Одержимый

Юта останавливается у мотеля — заброшенного, измождённого временем. Самое забавное — он бывал здесь не раз. Бродя по району — Нараха, в вечерних сумерках, он нередко задерживал взгляд на обветшалом здании, просторной парковке с брошенными машинами и огромном пустующем магазине напротив. В этом пустом городе только это и кидалось в глаза. И… пока Юджи сидел дома, занятый своими делами, если так вообще можно было выразиться, Юта успел изучить каждый уголок этих мест. Надо же знать территорию, верно? Неторопливыми шагами он направляется к мотелю. Юджи должен быть здесь. По крайней мере, следы его проклятой энергии обрываются где-то поблизости. Внутреннее чутьё лишь подпитывало эту теорию, подсказывало; он не ошибается — он не может ошибаться. Оккоцу резко сжимает руку в кармане широких штанов — она снова дёргается, черт, который раз уже, и как всегда, неконтролируемо и неестественно. Словно… Словно это не его рука… а чужая. Что-то похожее он уже ощущал, как только занял тело сенсея. И все же… Оккоцу старается не обращать на это внимания. Это мелочи. Это сущий пустяк, ведь если так подумать, то не сосчитать, сколько раз за последние дни она тряслась неконтролируемой дрожью. Пора привыкнуть. Почему она трясется? Он понятия не имеет. Ни капли. Может быть, это часть души Сатору? Тот рассказывал, что такое могло быть. А может и нет, может, это что-то иное. Он не знает. Не знает. Лишь чувствует, как нечто чужеродное пульсирует в его теле.  Его теле. Парень сжимает зубы, пытаясь заглушить это. Когда рука так дергается, это вызывает странные эмоции. Это не боль и не дискомфорт — обычный зуд и дрожь. В целом, можно вообще не обращать на это внимание. Пустяки. Больше внимания у него занимали другие размышления. Ну, кажется, что он сходит с ума. Возможно, это было очевидно еще тогда, когда смотря в зеркало в ванной он увидел себя, прежнее тело — не привычное тело сенсея, а родные черты лица, которые постепенно стерлись из памяти. Могло ли быть так, что он уже тогда потерял себя? Уже тогда позволил какой-то чуме проникнуть в душу? Все слишком сложно. В любом случае, думать об этом сейчас бессмысленно. Зачем? Это все неважно, верно? Есть проблема куда серьезнее. О, гораздо серьезнее. Юджи. Юджи. Юджи, который просто ушел, а точнее сбежал. Оставил его одного. Сразу возникал вопрос: неужели Итадори не может просто любить его тело? Он же и есть Сатору Годжо, разве нет? Новая личность, новая обертка. Юта чувствует, как в груди зреет обида. Да, это больше чем просто неприятно. Где-то глубоко в душе он искренне надеялся на любовь — ту чистую, яркую, которая связывала их в прошлом. Между Годжо и Итадори, разумеется. Черт. Пиздец. Юджи. Юджи. Зачем ты сбежал? Зачем? Разве нам не было хорошо? Разве тебе не было хорошо? Лучше ведь так, чем мертвый человек, правда? Эти мысли крутятся в голове с той минуты, как он обнаружил, что Юджи нет в их доме. Их доме. Его сердце сжимается от боли, а мысли разъедают изнутри. Почему он сбежал? К чему этот побег? Зачем тебе это? Он — Сатору Годжо. Любовь Юджи. Его парень. Прежний или новый — какая разница? Разве внешней оболочки недостаточно? Разве Юджи нужно что-то большее? Но что…? Свобода? Что ж, у них разные понятия о свободе. По мнению блондина Итадори и так был свободен — куда же еще больше? Как же все неимоверно раздражало, в голове нарастает давление — когда не знаешь, что с тобой происходит, и почему навязчивые мысли мучают. Юджи… Почему Юджи не видит, что всё это — ради него? Для его защиты. И он — Сатору — готов на всё, чтобы быть рядом, стать тем, кто нужен Юджи. Но тот сбежал. Сбежал, словно Сатору — угроза, а не спасение. Юта смотрит на свои руки, на тело, которое уже не совсем его. Оно теперь — оружие, инструмент, дар и проклятие одновременно. Но, несмотря на все это, он не жалеет. Ни о чем. Потому что, если Юджи вернется, если он поймет… все будет как раньше. Или даже лучше. Черт, черт. Юджи… Где твоя любовь к сенсею, о которой он так громогласно заявлял, о которой столько говорил? Где она?   Юджи… он ведь неравнодушен к нему, это очевидно. Порой шаман замечал, как в Итадори вспыхивают глубокие сомнения — это было недели две назад? Тогда он чуть прикусывал губу, отводил взгляд, смущенно краснел; случайно касался рукой, но тут же отдергивал. Взгляд менялся, становился каким-то… спокойным. Юджи терялся и складывалось впечатление, будто бы он принял неизбежное. Будто бы он принял нового Сатору. Юта сжимает губы до боли, до крови. Это злость. Злость и страх, что его не примут таким, какой он есть сейчас.   Хотя это глупо. Глупо ведь, да? Он ведь тот самый. Не так ли?   Он сенсей. С трудом сдерживая эмоции, он распахивает дверь мотеля; колокольчик над головой тут же звенит, нарушая тишину.   В памяти сразу складывается картинка. Прошлый Сатору тоже бывал здесь. Воспоминания смутны, размыты, но Годжо, кажется, приезжал сюда по делам. Останавливался в этом же мотеле. Спал на верхнем этаже, ворочаясь и бормоча, что больше никогда не вернется сюда. И он не вернулся. Его тело — да. Оккоцу шагает внутрь, его взгляд скользит по различным деталям: потрескавшаяся краска на стенах, тусклый свет лампы, заполняющий пространство мягким желтоватым светом, запах сырости, который был пропитан повсюду. Юта продолжает шагать. Звук шагов громкий, почти как эхо, отзывалось в пустоте. Стойка администратора пустая, но он все равно пробегается взглядом по старому, выцветшему календарю с забытыми датами, натыкаясь на маленький стол, где лежал пыльный телефон с облезлой кнопкой. Оккоцу подходит ближе к столу, осматривает разные бумажки с мелкими записками, прикрепленным стикером, где неразборчивым почерком написано "перезвонить", и фотографию в рамке. Неинтересно. Подходит к фойе. Взгляд невольно задерживается на помятом месте на диване. Хм. Приходится внимательно осматривать пространство. Искать зацепку, что он не ошибся. Юджи здесь, правда? Он не мог далеко уйти. Стук туфель становится отчетливее, отзываясь в тишине. Юта движется вглубь помещения. Вдруг что-то заставляет его остановиться. Юта замирает на мгновение, прислушиваясь. Все такая же тишина… И все же, что-то не так. Где-то в глубине здания слышен слабый шорох — звук, который заставляет сердце забиться быстрее. Он движется к источнику звука, шаги становятся тише, осторожнее. Юджи должен быть здесь. Юта медленно делает шаг вперед, его обувь скрипит по покрытому пылью полу. Он наклоняется, всматриваясь в следы — свежие отпечатки. Предчувствие буквально говорило, что это Итадори. — Юджи? — произносит он, не получая ответа. Пауза затягивается. — Не прячься, — говорит он, голос становясь более настойчивым, полным надежды и легкого отчаяния. Парень делает еще шаг, ступая по длинному коридору из фойе. Быстро поворачивает за угол, и тут, словно из ниоткуда, его взгляд упал на фигуру, неподвижно застывшую в самом конце коридора, в тени угла. Он нашел то, что искал. Нашел. Нашел. Нашел. Нашел его. Юджи. Тот стоял, его глаза были широко раскрыты от удивления и легкого страха, что было невозможно не заметить. Внезапно, словно рефлекторно, он вздрогнул и выставил руки вперед, как будто пытаясь защититься от возможной угрозы, создавая из них невидимый щит. Юджи… Он не произносил ни слова. Он просто смотрел, его взгляд был полон недоверия и даже какой-то борьбы? — Юджи, — тихо и осторожно проговорил Юта, поднимая руки в знак умиротворения и пытаясь излучать спокойствие и уверенность, которая могла бы немного развеять напряжение. — Это я, не бойся. Но его лицо стало еще бледнее, словно лишившись последних красок, он начал медленно пятиться, отступая все глубже в угол, словно пытаясь слиться с его серыми стенами. Его губы дрожали, дыхание стало нерегулярным и тяжелым. — Я уйду, я уйду вместе со своими друзьями. Они уже идут за мной, так что… просто не подходи слишком близко. Ты ведь знал, что так и будет, — произнес он, делая еще один шаг назад и упираясь спиной в холодную, безжизненную стену коридора. В этот момент все разговоры и мысли сводятся к одному ключевому моменту — речь идет о Фушигуро, не так ли? Итадори связался с ним. Вот как. Вот как. — Пошли со мной, Юджи, — говорит он, пытаясь вложить в свои слова максимум искренности и убедительности. Он делает шаг навстречу, протягивает руку, словно хочет помочь, но Юджи, словно отшатываясь от огня, снова отстраняется от него. — Нет, — звучит короткий, но в то же время полный решимости ответ. Это раздражает. — Нет? — переспрашивает Оккоцу, не веря своим ушам. Он делает еще один шаг вперед, хватая Юджи за рукав, рука крепко сжимает ткань, — Мы уходим отсюда. Они не окажут тебе и мне никакой помощи, так что уйти — это действительно лучшее, что мы можем сделать в данной ситуации! Юджи отдергивает плечо. — Мы… у нас ничего не изменится, — говорит он, и в его голосе слышится отчаяние. — Я не хочу оставаться здесь, в этой беспросветной дыре. Я хочу… к своим друзьям! — выпалил он с жаром, — Не знаю, какие у тебя планы, но мы должны идти с ними. Его взгляд становится темным, и Итадори вдруг произносит с неожиданной серьезностью: — Подумай о Маки-сенпае. Она в тебе разочаруется, если ты продолжишь так себя вести. Юта, не скрывая своего раздражения, фыркнул в ответ. — При чем здесь Маки? — выпалил он, словно это было что-то совершенно несущественное. Маки… Плевать уже. Они все равно его все ненавидят. — Мы никуда не уходим. Ты очень разозлил своего сенсея, — продолжал Юта, — Очень сильно, я тебе скажу. — О, опять прикидываешься? Необходимо было что-то придумать. Хоть что-то. Оккоцу оглядывается вокруг, понимая, что надо уйти отсюда и... что? Снова посадить на цепь? Хорошая ли это идея — удерживать того, кого любишь? Ответ приходит мгновенно: да. Сатору всегда мечтал, чтобы его малыш был в безопасности. Юта просто продолжает его дело, разве нет? В этом нет ничего плохого. Он не может позволить себе отпустить Юджи, иначе всё повторится, как тогда, в Сибуе. Они снова не будут вместе. — Я же люблю тебя, ты же знаешь это, верно? Я твой... Сатору, — неожиданно произносит он, и его голос звучит искренне, от всего сердца. У него даже дрожат руки, когда он подходит ближе. Без лишних слов он оказывается прямо перед парнем и касается его лба двумя пальцами. Юджи смотрит на него с усталым выражением лица, и кажется, что он собирается что-то сказать, но так и не успевает. — Отдохни, — мягко говорит Юта, пытаясь успокоить его. — Нет-нет, не надо… — всё, что успевает сказать Итадори перед тем, как устало прикрыть глаза. Он аккуратно закидывает тело Юджи себе на плечо, и тот обвисает, как мешок. Внутри что-то щемит, но Юта понимает: он всё сделал правильно. Правильно. Взяв себя в руки, он шаг за шагом движется в сторону выхода. Вообще, наверно, стоило бы обдумать ситуацию и перестраховаться, но времени почти нет. Прошлых товарищей даже видеть не хочется. Уйти, но куда? Возвращаться туда, откуда они пришли — не лучшая идея. Ты и сам знаешь куда. Долго думать не приходится — ответ будто сам приходит, словно кто-то преподносит его на блюдечке с голубой каемочкой.

***

Юджи открывает глаза. Растерянность. Он чувствует растерянность и дезориентацию. Медленно переворачивается на бок, ощущая тёплую, но слегка жестковатую простыню. Смотрит наверх. Десять секунд — не больше — и он узнаёт этот потолок: белоснежный, с небольшими трещинами. Квартира Сатору. Юджи медленно садится, его голова кружится, и он пытается осознать, что происходит. Он ощущает лёгкую тяжесть в висках. Неужели Юта полностью перенял силу сенсея? Шаман медленно окидывает взглядом знакомую комнату, в которой давно не бывал. Она абсолютно не изменилось. На полке все так же аккуратно выстроены книги о проклятиях, среди которых одна выделяется — с мелкими заметками на полях. В центре комнаты величественно стоит большая кровать, а рядом — широкий шкаф, элегантно оформленный. Всё здесь пронизано стилем бывшего любимого человека — дорого и со вкусом. Ничего не изменилось. Он ерошит пряди волос, вздыхая. Чертов Юта. Чертов Сукуна. И даже чертов Сатору. Если бы не его смерть, всё могло бы сложиться иначе. Но причина кроется не только в них, сколько в нем. Следовало уже решить, кого винить – себя, наивного, решившего, что сможет сбежать, или же обстоятельства, сложившиеся против него. Он вспоминает звонок Мегуми, мотель, свой неудачный побег и … ту каплю надежды, что струилась в его сердце. Тяжело размышлять об этом, когда голова буквально гудит. Есть ли смысл продолжать? Прошлое не изменить, и что случилось, то случилось. Просто… Итадори устал искать причины происходящего, его мысли замкнулись в бесконечном круге. Ни о чем не хочется думать. Ни о чем. Юджи встаёт с кровати. Похоже, в этот раз цепей нет. Он медленно шагает по комнате, слегка пошатываясь. Пиздец. Как там… друзья? Сделают ли они еще что-то? Жаль, что так вышло. О-ох. Усталость — вот что чувствует Итадори. Он выходит из комнаты в гостиную. Останавливается и обводит взглядом знакомые детали. На этом телевизоре они с сенсеем смотрели фильм, обменяясь шутками. На этом диване занимались сексом. В том числе, и в первый раз. Сбоку стоит длинный комод, который Сатору ненавидел убирать — всегда жаловался, что стирать одежду — это трата времени. Пробивает какая-то ностальгия и печаль. Взгляд задерживается на настенных часах, показывающих вечер. Стрелки медленно движутся вперёд, можно сказать, что неумолимо. Итадори медленно подходит к дивану, касаясь тканевого покрытия, гладит его пальцами, и вдруг вспоминает. — И всё же, Сукуна силен, — произносит Юджи тревожно. — Не настолько, насколько силен я, — уверенно отвечают ему. Юджи хочет поспорить, но вместо этого прижимается к грудной клетке Годжо, ища утешение. — Сенсей… — тихо говорит он, утыкаясь лицом в ткань одежды Годжо. — Что? Ты не веришь? Я же Сильнейший, — смеётся Годжо.— Тебе не надо беспокоиться. Скоро Хэллоуин. Внезапно Юджи поднимает взгляд и, немного робея, медленно тянется к губам Тору. Поцелуй оказывается мягким и нежным. Да уж. Сколько раз он это слышал? Что Годжо — сильнейший. Он и правда был сильным. Сильнее всех. Но… хотелось бы, чтобы Годжо не был сильнейшим. Так бы он был жив, да? Эта мысль застревает в горле, как застрявшая кость, не давая спокойно дышать. А смог бы он вообще начать новую жизнь? Если бы не Юта в теле его парня, если бы не постоянные напоминания о нём, если бы… Если бы он просто похоронил и отпустил Сатору, смог бы начать сначала? Эти вопросы крутятся в голове, как заезженная пластинка. Он сидит на диване, его взгляд снова скользит по комнате. На стенах висят фотографии — он их видел уже столько раз, но вновь и вновь смотрит, будто в первый. — Надеюсь, тебе здесь нравится, — раздается знакомый голос рядом. Юта выходит из коридора — У нас столько воспоминаний здесь. — хлопает по стене. Он стоит в дверном проеме, улыбаясь. На нём слегка помятый костюм сенсея. Белоснежные волосы растрёпаны, обрамляют его лицо; в глазах просматривается усталость. Без повязки его лоб виден, и швы напоминают о том, кто перед ним. — Перестань вести себя так, — произносит Итадоои, стараясь сдержать гнев. — Ты… у меня просто нет слов. — Как вести? — Блондин поднимает брови, не понимая, о чём речь. — Как будто ты — это он. — Я и есть он, — отвечает ему шаман с лёгкой усмешкой, хотя в глазах мелькает что-то более глубокое. — Я не могу это слышать, — устало. — Что именно? — Оккоцу хмыкает и садится рядом с ним. Его голос звучит задорно, но под этой игривостью скрыта лёгкая грусть. Юджи смотрит на Юту и снова видит Тору — своего любимого сенсея. Внутри него возникает противоречие: образ Годжо давит на него, и его решение быть здесь ставит под сомнение каждую его мысль о том, что происходит. Он совсем потерялся в сравнениях, если честно. Он просто устал. Устал от постоянной борьбы с воспоминаниями, устал видеть это лицо и пытаться отделить его от того, кого он потерял. — Здесь лучше, да? — спрашивает Оккоцу с легким намёком, будто бы стремясь заставить Юджи задуматься. Не лучше. Здесь хуже. — Я уже не могу видеть тебя. — Ты не должен был сбегать. — разочарованно говорит тот. — Ты думаешь, это поможет? — спрашивает Юта, его голос звучит мягко, но в нём слышится упрёк. — Бежать от себя, от меня, от всего, что было… — Я не бегу, — резко перебивает его Юджи, глаза полны отчаяния. — Я просто не могу больше оставаться здесь. Не могу смотреть на тебя и видеть… — Он замолкает, стиснув зубы, — Ты стал для меня напоминанием… Черт, сколько раз мы это обсуждали? Эти бесконечные разговоры уже сводят меня с ума. Ты повторяешь одно и то же. Говоришь, что должен быть со мной. Но ведь я ничем не обязан. Я сам могу распоряжаться своей жизнью. И ты… Ты пытаешься занять место Сатору. О, я заметил, как ты пытаешься подражать ему, даже манеры копируешь. Зачем? — Я люблю тебя, — отвечает Юта, уставившись на Юджи с неподдельной искренностью. Опять обман, верно? — Нет, — взрывается Юджи, разводя руки в стороны. — Сатору любил, а не ты. Он давно мёртв. — Он снова садится, опуская голову, зарываясь пальцами в волосы. — Он мёртв. Я устал видеть в тебе его лицо. Не знаю, что происходит, Юта, но эта навязчивая любовь мне не нужна. Мне всё равно на тебя и что с тобой происходит. И не думай, что я не смогу сбежать дальше. Юта остается спокойным, его выражение становится непроницаемым. Хочется узнать, что у него в голове. — Я и не рассчитывал на другое, — отвечает он, медленными и неторопливыми шагами приближаясь к месту, где сидит парень. — Ты всегда готов сражаться до последнего, но что это тебе дало? — Вздыхает, в голосе слышится сожаление. — Милый Юджи. — Сатору никогда бы так не поступил. — Жаль, что ты в этом так уверен, — произносит товарищ, его глаза сверкают от вызова. — Куб сделал из него безумца. А потом он сделал из меня безумца. Оккоцу наблюдает за тем, как Итадори сжимает кулаки, его дыхание становится прерывистым, словно он пытается контролировать нарастающую ярость. — Перестань говорить о нём так. Вообще-то он был и твоим сенсеем, так что прояви уважение. Юта делает шаг ближе, холодно улыбаясь. — Сатору был слаб, — вырывается у него с языка. — Он не смог удержать тебя, не смог защитить. А я… я сделаю всё, чтобы ты остался. Так надо. Я чувствую, что так правильно. Он подходит ближе к Юджи, наклоняясь. — Ты должен быть благодарен. Это единственный способ спасти тебя от самого себя. Разве тебе не легче знать, что я не в могиле? Сильнейший расставил ладони по бокам от лица — близко. Очень близко. — Спасти? — недоверчиво. — Ты просто хочешь заменить его, но никогда не станешь им. — Может, я и не стану, — отвечает Юта, — но так будет лучше для нас обоих, понимаешь? — Его ладонь тянется к лицу Юджи, его движения осторожны, но в них чувствуется настойчивость. — Ты думаешь, что эта замена избавит меня от боли? — тихо спрашивает Юджи. Чужая рука почти касается его щеки, и Юджи уже готов её оттолкнуть, но тут... Странно. — Эй, чего твоя рука опять... Юта быстро отдергивает руку. — Давай без вопросов сейчас, — его голос тихий, с хрипотцой. — Не спрашивай. Но Юджи не может успокоиться. Внутри него всё сжимается, как будто что-то предчувствие беды. — Почему ты не делишься со мной? Почему, черт возьми, рука трясётся? Почему... это выглядит как-то странно. Ненормально. Юджи по инерции тянется к Оккоцу, чтобы коснуться его, но пальцы упираются в невидимую преграду. Бесконечность. Ладонь скользит по пустоте. — Я же сказал, я не в курсе. — вырывается у Юты, — Я просто принял всё как есть. Оккоцу замолкает. Юджи не может понять, что тут происходит. Не хочет вникать. Не понимает. Не понимает. — Порой мне кажется, что он… жив. Сатору жив. Иначе не объяснить, — раздаются слова в безмолвии. — Но я просто плыву по течению. Кажется, так и должно быть. Юджи, услышав это, резко вздрагивает. Жив? Жив? Он не может поверить в подобное. Нет-нет. Сатору не может быть жив. Эта мысль настойчиво крутится в голове. Это невозможно. Может, это опять Юта обманывает? Ведь этого не могло быть. Он откидывается на спинку дивана. Глаза вновь натыкаются на часы, которые на стене тикали с уханием. Этого не может быть. Всё. Просто Юта лжёт, вводя в заблуждение. Не надо позволять всяких бредням проникать и без того уставшую голову. Черт. Оккоцу. Тот стоит, устремив взгляд в стену. Кажется, он ищет в ней ответы, которых нет. Внезапно Юта резко встаёт и, не произнося ни слова, уходит в ванную. Дверь за ним захлопывается с лёгким щелчком, создавая вокруг ещё большую тишину. Куда он? Все это ненормально. Пора привыкнуть уже, что в жизни Юджи ничего нет нормального, и все же… Он просто устал. Не может быть. Не может быть.

***

Юта, стоя перед зеркалом, смотрел на свое отражение, его губы плотно сжаты. Он не мог поверить в реальность происходящего. Но эта была именно она — реальность. Пугающая реальность. На секунду ему действительно захотелось придушить Юджи. Не то, чтобы придушить — он не собирается ничего такого делать, правда. Просто буквально на секунду воображение подкинуло ему то, как парень задыхается. Представил, как его лицо искажается от страха, а слезы катятся по щекам. Этот образ почему-то вызывая одновременно гнев и странное удовлетворение. Как бы это было — увидеть, как Юджи борется даже в последний момент. Что, если бы юноша действительно начал задыхаться, и он — Сатору Юта — был бы тем, кто лишает его кислорода? Как бы это выглядело, как бы он смотрел на него с испугом… или что-нибудь было бы еще в его глазах? Боль? Эти мысли были отвратительны. Мерзкими и отвратительными. И Оккоцу не должен так думать. Он пытается избавиться от этого наваждения. Что это? Просто случайная мысль, наверно? Внутри возникал мост между жаждой контроля и желанием прикоснуться, но об этом он не хотел думать. Среди противоречивых мыслей всплыла другая: каково это — снова поцеловать Юджи? Мягкие губы на его губах, возбуждение и нежность. Снова бы появились приятные ощущения внутри души? Как тогда… И все же, он не должен ни о чем из этого думать. Он отбросил голову назад, погружаясь в обдумывание; сражаясь с собой, он сжимал волосы на затылке, чуть ли не вырывая, будто это могло помочь ему разобраться во всём этом дерьме. Он подставил руки под струю холодной воды, видя, как мыло растворяется, образуя облако пены. Но вдруг на мгновение показалось, что эта пена окрашивается в красный. Его руки в крови. Нет. Нет. Юта хлопает глазами, чтобы убрать это фантомное видение. Просто показалось. Парень вздыхает, закрывая кран с водой. Юджи… он ведь… все равно сбежит, верно? Он сам сказал это. Было чувство, что он выполнит свои слова. Смысл держать его на цепи казался абсурдным, но в его сознании всё больше витала мысль: а что, если... Нет, этого не может быть. Разве … нет еще какого-то выхода? Есть, есть, конечно, есть. Но какой? Вот же блин. Ты же знаешь, что делать. Если бы Оккоцу спросили, чувствует ли он тьму внутри себя, он не смог бы дать однозначный ответ. Раньше в нем не было столько тьмы, но теперь, после смерти сенсея, когда он очутился в его теле, она словно увеличилась. Если говорить о том, как выглядит эта тьма, то это именно голос — внутренний, шепчущий, живущий в его сознании. Этот голос словно играет на нервах, постоянно напоминая о том, что контроль — это лишь иллюзия. Удивительно. Перед Оккоцу лежал выбор: укрепить контроль и подавить тьму, или рискнуть всем и позволить себе погрузиться в то, что скрыто внутри. Даже с Рикой не было такой тьмы, такой тягости. Даже с ней. Ха-а. Слишком странно чувствовать себя паразитом в чужом теле. Отстранённо смотря в зеркало, он вдруг увидел, что голубые глаза выглядят пустыми, будто отражая его состояние. Так… стоит ли попробовать по-другому? Поговорить, например? С Юджи, разумеется. Попросить его не уходить. Хоть бы ненадолго. Всё это ему тоже надоело. То ему хотелось остаться в этой роли, принять это тело, то было желание сбежать от всего. Это было похоже на разведение личности — разрыв, который грозил… смерью? Сойти с ума оказывается поразительно легко. Шатаясь, Оккоцу перешагнул порог комнаты. Юджи сидел на диване, как статуя: безмолвный, неподвижный. Прошло всего пять минут с того момента, как они разговаривали. — Я подумал и… останься со мной, — хрипло удается произнести Юте, — Всего на пару дней. Не больше недели. Потом ты сможешь уйти, и я не буду мешать тебе. Мне просто нужно, чтобы ты был рядом, хоть немного. За эти пару дней он придумает что-нибудь еще.