо, как ни с кем…       С другой стороны — он ведь прежде никогда не просил, чтоб его… чтоб его. Не просил Раста — и уж тем более не попросил бы никого другого. Было дело, попалась ему разок одна девица, сперва поласкавшая пальчиком, а потом доставшая из шкафа резиновый самотык (она что, правда думала, что он даст это в себя запихать?!), но Марти тогда быстро взял дело в свои руки — хоть в первую секунду и опешил. Сказал: «Милая, давай лучше я тебя, живым агрегатом ведь лучше, а?», девица засмеялась и искусственный хрен убрала. Закончилась та ночь вполне привычно и приятно — и больше Марти, к счастью, с этой любительницей резиновых изделий не пересекался.       Чёрт, вспомнится же такая херня…       — Я знаю, — хрипло говорит Марти, когда они с Растом прерывают поцелуй. — Знаю, что ты…       Чёрт. Ощущение уязвимости всё сильнее — а ещё, если сказать по правде, он самую чуточку волнуется. У Раста… пусть меньше, чем у него — чёрт, ладно, Марти всегда гордился своими размерами, — но тоже немаленький. И длина, и толщина… ну, под стать росту.       Марти прежде и на два пальца никогда не решался — сразу резко отказывался, когда некоторые пытались засунуть второй, — а тут… а тут — сразу…       Ладно. К чёрту. Он всё равно хочет — с Растом. И даже если бы тот не пообещал, что будет аккуратным… и даже если бы не был…       Марти быстро выбрасывает из головы непонятно с чего полезшие в неё идиотские мысли о порванных задницах. Не порвал же он в первый раз Раста, верно? И других мужчин — тех немногих, с которыми был, — тоже. И с женщинами было нормально. Так с чего бы у него самого сейчас что-то пошло не так?       Но первым-то он ни у кого не был, — упорно возникает в голове следующая дурацкая мысль. Даже у Мэгги. И у Раста явно долго никого не было перед ним, но когда-то кто-то точно был. А в первый раз…       А чёрт его знает, как оно происходит в первый раз. Не… не рвёшься же до крови? А если вдруг… ну, хотя бы хромать назавтра не будешь — на посмешище всем коллегам?       Да что за чертовщина.       Марти почти сердито фыркает — почему-то упорно кажется, что Раст читает его мысли. Он снова обхватывает ладонями лицо Раста, снова крепко целует его в губы, словно подтверждая своё решение, своё желание (чёрт, и желание ведь никуда не ушло — несмотря на нелепые опасения…), — и, чуть отстранившись, начинает несколько быстрее обычного раздеваться. Быстро стягивает майку, трусы, смотрит на Раста — и не может отделаться от мысли, что и смотрит, и выглядит сейчас беззащитно, как никогда.       К чёрту. Перед Растом — не стыдно.       — Так?.. — хрипота из голоса так никуда и не уходит. Марти ложится вниз лицом, как всегда ложился до этого Раст, и чуть шире разводит ноги.       — Так… — сдавленным эхом отзывается Раст. Смотрит, как Марти ложится в ту же позу, в какую всегда ложится он сам, — будто хочет зеркального повторения их первой ночи. Доверие — возможно, самая непоправимо хрупкая вещь на свете. Так легко разбить, так трудно склеить обратно… Раст бесшумно раздевается, придвигается ближе, прочёсывает пальцами волосы Марти; тот вздыхает под его рукой, чуть ёрзает, то ли нервничая, то ли устраиваясь поудобнее. Раст ложится рядом. Проводит ладонью по тёплой спине, вдоль позвоночника, оглаживает лопатки — не такие острые, как у него самого, но всё равно выступающие, напоминающие сейчас силуэтом плотно сложенные крылья. Касается губами плеча, ласкает короткие солнечные волоски, отслеживает поцелуями рельеф мышц под тёплой шероховатой кожей.       Марти вздыхает громче, поворачивает голову. Раст укрывает его плечи своими, обхватывает локти, устраивая их в ладонях, как в чашах.       — Не бойся, слышишь?.. Не бойся… — шепчет он в висок так тихо, что никто, кроме напарника, не услышал бы.       — Да… да, хорошо…       Марти чувствует тёплое дыхание Раста на своём виске, тяжесть горячего сильного тела — мышц в нём гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд, — и осторожную, ласковую хватку пальцев на локтях. Представляет, как эти пальцы сожмутся сильнее — медленно, выверенно, контролирующе, не так, как когда Раст забывался под ним… хотя, возможно, сегодня тоже забудется — чуть позже… но и пусть…       Его опаляет новой волной желания — и стыда. Марти чувствует, как краснеет лицо (что за чёрт!..), как пока ещё прохладная, не нагревшаяся от их тел простыня приятно касается наливающегося члена, — и снова шумно и рвано выдыхает. Нет, ему, конечно, всегда нравилось, если Раст во время секса сжимал его бедро до синяков (в конце концов, если бы он хотел прикосновения нежных пальчиков — пошёл бы к женщине), но чтобы расплавило от осознания собственного добровольного подчинения — это уже что-то новенькое.       Но… нестрашно, да?.. Раст тоже ему доверился. И он доверится — хоть и всё ещё немного волнуется за то, как всё пройдёт.       И от того, как Раст только что ласкал его, успокаивая, — чёрт, так сладко…       Марти вздыхает снова и чуть ёрзает. То ли пытаясь сильнее притереться к простыне, то ли к Расту — то ли без слов прося его сильнее сжать пальцы на своих руках.       Раст будто чувствует это невысказанное, чуть сильнее обхватывает локти Марти — но всё ещё даже не в треть силы, всё ещё оберегающе. Потом ведёт ладонями к плечам, забирается вперёд, поглаживает тёплые ступеньки ключиц. Ложится на Марти, вытягиваясь во весь рост, прихватывает губами загривок под линией волос, прислушивается к тому, как вздыхает напарник, как мягко льнёт ягодицами к его паху, как исподволь учащается собственное сердцебиение… Лизнуть гребешки позвонков, огладить бока от подмышек до самых бёдер.       Марти мотает головой, уткнувшись в подушку, коротко, хрипловато выдыхает имя Раста. Кажется, что он плавится под его руками, как кусок масла на раскалённой сковороде… Мышцы расслабляются, и одновременно сильнее становится напряжение в паху; он вытягивается поудобнее под приятной тяжестью напарника, подставляясь его ласкам, пытаясь теснее прижаться к горячему телу, — и снова шумно вздыхает, почувствовав, как скользнул по бедру чужой налившийся член и как от этого прикосновения разбежались по всему телу мурашки.       Чёрт. Тяжесть члена Раста в руке — тоже приятную тяжесть, чёрт возьми, — он хорошо помнит. И сейчас в то же время безумно хочется, и…       Чёрт. Да, конечно, он всё равно немного волнуется. Раст осторожен, очень осторожен, и нежен — и в то же время даёт едва ощутимо почувствовать силу, отчего Марти плавится ещё сильнее…       Но всё же не каждый день готовишься к тому, как твою задницу впервые растянут немаленьким размером. Даже если правда… правда этого хочешь.       Раст снова оглаживает его бока, касается губами загривка, и следующий вздох Марти выходит прерывистым.       — Чёрт, — бормочет он в подушку. — Как хорошо…       — И с тобой…       Когда ласкаешь сам, тени не спешат вылезать из своих погребов. Они не ложатся на тёплую, становящуюся всё горячей кожу Марти, не обнаруживаются между расправляющихся лопаток, не прячутся в подмышках, куда Раст ныряет — в мягкую поросль волосков, чуть влажную, похожую на молодой тростник, когда он ещё не высушен солнцем, а только поднялся от земли своими зелёными побегами и доходит тебе до середины голени. Гладит там, чуть нажимает пальцами в самом глубоком месте… Вырывает у Марти тихий, отрывистый стон, который тот тут же глушит, спешно ткнувшись в подушку. «Ты решил быть как я, напарник?.. Это же совсем не обязательно…»       Но сердце упрямо тянет признательностью за это, интимностью разделённого молчания… Как бы себя ни вёл Марти со своими женщинами (и редкими мужчинами), то, что между ними сейчас — и всегда, — только их. Неважно, сколько звуков они оба произнесли. Губы касаются плеча, подбираются к бьющейся на шее жилке, проходятся за ухом, зарываются в волосы; ноги переплетаются, Раст мягко разводит своими колени Марти, сплетается щиколотками, ощутив, как напарник вздрогнул от удовольствия и шумно выдохнул. Собственное дыхание тоже становится неровным. Поцеловать под лопаткой, этим сложенным крылом, коротко лизнуть, почувствовать, как напряглись мышцы, как напарник сильнее прильнул к нему спиной; повторить то же самое с другой стороны.       — Марти…       Марти прерывисто дышит в подушку, вздрагивая от удовольствия под ласками, и вправду стараясь быть тише — что ему обычно несвойственно. Нет, конечно, во время секса в общественных местах — а с мужчинами у него бывало только так, — тоже старался молчать… но это было иначе. Тогда — просто необходимость, боязнь прилюдного позора; сейчас — странное желание сохранить ту хрупкую и интимную тишину, что всегда возникает между ними двумя во время секса. И даже если причиной ей стали какие-то прошлые травмы Раста (о которых тот упорно не говорит) — Марти к ней всё равно уже привык.       Сейчас Расту, кажется, легче, проще, чем обычно. Легче — брать, но чаще любит отдаваться?.. Похоже, что так…       Руки и губы напарника скользят по телу, задевают, кажется, даже те эрогенные точки, о сущствовании которых Марти сроду не подозревал. Заставляют хотеть большего, невольно приподнимать таз, прижимаясь ягодицами к члену Раста…       Наверно, можно было бы попросить — прямо так. Раст снова сжал бы его локти, проехался бы членом между ягодиц…       Это было бы приятно, но Марти хочется иначе. Хочется — по-настоящему, хочется — прочувствовать Раста всем существом. Пусть побывает везде в теле, раз уже, кажется, поселился в душе… Напарник снова целует его между лопаток, чуть царапает короткими, неровно обрезанными ногтями в подмышках, и Марти всё же коротко стонет — перед тем, как повернуть голову набок, чтобы получить поцелуй в губы.       Раст целует эти приоткрытые губы, сухие и горячие, откликающиеся на прикосновение к ним, на тягучую жажду, скапливающуюся в теле, выходящую из лёгких рваными клочками воздуха; прихватывает подбородок. Плавно, но ощутимо сильнее вжимает Марти в матрас, утыкается коленкой под его коленку, гладит бедро — оно вздрагивает и льнёт; сжимает, отпускает. Руки ныряют выше под тело, под грудь, задевают соски, и напарник не может сдержать искреннего, просящего, негромкого стона. Коул тут же прижимается губами к его загривку, вслушивается в этот знак желания, в то, как тот тает с лёгким присвистом сквозь закушенные губы. Когда-то он сам умел так же… наверное. Расту кажется, что молчание как болотная сорная трава, заполоняло его всегда, сколько ни пропалывай. Просто однажды она распространилась и на секс — когда кроме неё стало совсем нечем укрыться.       Хриплый выдох куда-то в гребешки-позвонки, и снова потянуться подушечками пальцев к тёплым комочкам плоти, тревожа их, заставляя Марти дышать чаще, отвлекая себя.       Марти снова коротко стонет от удовольствия — и от новой, непривычной ласки. Кажется, так его ещё никто… чёрт, неужели и правда никто?.. Да — с мужчинами он никогда не раздевался до конца, а женщины обычно целуют в губы, а потом сразу тянутся к члену… И даже если ласкают грудь, то не так. И у них не шершавые пальцы Раста, и…       Чёрт.       Он на секунду накрывает руку Раста своей — безмолвно прося ещё, — снова утыкается вспыхнувшим от смущения лицом в подушку и чуть приподнимает бёдра. Чертовски приятна тяжесть Раста, приятны его ласки, приятно, когда налившийся член задевает кожу…       Может, было бы удобнее встать на четвереньки?.. Удобнее ему… и Расту…       Но Марти тут же отбрасывает эту мысль. Даже если и удобнее — физически, — всё равно к чёрту. Он нередко брал в такой позе женщин — так даже удобнее сжимать при этом их грудь, — но совершенно не хочет, чтобы в ней брали его самого. Раст вон тоже всегда просто ложится — может, по этой же причине. И ничего, прекрасно у них получается.       Значит, и сейчас получится. Хочется… хочется, чтоб всё получилось…       Раст сжимает один из его сосков пальцами, и Марти не удерживается от ещё одного короткого приглушённого стона.       Марти нравятся подобные прикосновения, а Расту нравится касаться его так. Он снова мягко, но ощутимо растирает в пальцах податливые комочки плоти, сперва один, потом второй, затем одновременно, подсунув под Марти вторую руку, перекрестив их на его груди, удерживая чуть на весу верхнюю часть туловища. Сухие горячие губы оставляют тепловые следы на плечах, на загривке, на вздымающихся лопатках.       Хочется, чтобы Марти забылся от удовольствия, хочется забыться самому. Раст коротко полизывает его под лопаткой, и напарник цепляется за его бедро, пытаясь притянуть ближе. Высвободив одну руку, он накрывает ею пальцы Марти, переплетает со своими, сжимает. Льнёт щекой посередине спины, будто слушает, как нетерпеливо бьётся сердце. Выпускает руку напарника (тот тянется ей вслед), оглаживает бок, бедро, ягодицу и под ней… Марти сладко вздрагивает и едва ощутимо напрягается. Ладонь осторожно скользит между ягодиц, будто на пробу. Здесь теплее, чем на поверхности тела, жарче, потаённее… В какой-то момент они оба замирают, а потом Раст начинает легко поглаживать его там, словно давая привыкнуть к самому присутствию своей руки.       Марти и вправду забывается, когда Раст начинает тереть оба его соска, — настолько, что, уперевшись в матрас ладонями и лбом, чуть подаётся спиной назад, к груди напарника, непроизвольно добавляя себе острых ощущений. Рвано выдыхает сквозь зубы от удовольствия, снова падает на постель лицом вниз — и чуть замирает, когда рука Раста касается его внизу. Чёртов Растин Коул, от твоих ласк так хорошо, что впору забыть о том, о чём всё ещё слегка переживаешь… А ты того и добиваешься, а?..       Раст пока что не делает попытки проникнуть внутрь. Ладонь слегка мнёт ягодицы, потом гладит между ними — пальцами, затем ребром… Марти вспоминает, как ложился, подставляясь ему, сам Раст, и тоже сгибает одну ногу в колене, подтягивая её повыше. Ещё острее начинает чувствоваться собственная уязвимость (Раст, у тебя так же?.. Может, поэтому ты так долго не решался?.. Но ведь у тебя, в отличие от меня, это вроде не в первый раз…), и в то же время почему-то слаще — от неё же. От того, насколько… доверился.       Пальцы Раста кружат вокруг входа. Поглаживают, нажимают на края, не пытаясь войти… будто дразнят.       Марти так и не просит — ни ускориться, ни замедлиться. Только снова шумно выдыхает, и по его спине пробегает дрожь, а по ложбинке на шее сбегает выступившая на загривке капелька пота.       Раст подхватывает эту сбежавшую каплю, коротко слизнув языком, как кошка, целует влажный след-штрих на коже, ненадолго утыкается в шею Марти, в мочку уха, словно хочет что-то сказать, — но тот слышит только его дыхание. Крем Марти снова пригождается, Раст проводит двумя пальцами от середины позвоночника до самого низа, где он обрывается, и дальше, аккуратно смазывая. Марти не знает, замереть ему или притереться ближе, дышит сбивчиво, прикусив губу. Раст осторожно погружает в него один палец, тут же прижавшись губами к лопатке.       Пока что это должно быть напарнику привычно — из того, что он рассказал. Пока, если захочет, он может остановить Раста. Всегда может остановить. Раст не говорит этого вслух, но чувствует, что Марти и так знает. Он тихонько ласкает его, прислушиваясь к реакции тела, к сбивающему ритм дыханию, к тому, как напарник подаётся на его руку, и можно целовать его плечо, легко потираясь губами.       Один палец действительно вполне привычен и не вызывает никаких тревожных ощущений. Легко проскальзывает внутрь, сгибается, потирает стенки… Марти только сейчас думает — и осознаёт, — что у Раста пальцы длиннее, чем у большинства… а может, и у всех мужчин, с которыми он был прежде (не говоря уже, разумеется, о женщинах). Но чёрт, это тоже хорошо — потому что, проникнув по основание, палец Раста легко находит, где нажать… а, блядь, да, именно там.       Марти не говорит этого вслух — только громко вздыхает, и по его спине вслед за электрическим разрядом удовольствия пробегает волна дрожи. Раст понимает, нажимает ещё, снова потирает стенки, и Марти осознаёт ещё одно отличие от случайных партнёров. Похоже, в барах ему попадались какие-то педики, ухаживающие за своими руками не хуже женщин, пальцы и у них, и у развлекавшихся с Марти тем же образом любовниц были гладенькие и мягкие… ну, и дамочек с длинными ногтями он к своей заднице, само собой, не подпускал. А у Раста…       У Раста оказываются ощутимо царапающие заусенцы и неровно обрезанный — если не обломанный — край ногтя. И чёрт… чёрт — Марти сам от себя не ожидал, но так ещё приятнее.       Вот уж прежде не замечал он за собой любви к острым ощущениям. Или это не считается?.. И… ну, в любом случае — главное, что им обоим хорошо.       Всё ещё чувствуя непривычное смущение и, вопреки обыкновению, не в силах выразить свои мысли словами, Марти ловит вторую руку Раста, поглаживающую его по бедру, тянет к губам, касается ими пальцев — таких же шероховатых, как тот, что у него внутри, — и лижет их кончиком языка. Чёрт, почему так… почему с Растом — так…       Потерявшись в ощущениях и прижавшись лбом к руке Раста, он даже не сразу замечает, когда тот осторожно добавляет второй палец.       Раст впитывает эту ласку, вновь зеркальную — он так же прихватывал губами пальцы Марти, не вбирая в рот, так же легко касался языком в их самую первую близость… и в последующие. Когда напарник отпускает его ладонь, Коул мягко и порывисто гладит его по волосам, по лбу, ерошит большим пальцем влажные пряди цвета спелого кукурузного золота. Пальцы другой аккуратно разминают мыщцы, потирают, нажимают ненавязчиво, но вызывая искрящиеся ощущения по позвоночнику. Марти ёрзает сильнее, подаётся к нему сам. Жар будто струится вверх по запястью тугими волнами, поднимаясь до самого сгиба локтя. Он тоже что-то познаёт в этот вечер.       Не первая — такая — близость, но первая с Марти, первая их. Марти хочется укрыть от всего, обнять журавлиными крыльями. Он выглядит уязвимо. Не так уязвимо, как сам Раст в такие моменты, и всё же… Сухие, горячие поцелуи от затылка вниз, добавить ещё один палец… Марти стонет, глубоко, рвано вздохнув, пытается укусить край подушки. Раст ненадолго замирает, давая привыкнуть, позволяя пальцам едва дрожать в тесной хватке.       — Напарник… напарник…       — Д-да… — выдыхает Марти, и в этом коротком прерывистом выдохе — одновременно благодарность и согласие… на всё. Он правда готов на всё с Растом, и правда благодарен — за ласку, поцелуи, за попытки отвлечь… Даже за то, как Раст обращается к нему сейчас — привычное слово, становящееся странно интимным в моменты близости. Трём пальцам внутри ещё теснее, чем двум, но в то же время от этого хорошо — и, несмотря на всё волнение и лёгкую боль от растяжки, хочется… хочется…       Раст снова целует сухими губами его загривок, проходится дорожкой поцелуев вдоль позвонков. Раздвигает пальцы внутри, раскрывая проход сильнее, — и хотя он по-прежнему предельно аккуратен, Марти снова чувствует преддверие рвущегося из груди стона. То ли оттого, что в какой-то момент кажется — слишком много… то ли просто — от удовольствия.       Стонать в голос упрямо не хочется. Он определённо громче, чем сам Раст в подобные минуты, но… но…       Свободная рука Раста скользит по шее, волосам, щеке. Марти ловит её — и снова вжимается полуоткрытым ртом прямо в центр ладони, глуша стон.       И — резче, чем собирался, подаётся бёдрами вверх, в очередной раз давая Расту зелёный свет.       Во всём…       — Хороший мой… — шепчет Раст едва слышно. Он никогда раньше не называл Марти так, и сейчас эти бесхитростные слова ощущаются и смущением, и щемящей искренностью, и тихой болью, что тоньше человеческого волоса… Раст прячет лицо между лопаток напарника, коротко трётся о кожу в испарине, удерживает его бёдра, словно прося, чтоб Марти не причинял себе лишнюю боль. Осторожно высвобождает руку, — напарник издаёт почти разочарованный вздох. Снова поцеловать в шею, плечо, ощутить, как губы вновь утыкаются в ладонь, доверчиво и просяще; дотянуться до крема, притереться наконец так тесно, что у обоих вырывается нетерпеливый хрипловатый выдох — у Раста едва слышный, у Марти громче. — Ты готов?.. — и когда тот отрывисто кивает, на мгновение зажмурившись, Коул обхватывает Марти поперёк груди и, придерживая второй рукой за бедро, медленно и плавно толкается внутрь.       Непривычное, тянущее и смущающее ощущение пустоты внутри сменяется заполненностью… а, чёрт — заполненностью, которая теперь уже точно на грани выносимого. Раст осторожен, предельно осторожен и нежен, отвлекает ласками и словами, от которых у Марти теплеет и сжимается внутри… чёрт — и сам он тоже сжимается, хоть и старается расслабиться. Слышно, как Раст выдыхает сквозь зубы — ну ещё бы, ему ведь эта пульсация мышц тоже передаётся…       Марти пробует перевести дыхание. Снова вжимается лицом в подушку, за неимением руки Раста — тот удерживает его на месте, не давая назло самому себе дёрнуться назад, чтобы резко насадиться до упора, — прихватывает зубами наволочку. Благодаря аккуратности Раста боли почти нет — просто чувство, что растянут до предела, невольные попытки сжаться и…       …и — всё равно желание, чтобы Раст не останавливался. Не… ни в коем случае не…       Марти всё-таки пробует чуть сместить бёдра, раскрыться сильнее, впустить в себя глубже (куда уже глубже-то, а?) — и глухо стонет в подушку, когда это у него, кажется, получается.       Раст резко выдыхает на это движение, — слишком тесно, слишком опаляюще горячо, — но Марти удаётся расслабиться достаточно, чтобы он мог продвинуться ещё вперёд, понемногу — до упора, и замереть, уткнувшись головой между вздрагивающих лопаток, поглаживая Марти по плечу. Кажется, напарник окружает его всего тёплым живым коконом… Они оба едва заметно дрожат, Раст приникает к этой дрожи щекой, одновременно блокируя попытки слишком рано податься навстречу.       — Тише, тише, погоди…       Марти сопит и распластывается на матрасе, глубоко дышит. Раст перестаёт удерживать его поперёк груди, подкладывает ладонь под щёку — напарник тут же о неё трётся, мажет губами.       Коул чувствует нежность. Настолько сильную, что она почти перекрывает страсть, и он закрывает глаза, прячет лицо в растрёпанных волосах Марти. Несколько ударов сердца, несколько шумящих кровью секунд в тишине. Наконец пробует осторожно податься назад. Так же толкнуться вперёд. Повторить. И ещё. В ладонь тёплой волной плещется дыхание Марти и приглушённый стон.       Марти пытается сдержать стоны, но они всё равно рвутся из горла — тихие, хрипловатые, заглушаемые и собственным усилием, и рукой Раста. Хорошо, что подставил ладонь, — так меньше смущаешься, хотя, казалось бы, с чего им вообще… Но смущение всё равно есть — как и тянущая боль, лёгкая, но всё равно усилившаяся сейчас, когда Раст начал двигаться. Ничего, дальше… и в следующий раз… будет ещё легче, да?.. И смущение пройдёт — а то лицо горит, как у подростка…       Благодарность Расту — за ласку, осторожность, за то, что он, чёрт побери, в нём, — затапливает волной, и Марти снова исступлённо целует его ладонь, чуть сдвигает голову, перемещаясь губами на запястье, к бьющимся под кожей венам. Раст всё ещё не спешит, двигается медленно, с оттяжкой, — чуть больнее, когда назад, а когда снова вперёд, прижимаясь грудью к спине… а, чёрт, да, как же хорошо.       — Спа… спасибо… — Марти всё же говорит это вслух — хриплым полушёпотом, прижавшись к ладони Раста щекой и углом рта. Пытается (снова тщетно) заглушить новый стон и упрямо ёрзает под Растом, добавляя себе боли.       И им обоим — удовольствия. Почему-то особенно хочется добавить удовольствия Расту…       По телу Раста бегут мурашки от того, как порывисто Марти целует его ладонь, как прихватывает губами пульс на запястье… Не только возбуждение; от искренней ласки что-то более глубокое и более несексуальное теснится в груди. Короткое слово, рвано, на выдохе, — и Раст тоже чувствует благодарность, к Марти. Он прижимается губами к влажной скуле, к виску, кромке светлых волос, краю ушной раковины.       — И тебе, напарник… Хочу, чтоб тебе хорошо было… и не больно… — такой же тихий шёпот в горячую кожу, а последнее слово выходит странно хрупким и нагим… Ещё поцелуй, по линии челюсти, по шее, по прильнувшему к приоткрытым губам плечу. Раст гладит Марти по боку, от подмышки до самого бедра, с лёгким нажимом, но не стискивая, как бы растирая, согревая, заставляя кровь быстрее бежать по жилам, помогая расслабиться. А потом начинает едва заметно двигать бёдрами, мелкими, очень мелкими полутолчками, не отрываясь от тела Марти, и тот ощущает это как вибрацию, идущую из самой глубины и в неё же возвращающуюся, как странное волновое дрожание, от которого он вздрагивает сам, изумлённо откидывает голову Расту на плечо, и Коул тут же прижимается виском к его виску.       Марти не ожидает этой новой ласки, и она ощущается так остро, что он на секунду не сдерживается — захлёбывается коротким хриплым стоном, тут же смущённо прикусывает нижнюю губу… и снова стонет от разливающейся по телу, будто зародившейся в нём самом дрожи. Что же ты со мной делаешь, Растин Коул…       — Сделай… чёрт, сделай так ещё… — ему всё ещё самую чуточку стыдно от собственной просьбы, оттого, что оказался громче, чем собирался, но — ты же от меня этого хотел, Раст? Раз… раз вытворяешь со мной такое, что я…       И я этого тоже хочу. С тобой. Хочу совсем забыться, может, даже простонать в полный голос — но ты со мной не решаешься, а значит, я тоже…       Тоже — попробую быть чуть потише. Насколько смогу. Не потому что стыжусь, что наконец решился отдаться (нет, тебе — не стыжусь, а с кем другим — и не подумал бы), а просто…       Может, тебе так будет легче. Если я — как ты. Уж по какой бы причине ты подо мной ни молчал…       Снова вибрацией расходящееся по всему телу удовольствие, снова короткий — чёрта с два тут сдержишься полностью — стон. Марти снова утыкается лицом в подушку, снова кусает наволочку; хорошо, что Раст держит, дурманяще-сладкой тяжестью навалившись сзади, и можно просто распластаться и… и…       Позволять. Принимать. Чёрт.       Чёрт, как же хорошо…       Он заводит одну руку назад и дрожащей от избытка ощущений ладонью гладит Раста по бедру. Тот сказал — не хочет, чтобы ему было больно… а ведь Марти поначалу правда боялся…       — Мне… мне — не думай, не больно… — ладно, на самом деле всё-таки немного больно, да иначе и быть не могло, но чёрта с два он станет говорить это вслух… да и сейчас боль уже почти совсем прошла, перекрытая удовольствием. — Мне… слишком хорошо… с тобой…       — И мне с тобой… мне с тобой тоже, Марти… — даже не представляешь, насколько, напарник. Раст накрывает его руку на бедре своей, сжимает, потом гладит до самого локтя и выше, к плечу. Отыскать на нём маленькую ямку, поцеловать, лизнуть языком. Вновь ответить на просьбу сквозь стон — пустить дрожь по телам обоих глубинным опьяняющим ритмом, ещё, ещё. Тебе не обязательно молчать, напарник, не обязательно быть тише, в тебе не должно быть моей боли, только удовольствие…       И всё-таки они оказались слишком тесно связаны, теснее, чем казалось вначале. И уже не получается так, чтобы боль одного не передавалась другому; даже если тот не знает причины, она всё равно распадается на ломти, теряет свои горчащие дольки, нет-нет, да и укатится пара их к Марти, будет тянуть чем-то неясным в груди. Раст ласкается лицом о потный загривок напарника, мажет губами, носом, не зная, как ещё выразить то, что чувствует.       Марти кажется сам себе струной — гитары или ещё какого-то инструмента. Натянутой до предела, дрожащей… Струной, из которой Раст — чёртов индейский шаман — извлекает вибрации и звуки. Даже когда сам Марти старается звуков не издавать…       Содрогается от удовольствия и уже почти совсем неощутимой боли струна, шкворчит, плавясь и тая на раскалённой сковороде, золотистый кусочек сливочного масла. Натянутая до вибрации струна и тающее масло одновременно — вот как можно так ощущать собственное тело…       Он снова прерывисто вздыхает, издаёт что-то подозрительно похожее на сухой всхлип без слёз, чуть приподнимает голову с подушки — подставляясь под губы Раста, всё больше теряя голову от его ласк.       — Хочу… хочу с тобой… всего…       — Марти… — Раст подбирает эти непролитые слёзы сухими, шероховатыми губами, касается вздрогнувших век, ресниц, виска. Приподнимается и размазывает ладонью пот между лопаток, по пояснице, по боку. Марти тянется за его рукой, прогибаясь, подставляясь, сминая простынь. Они вздыхают одновременно, шумно и надорванно, и Раст начинает двигаться иначе, долгими, глубокими толчками, задерживаясь на пару секунд в самой верхней точке, отступая, толкаясь снова. Прижимается щекой к встопорщенным на затылке влажным волосам Марти, пахнущим чем-то и свежим, и пыльным, как придорожная трава после дождя. — Я… я с тобой живой… — шепчет он отрешённо и ранено, будто сосредоточась вдруг на чём-то внутри себя. И в то же время остро ощущая человека в своих объятиях.       Марти жмурится, привыкая к новому темпу Раста, не зная, должен ли как-то подстроиться под него или можно просто — позволить, расслабиться, отдаться… Кажется, второе. Раст входит в него глубоко, по основание, плоть влажно шлёпается о плоть, сухие губы касаются спины, плеч, загривка… Вспышка удовольствия, иногда выбивающая короткий стон; снова движение Раста, кажется, что он вот-вот выскользнет полностью, и Марти инстинктивно сжимается, пытаясь удержать его внутри и этим невольно добавляя себе боли. А может, и обоим — Раст тоже охнул и обхватил его руками крепче… Чёрт, сильный. Приятно, что такой сильный…       На глазах всё же выступает пара слезинок, губы Раста тут же касаются сомкнутых век — как чувствовал. Говорит, что живой, с ним — живой… А до него что — был мёртвый? Чёрт, может, и так…       Раст на секунду замирает в нём, снова гладит шершавой ладонью бок. Побоялся, что раз выбил слёзы, значит, сделал слишком больно?..       Да что ж ты так, напарник. Я же всё-таки не барышня прошлого века в первую брачную ночь…       Нежность от того, насколько Раст с ним бережен, теснится в груди, глаза снова щиплет, и Марти сердито смаргивает. Не хватало ещё, чтобы Раст подумал, что он готов разреветься — не то от боли, которой почти и нет, не то чёрт знает от чего ещё.       — Не… не бойся… — он ловит руку Раста на своём бедре, гладит запястье и предплечье — и снова упирается обеими ладонями в простыню. — Можешь… не сильно… жалеть… я же… не стеклянный… не разобьюсь…       Пока он говорит, Раст снова начинает с оттяжкой двигаться — и каждое слово получается на выдохе, а последнее заканчивается стоном.       Как же мне передать, до чего с тобой хорошо, напарник…       Раст тоже смаргивает. Слёз нет, он давно разучился плакать. Есть щемящее чувство, их заменяющее, ворошится в переносице и горле, толкается в грудную клетку тонким острым клювом.       — Хорошо, напарник… хорошо… Как скажешь…       Марти вздыхает, крепче упирается ладонями в матрас, чуть приподнявшись, и Раст обхватывает его под мышками, скрещивает руки поперёк груди, прижимает к себе теснее, без слов подсказывая, что можно опереться. Толкается чуть резче и чаще. Соприкосновение тел обжигает — каждый раз как ожог. И не хочется отстраниться. Пальцы находят комочек соска, мягко сминают, гладят, растирают. Другая рука согревает рёбра. Марти гортанно всхлипывает от удовольствия, утыкается лбом в край подушки, распластав руки. Раст зарывается лицом в основание его шеи, к влажно блестящей лужице, лакает из нее солёность, близость и рассеянный свет.       Зажмуриться сильнее — уже не пытаясь сдержать подступающие слёзы. Хорошо, что их мало… Резкие вдохи и выдохи открытым ртом, переходящие в короткие стоны, зубы то впиваются в нижнюю губу, то пытаются ухватить наволочку, но быть тише почти не получается. Чёрт, напарник, каждый раз, когда я думаю, что ты довёл меня до грани остроты ощущений, тебе удаётся через неё перевести… Дальше, ещё дальше. Резкие толчки внутри, растянутые до предела мышцы, короткие яркие вспышки удовольствия. Жёсткие пальцы трут сосок, и хочется, чтобы Раст сделал так же и со вторым… но не решаешься попросить вслух.       Марти комкает простыню — а потом сжимает пальцы в кулаки и опирается на них, приподнимаясь сильнее. Спиной к Расту, позволяя ему войти глубже и сильнее потянуть за сосок, наполовину удерживая на весу.       — Ещё… — короткое слово на выдохе.       Больше со смущением, чем с откровенной просьбой.       — Да… — другое слово так же смешивается с дыханием, оставляет на коже призрачно-тёплый след. Рука поднимается выше, прихватывает второй комочек плоти, напрягшийся и горячий. Теперь они оба розовеют под пальцами, податливо и плавно меняют контуры в пределах своей формы. Марти крепче прижимается спиной к груди Раста, смешивая пот, смешивая сумасшедше пульсирующее желание. Коул чувствует вес напарника, и в то же время тот кажется ему текучим как вода, дрожащая и плещущаяся под сомкнувшимися над ней сводами. Бёдра очерчивают круг, ещё один и ещё. Марти прогибает спину, захлебнувшись кратким стоном. Раст сцеловывает его, слизывает языком из уголка губ, растирает щекой по подбородку.       Марти уже не пытается сдержать короткие хриплые стоны, хоть они и всё равно выходят приглушёнными — всё же он не привык быть слишком громким в постели. Движения и ласки Раста одновременно теснят грудь нежностью и прошивают тело электрическими разрядами, которые порой кажутся на грани терпимого; упирающиеся в постель руки дрожат, но, к счастью, можно опереться на руки Раста… и его пальцы, вытворяющие с сосками что-то невероятное. Где ты всему этому научился, а, Растин Коул? Или просто понимаешь, что мне нужно, — интуитивно? И когда ты вот так вот качаешь бёдрами — а, чёрт…       Марти кусает губу, сдерживая чуть более громкий стон, и Раст тут же целует его в уголок рта. Благодарит за попытки быть тише или просит не сдерживаться?.. Неважно — я и сам не хочу орать, напарник… И ты стараешься сделать мне хорошо, а не выбить крики. Я чувствую. Знаю.       Собственный напряжённый член задевает простынь, пачкая её предэякулятом. Попросить Раста коснуться?.. Нет, пусть пока так. Слишком хорошо… даже если вплоть до того, что мучительно, — от этого ещё лучше…       И даже если завтра, надев майку, он будет, чёрт побери, чувствовать её натёртыми сосками.       Сейчас хочется чувствовать — всё…       Кажется, между ними электрический океан. Золотые вспышки и росчерки оставляют почти видимое слабое свечение на коже там, где она соприкасается с кожей другого, делясь своей солью, влагой и жаром. Раст отслеживает их приоткрытым ртом, ловит огненные брызги, опаляет собственным дыханием. Ритм бьётся сильнее, сердце едва поспевает за ним. Снова обвести круг, а потом нечто вроде волны… как первобытные символы. Марти одуряюще горячий, весь как натянутая струна и в то же время податливый, как песок, в который ударяет шумное море. Коул ловит губами стучащую на шее жилку, пойманный в плен пульс, которому не причинят вреда. Рука скользит вниз, под рёбра, на мокрый от пота живот и ниже, к золотистой поросли, похожей на прибрежную траву на исходе лета.       — Хочешь, чтобы я?.. Да?       Марти чувствует, как его член задевает ладонь Раста — твёрдая, горячая и сухая, всё равно сухая, несмотря на весь пот, который она растирала, лаская, по его телу. И губы у него сухие и шершавые — касаются шеи, прихватывают пульсирующую вену… и когда сожмёт ладонью, должно быть, тоже будет почти насухо — и от этого чуточку больно и ещё острее…       Сдержаться не получается — из горла вырывается громкий всхлип, просящий, ставший бы постыдным, если бы Марти был с кем-то другим. С Растом — нестрашно. С ним можно позволить себе всё… во всяком случае, когда отдаёшься.       Раст сам любит отдаваться — любит, Марти не дурак, чтобы этого не понять, — но когда он сверху, ему легче. Это тоже чувствуется — интуитивно. Легче, когда контроль в его руках? Или — что вернее — какое-то там неприятное воспоминание из его прошлого, которое из него чёрта с два вытянешь, связано с ситуацией, когда именно он был снизу?       Ладно. Неважно. У нас же с тобой всё получается, напарник? И так, и так… Я бы ведь тоже не смог довериться никому другому. Хотя у меня в прошлом точно ничего такого не было.       — Хо… хочу… да, хочу, — щёки вспыхивают от собственной просьбы, Марти пробует податься в руку Раста — пока что не обхватившую член, просто дразняще касающуюся паха кончиками пальцев. Собственные дрожащие руки перестают держать, он снова падает лицом в подушку, приподнимает бёдра, чтобы Расту было удобнее, — и невольно насаживается до упора, так резко, что Раст тоже шумно выдыхает ему в ухо. — Хочу…       Коул отзывается невнятным звуком — то ли просто выдохом, то ли согласием. Горячая плоть льнёт к ладони, остаётся только ласкать. Он наскоро облизывает руку — и старается попасть в такт собственным толчкам. Получается не сразу, движения заполняют паузы между ними, иногда совпадают, иногда накладываются одно на другое, спина Марти дрожит в испарине, гребень влажных волос изгибается, когда он склоняет голову, упираясь лбом в простыню. Раст зарывается лицом в податливые, хаотично встопорщенные зубцы, целует, вжимает плечом плечо напарника в матрас. Марти не знает, откинуться назад или податься вперёд, и в результате просто чередует эти порывы. Коул свободной рукой накрывает его стиснувшую угол подушки руку, побуждает ослабить хватку, переплести пальцы, вцепиться уже в живую плоть.       — Напарник… Напарник…       Опять пустить бёдрами дрожь — мелкую, затем крупнее, Марти понравилось, значит, надо повторить, пусть забудет обо всем. И самому забыться, чувствовать только обжигающее, очищающее удовольствие, электричество, которое можно потрогать рукой и остаться невредимым.       Марти и вправду забывается, растворяется окончательно — в движениях Раста, его ласках, приглушённом голосе с лёгкой хрипотцой. Как можно назвать напарником так, чтобы это ощущалось как… что-то интимное, личное, только для них двоих?.. Губы касаются загривка, внутри — снова вибрация, дрожь по всему телу, от которой всхлипываешь, уже не стыдясь. Раст позволяет сжать его руку, второй ласкает член… да, именно так, как Марти и ожидал, — сухая шершавая ладонь, чуть слюны, удовольствие на грани боли, напряжение и электрические разряды, что вот-вот доведут до экстаза. Как у тебя получается быть таким, Растин Коул?.. Чувствовать, что мне нужно, лучше меня самого… заставлять всего с тобой хотеть, во всём тебе довериться…       И ведь не заставлял же. Я сам… сам…       — Раст… напарник… — Марти снова кусает подушку, но приглушённый короткий стон всё равно вырывается из горла. — Я… я скоро… сейчас…       Раст выдыхает в мокрый загривок, слизывает испарину, на языке остаётся солоноватый вкус, как от океанских брызг. Сегодня, когда они садились в машину, раннее, ещё не успевшее высушить росу солнце золотило волосы Марти, коротко подстриженная кромка как раз над загривком блестела особенно ярко, образуя солнечный полукруг… На несколько мгновений Раст засмотрелся на это свечение, пока напарник не сел за руль, а он сам не присоединился к нему со своей стороны. Сейчас солнце давно зашло, и в сумрак комнаты лишь иногда сквозь жалюзи просачивается стеклянный свет от проезжающих по шоссе автомобилей, но кажется, он видит это свечение и теперь: когда прихватывает губами короткие волоски, проводит языком под ними, пробегает пальцами по плоти, когда Марти начинает безостановочно дрожать, и его самого подталкивает к грани.       — Да… — сбивчиво шепчет Коул, прижавшись скулой к плечу напарника. — Я тоже…       Ещё несколько движений шершавой ладони по члену, снова дразнящее прикосновение кончиками пальцев, снова Раст обхватывает кулаком, сминая сочащуюся первыми каплями головку… Электрические разряды, пронизывающие тело, превращаются в шаровую молнию, и она взрывается внутри сгустком огненного удовольствия — квазаром на краю Вселенной, о которых рассказывали по телевизору. Марти опять всхлипывает в голос, опять пытается заглушить себя подушкой — и кончает в ладонь Раста, невольно сжавшись на его члене так, что тот молча, но шумно выдыхает ему в загривок. Чувствуется, как дрожат его бёдра, вплавленные в бёдра Марти, — похоже, он правда сейчас тоже…       …и похоже, пытается отстраниться. Ну что ж ты… что ж ты, напарник, а?.. Я же… я же в тебя спускал… так чего ты…       Сверхчувствительное после оргазма тело кажется одним сплошным оголённым нервом. Марти всё ещё потряхивает, хочется упасть лицом в подушку и хотя бы несколько секунд не думать ни о чём — но он находит в себе силы завести руку назад и с силой сжать бедро Раста. Втискивая его в себя плотнее, не давая выскользнуть.       — Давай, — короткое слово, на выдохе, сквозь зубы.       И — щёки снова помимо воли вспыхивают в темноте румянцем смущения.       И одного этого слова оказывается достаточно. Раст сжимает руку напарника до боли, дёргает бёдрами ещё раз, и электрическая волна окатывает с головой, заставляя почти захлебнуться, глотать рыжие, золотые и раскалённо-белые брызги, беззвучно пропускать их через своё тело и — световым эхом — через тело Марти. Он кажется себе ослепшим и оглохшим, утыкается лбом напарнику повыше лопаток, внутри волны, чувствует, как они оба судорожно вздрагивают, снова, снова.       …Постепенно возвращаются звуки, силуэт в темноте и запахи. Раст не сразу понимает, что до сих пор стискивает руку Марти, что надо отпустить. Неловко разжимает пальцы, проводит по запястью, словно прося прощения. Марти не дал ему отстраниться и, кажется, даже сейчас не спешит разъединиться, только поворачивает голову, полуоглянувшись. Коул прижимается губами к его влажно-солёному виску. Молчит. И наконец хрипловатый шёпот:       — Спасибо, что доверился… напарник…       Он медлит, потом все-таки мягко выскальзывает из тёплого тела. Ложится рядом на бок, приникнув лицом к плечу Марти. Даже к своему «Кэмелу» не торопится. Внутри что-то звенит и шумит, складывается из частей, и Раст не хочет этому мешать.       — И тебе… за то… что ты…       Марти не договаривает. После того, как Раст покинул его тело, внутри ощущается странная, непривычная пустота… хорошо, что не отстранился совсем — лежит рядом, касается щекой плеча. Тёплая струйка спермы щекотно сбегает по бедру, Марти внезапно становится чуточку стыдно (хотя с чего бы — разве не делал он то же самое с Растом?..), он пытается сжаться и понимает, что не получается. Чёрт… ну, это же ненадолго, да?.. И лёгкие саднящие ощущения… сейчас они даже приятны, но… не будет же он завтра весь день ёрзать на стульях?.. И в участке все всё поймут… что у него сегодня ночью, чёрт возьми, был первый раз. Первый раз… снизу… по-настоящему.       Вот дьявол. Лезет же в голову.       Ну что ж, с ещё одной потерей девственности тебя, Мартин Харт…       Пальцы руки, которую сжал под конец Раст, тоже пульсируют несильной болью. А ты и правда гораздо сильнее, чем кажешься на первый взгляд, напарник… и когда не рассчитываешь силу…       Чёрт. Даже если это немного стыдно признавать — мне нравится, когда ты её не рассчитываешь.       Марти заводит руку назад, нащупывает бедро Раста, гладит. Хочется, чтобы он был поближе, сжал в объятиях… а, чёрт.       Ему ведь не неприятно, что у Марти сейчас… ну… течёт из задницы? Они ведь оба относятся к этому одинаково?       — Тебе спасибо, — тихо повторяет Марти, и его пальцы сжимают бедро Раста чуть сильнее. — Другому бы я не доверился… и… я буду сильно банален, если скажу, что с тобой чертовски хорошо? И так… и… и так…       Он шумно, с сопением вздыхает и чуть поворачивает голову в сторону Раста.       Раст мотает головой, в темноте напарник не видит, но лёгкая улыбка трогает не привыкшие к ней губы, а рука накрывает руку Марти, на этот раз мягко, слегка потирает.       — Не будешь. Мне тоже с тобой чертовски… и так, и так, правда… — и он наконец придвигается ближе, обнимает напарника, притягивая спиной к своей груди. Световая мозаика, к которой прислушивался Раст постепенно бледнеет, возвращая чувство реальности, заставляя явственнее ощутить человека в объятиях. Легонько поворошить носом потные пряди волос, снова вдохнуть запах Марти. Прикрыть глаза. И наконец захотеть курить.       — Дотянешься до сигарет?.. С твоей стороны остались…       — Да… да, конечно…       Марти чуть сдвигается, нашаривает сигареты и зажигалку, передаёт Расту. Снова ложится поближе — так, чтобы касаться плечом и бедром.       Тёплая влажная кожа — к другой, такой же тёплой и влажной. Вспыхивает огонёк зажигалки, комнату заполняет знакомый и ощущающийся почти родным запах табака.       — Я уже готов был сам тебе предложить. Знаю, что ты всегда… после того, как мы… — Марти мягко, ласково усмехается. — Но… но спасибо, что…       Он не договаривает — только снова гладит Раста по худому мускулистому бедру. По собственной ноге на простыню опять сбегает щекотная струйка, но чувство стыда не возвращается. Всё хорошо. Всё… просто чертовски хорошо.       «Спасибо, что не отстранился сразу. Спасибо, что обнял».       Несказанные слова повисают в воздухе — вместе с табачным дымом. Марти некоторое время лежит молча, коротко ласкается щекой о плечо Раста, касается его смазанным поцелуем. Наконец шумно вздыхает, втягивая запах то ли табака, то ли кожи напарника, и приподнимается на локте.       — Дай затянуться.       »…а я всегда после секса стреляю у тебя сигарету на одну-две затяжки» — и это тоже остаётся невысказанным.       Раст вплетается пальцами в волосы Марти, ерошит, перебирает, почёсывает голову — такой естественный жест в темноте. Напарник выскальзывает из-под его руки, а когда Коул протягивает ему сигарету, снова устраивается на плече, и пальцы возвращаются на прежнее место. Дыхание выравнивается, убаюканное табачным дымом, двумя завитками, поднимающимся ввысь — и где-то там, под потолком без светильников обвивают они один другого. Оранжевый огонёк мерцает между пальцев, светится у губ. Раст чувствует умиротворение. Словно лежишь навзничь на песке, а поблизости шумит ночное море — дышит неведомое существо. Марти прижимается ближе, и Раст, повернув голову, закрыв глаза, целует его в лоб сквозь взмокшую челку.       — Кажется, ты тоже подсел на мои сигареты, напарник…       Марти негромко хмыкает — сам не понимая, согласно или нет. Сказать по правде, он уже не раз об этом думал — что так скоро и закурит вместе с Растом… Или нет. Ведь без Раста же — не тянет? И с ним — только на пару затяжек. И чаще в постели, чем в другие моменты.       — Я подсел на тебя, — говорит он. Голос звучит мягко и интимно, хрипотца в нём — то ли от табака, то ли от смущения, вызванного собственным признанием. Тебе это хорошо удаётся, Растин Коул, — добиваться признаний… Даже когда ты их вроде бы не требуешь.       Раст снова гладит его по голове, Марти в ответ проводит ладонью по его груди. Приподнимается, крепко целует в губы, опять устраивает голову на плече — и закидывает ногу на бедро, едва заметно поморщившись в темноте от непривычного (но ещё разок-другой — и он, похоже, привыкнет) тянущего ощущения в заднице.       — И пусть, — говорит Марти, прислушиваясь к дыханию Раста и к тому, как ленивая, сытая и сонная нега начинает растекаться по собственному телу. — Мне нравится. Хорошая зависимость.       Он трётся щекой о плечо Раста, пяткой — о его ногу, и довольно улыбается, когда пальцы напарника снова почёсывают голову.       Раст обнимает Марти крепче. Молчит, что у него, кажется, тоже зависимость — от их близости и не только во время секса, от совместных поездок в машине по тысяче дел и сквозь тысячу споров, многие мили тростника и болот, постоянно меняющееся небо, время суток, погоду и обстоятельства. От выпитых вместе стаканчиков кофе, и бутылок пива, и перекусов на скорую руку, когда даже не помнишь вкуса еды. Зато помнишь, как, уплетая свой гамбургер, напарник недовольно сопел и хмурил брови. И как скользят по его лицу жёлтые огни фонарей и овальные тени за ними, когда едешь по ночным магистралям. Как заползают в душу беспокойства и страхи, которые с появлением в его жизни Марти Харта изменили свой вектор.       Ничего этого Раст не говорит, но, возможно, довольно вздохнувший на его плече Марти всё чувствует. Маленький окурок отложен в пепельницу, от него тянется последняя призрачная струйка и растворяется без следа. Коул напоследок прочёсывает пальцами волосы напарника, и рука устраивается на ночлег на загорелом плече.       Скоро дыхание Марти становится совсем мерным и спокойным, как море в штиль. Скоро Раст и сам погружается в мягкую дремоту, продолжая ощущать объятия и теплоту под своими пальцами.