Боль

Брэдли чуть прикусывает нижнюю губу, смотрит в пол, знатно потупившись, и едва слышно шаркает ногой по плитке. Слышится тихое шуршание полиэтиленовых бахил. А стук собственного сердца отдает в ушах противным звоном. В коридоре тихо. Это всё-таки частная клиника, здесь никогда не бывает такой суеты и беспокойства, какие являются постоянной нормой в государственных больницах. Здесь нет такого напряжения, какое возникает, когда сидишь в очереди, среди огромной толпы, и не знаешь, куда себя деть. Тут, откровенно сказать, пусто. Брэдли почти один. Почти, но не до конца. Рядом сидит Макс. Тоже в бахилах, тоже потерянными глазами сверлит кафель под своими ногами. Альфа тихо шмыгает носом и немного нервно дёргает коленом. А ещё крепко сжимает в своей руку Брэда. Настолько, что, кажется, грозится переломать пальцы. Но старший и не пикнет. Только ответно сжимает руку супруга и прерывисто вдыхает носом, заполняя свои лёгкие под завязку противным больничным запахом. Макс весь дёргается и заметно нервничает в томительном ожидании. Брэдли же замер и не шевелится почти. Он даже моргает через раз и едва заметно. Его веки чуть опущены, в чём читается определённая усталость, а ещё смирение и львиная доля обречённости. — Надеюсь, папа справится с Эдвином, пока мы здесь, — вдруг нарушает тишину Макс. Он делает это только для того, чтобы сбить накаляющееся в молчании напряжение. Оно мучит обоих страшно. А потому кажется, что любая, даже незначительная и почти не имеющая смысла фраза, должна хоть немного помочь и сбавить давление. Брэдли не отвечает. Только неоднозначно и неуютно ведет плечами и наклоняет голову ниже. Всё жуёт свои губы и смотрит буквально в никуда. Да, его взгляд устремлён в определённую точку, даже сосредоточен на ней, однако на деле омега ничего перед своими глазами не видит и не замечает. Мысли где-то очень далеко от реальности. Брэдли уверен, что мистер Гуф прекрасно справится с их сыном, по совместительству своим внуком. Эдвин, конечно, не идеальное чадо, порой капризное, с ним бывает трудно, но это совсем не трагедия. В конце концов, Гуфи — тот омега, кто смог когда-то в одиночку воспитать Макса, он растил его с самых пелёнок. И пару-тройку часов посидеть с годовалым щенком для него, должно быть, плёвое дело. Скоро они с Максом вернутся домой. И хотелось бы сказать, что всё будет хорошо, но так, скорее всего, не будет. Конечно, жизнь скоро потечёт дальше в том же ритме и темпе, что и раньше. Но при этом останется тяжёлый осадок, незаживляемая рана, непоправимая поломка в сердце. Это не утянет на дно. Однако, будет еще долго напоминать о себе и причинять боль. Это будет мучить. Возможно, даже до конца жизни. Брэдли вдруг содрогается всем телом, словно от холода, и кладёт свободную руку на нижнюю часть своего живота. Гладит бессознательно, медленно водит пальцами через ткань одежды и чувствует, как в груди что-то нестерпимо ноет. Живот полностью плоский, по ощущениям и на вид. Как ни гляди на него, как ни всматривайся, никогда в жизни не догадаешься, что там, под слоями кожных и жировых тканей, в стенах матки развивается маленький щенок. Он ещё совсем крошечный и на щенка даже не похож ни разу. Это только зачаток, зародыш, то, из чего малыш должен сформироваться в последствии. Брэдли на пятой неделе беременности. Это совсем малый срок. И плод сейчас, наверное, не превосходит в размерах даже когтя на большом пальце. Это, казалось бы, пока что просто набор клеток, ничего особенного. Но Брэд уже сейчас чувствует, что этот самый набор клеток — нечто живое. Он ведь понимает, что таковым когда-то был его первый сын, Эдвин. Он тоже развивался постепенно и поначалу был просто зародышем. А сейчас он уже годовалый щенок. И такая цепочка из последовательных этапов развития, что держится в голове, не позволяет омеге думать об этом сгустке, как о чем-то пока что неживом и абстрактном. Это всё равно будущий ребёнок. И отделаться от этой мысли сложно. А надо бы. Иначе будет только труднее психологически. Иначе будет только больнее. Эта беременность — целиком и полностью случайность, неожиданность. Она не была запланирована и не могла таковой быть по определению. Им с Максом следовало быть поосторожнее с контрацепцией. Они старались, действительно старались, но что-то пошло не так. Это не их вина. Ни Макса, ни Брэдли. Это вина случая. Да, они планировали в будущем заводить ещё детей, не собирались останавливаться на Эдвине. Однако то, что есть сейчас — максимально невовремя. Как раз тогда, когда этому не нужно случаться. Сейчас нельзя, потому как первые роды закончились кесаревом сечением. И после них прошло слишком мало времени. Организм Брэдли сейчас просто не готов к новой беременности, рубец на матке уже зажил, но его ткани неоднородны и неэластичны, а потому она, беременность, может закончиться просто плачевно. Брэдли ведет кончиками пальцев по своему животу и через футболку чувствует большой шрам, что тянется горизонтально, существенно ниже пупка. Он не совсем свежий, однако, если приподнять края одежды и посмотреть — он всё ещё будет чуть красным. На передней стенке матки тоже был надрез, вот только его не видно. И именно он является противопоказанием для беременности и родов. Брэдли слишком больно от осознания всего. Тишина давит на мозг, заставляет задуматься очередной раз и снова почувствовать себя самым последним моральным уродом. Он должен будет избавиться от эмбриона. И произойдет это буквально в ближайшее время. Брэд никак не может сохранить эту беременность, иначе это приведет только к худшим последствиям, как для него, так и для плода. И за это он чувствует огромную вину, нестерпимую, невыносимую. Потому что ничего не может сделать. Эмбрион сейчас совсем крошечный, он весит всего-то грамма три, если не меньше. Казалось бы, мелочь незначительная, только и всего. Но мысль о том, что эта "горошинка" могла в будущем стать щенком, полноценным, таким же, как Эдвин, убивает внутри всё живое. Брэдли вдруг вырывает свою руку из цепкой хватки мужа и закрывает лицо ладонями, наклонившись вперёд. Из глаз брызжут слёзы, а из груди вырывается истошный стон. Он наполнен горем. Настоящим, неподдельным горем. Сожалением. Болью. И безысходностью. Хоть эта беременность и не была запланирована, а к зародышу всё равно есть какие-то чувства. Он, черт побери, мог действительно стать щенком. Младшим братом или сестрёнкой для Эдвина. Если бы только возник внутри хотя бы на год позже. Сейчас у него нет шансов на рождение. И Брэдли чувствует себя целиком и полностью виноватым. Во-первых, за то, что вообще умудрился так просчитаться и забеременеть. А во-вторых, за то, что отбирает у собственного ребенка возможность родиться. Хотя ни на то, ни на другое он повлиять полноценно не мог и не может. Он ничего не способен изменить. И его душит собственное бессилие. Макс сочувствующе смотрит на супруга и молча обнимает. Говорить сейчас слова поддержки и пытаться успокоить, наверное, бесполезно. Он не в праве тушить этот пожар внутри своего омеги, не в праве глушить какими-либо способами его горе. Тот имеет право плакать и полноценно горевать сейчас. Максу и самому на душе нелегко. Даже до безобразия погано. Но, пожалуй, это ничто в сравнении с тем, какая буря бушует внутри Брэда. И ничем ему Гуф помочь не может. Он тоже бессилен перед обстоятельствами. Он тоже потерян и путается в своих мыслях и чувствах, не зная, что и думать. Но всё равно, труднее всего сейчас его омеге, безусловно. — Макс, — тихо выскуливает имя любимого он, нажимая пальцами на виски, в которых так шумно и больно пульсирует кровь, — Я мудак? Скажи, только честно, умоляю, — Брэдли чувствует вину и перед ним. Он вынужден отобрать у Макса возможность иметь второго ребенка. У него внутри сейчас развивается их общий щенок и они оба имеют на него одинаковые права. — Ты не мудак. И я не стал бы тебе врать, ты знаешь, — Макс старается быть спокойным, но его на самом деле выворачивает на изнанку от осознания того, что Брэд во всём винит сейчас себя. — Что я за омега такой... — начинает пречитать тот, вздрагивая периодически и жалобно хлюпая носом, от чего у Макса сердце в груди сжимается, — Первого родить нормально не смог, пришлось кесарево делать. А второго просто собираюсь убить. Опять же, из-за того кесарева... — Брэдди, — Макс пододвигается поближе и обнимает за плечи, утыкаясь чёрным носом в волосы мужа, — Ты не виноват ни в чём. Разве ты можешь повлиять на это и изменить что-то? — он глубоко вдыхает запах чужих волос, а потом наклоняется и пытается заглянуть в лицо, хоть оно и закрыто ладонями, — Ты прекрасный омега. Самый прекрасный на свете. И я тебя очень сильно люблю. Ты должен думать в первую очередь о своём здоровье и благополучии. Да, это очень больно, но пойми, что иначе никак. — Я понимаю... — Брэд продолжает завывать, и его рыдания разносятся эхом по коридору. Это не истерика. Просто плач, который нужен, чтобы хотя бы частично сбросить тяжкий груз с души. Чтобы хоть какая-то боль вышла наружу, а не томилась и гнила внутри. — Помни, что ты нужен мне. Живым и здоровым. Ты — самое ценное, что у меня есть в этой жизни. Я всегда выберу защищать тебя, твою жизнь и твоё здоровье. И ты тоже должен выбирать себя, не испытывая за это вину, — Макс старается не давить своими словами, гладит ласково по плечу и просто позволяет выплакаться полноценно. — Это эгоистично, — Брэд тихо бубнит в собственные ладони. Честно сказать, у него травма с юношества и огромный страх показаться эгоистом снова. Таким же, каким он был в колледже, когда не видел ничего дальше собственного носа и ставил себя на пьедестал. С возрастом он изменился, конечно. Вот только борьба с собственным эгоизмом перетекла в нездоровую жертвенность и регулярные попытки поставить себя теперь уже на самое последнее место. — Это нормально, — Макс закрывает глаза, вздыхает и прижимается лбом к виску супруга, — Брэд, ты просто хочешь жить. Жить и быть здоровым. — Но ведь будущий щенок тоже хотел бы жить! — Брэдли вдруг выпрямляется в спине, убирает руки от лица и так проницательно смотрит в глаза Гуфа, что у последнего сердце ёкает. — А об уже существующем щенке ты подумал? Он, я уверен, хочет быть воспитан своим папой, желательно здоровым, — Макс понимает вполне, что применяет своеобразную манипуляцию, но это на благо. Если Брэдли не хочет ставить себя на первое место, то пусть сделает это хотя бы ради первого сына, — Ты нужен Эдвину. Ты нужен мне, — он выгибает брови и крепко сжимает плечо омеги, пытаясь внушить простую истину. Брэдли молчит. Лишь поджимает губы и снова пускает горючие слёзы. Сердце внутри грудной клетки так и жжётся от полного осознания, что других выходов нет. И даже не имея больше никаких вариантов, как Брэд мог бы поступить, он всё равно себя обвиняет. И всё равно не может пойти на этот аборт так равнодушно, как следовало бы. Для него этот сгусток клеток сейчас невероятно важен. — У нас с тобой ещё будут дети. Но лишь тогда, когда это не будет угрожать твоему здоровью, безопасности и жизни, — Макс осторожно кладёт свои ладони на раскрасневшиеся от слез щёки, гладит их, смотрит прямо в глаза и пытается найти в них понимание. И он это находит. Брэдли опять молчит, но кивает, сопя мокрым черным носом. Опускает глаза в смирении. При этом не перестает слёзы пускать. Ему слишком больно, а потому остановиться и перестать плакать практически невозможно. Брэд сам не понимает, почему ему так плохо. Другие омеги, узнав о нежелательной беременности, совершенно бездумно и без зазрения совести летят записываться на аборт. И это не плохо. Вот вообще. Лучше избавиться от плода как можно раньше, чем родить непонятно зачем и угробить жизнь как себе, так и невинному малышу. Брэдли даже восхищается тем, как бесчувственно некоторые на это решаются. А он сидит воет, как побитая псина, из-за какой-то малюсенькой горошинки, которая даже толком к стенке матки не прикрепилась пока что. Кажется, что это невероятно глупо, вот так убиваться из-за подобной мелочи. Но Брэдли иначе просто не может. Он не такой, как другие омеги. Воспитан иначе, мировоззрение у него иное, самооценка шаткая. А потому относиться равнодушно никак не получается. Макс осторожно обнимает за талию одной рукой, притягивает к себе и бережно целует за ушком. Его присутствие правда помогает со всем этим справиться и пережить. Брэдли не смог бы один, он сейчас психологически слишком уязвим и неустойчив. А тепло и запах любимого альфы дарят хоть какие-то крупицы душевного равновесия. Через пару минут они вместе зайдут в кабинет УЗИ. Брэдли ляжет на кушетку, грустно сопя носом и шмыгая время от времени, на живот снова выльют прохладный гель, а рука Макса снова будет сжимать его руку в своей. Врач будет долго изучать изображение на экране. Молча. Потому что первым делом увидит свежий рубец на животе и прекрасно поймёт, по какой причине омега так заплакан и подавлен. Не будет никакого трепетного лепетания о чудесном щенке, что развивается под сердцем и скоро станет совсем большим. Потому что он не станет таковым. Кому, как не врачу, знать об этом. Брэдли тихим голосом попросит записать его на аборт, а врач лишь молча кивнёт с пониманием. Назначено будет медикаментозное прерывание, так как срок ещё это позволяет. Казалось бы, просто выпить таблетки, побыв под наблюдением врачей какое-то время. Только и всего. Но даже это Брэду покажется трагедией. Трагедией всей жизни. Это станет для него тем решением, которое будет мучить горьким осадком безысходности ещё очень долгое время. Потом Брэдли выслушает от врача-акушера обо всех последствиях, рисках и побочных эффектах такого аборта. Это не прихоть, а обязательное условие. Никто в здравом уме не стал бы отговаривать омегу от аборта, когда беременность угрожает здоровью. Но врач просто обязан обо всём предупредить, пусть и знает, что это решение — вынужденная мера. Потом Брэдли будет вынужден выждать сорок восемь часов, прежде чем будет осуществлено прерывание. Это тоже не прихоть, а обязательное условие. Всем омегам даётся такой отрезок времени для окончательного принятия решения. Вот только остальные проживают эти двое суток, как обычно, просто ожидая аборта. А Брэд проведёт их в мучениях и душевных терзаниях, всё оглаживая чёртов шрам на животе кончиками пальцев и думая об эмбрионе, что скрывается там, внутри. Эти двое суток именно Макс будет сидеть с их щенком в большей степени, к тому же, будет помогать и старший Гуф, вполне понимая всю трагедию развернувшейся ситуации. Он не станет лезть со своими советами или непрошенными словами поддержки. А молча поможет приглядеть за маленьким Эдди. Это меньшее, что он мог бы сделать для семьи своего сына. Но, пожалуй, самое правильное. А после того, как процедура искуственного прерывания будет завершена, Брэдли на какой-то период просто впадёт в отчаянье. Ему нужно будет какое-то время, чтобы переварить случившееся и смириться окончательно. Он долго не сможет есть, а потому значительно похудеет. От еды будет тошнить. Точно так же будет тошнить и от своего отражения в зеркале, ведь в нём Брэдли станет видеть только бессовестного убийцу. Бессонные ночи с бесконечным самокопанием станут нормой, а круги под глазами приобретут фиолетовый оттенок от нескончаемого недосыпа. Он перестанет улыбаться на долгие месяцы. А вечным его спутником станут беззвучные истерики в туалете или душе, свернувшись в клубок в уголке и роняя горькие слёзы на кафель. Брэдли будет периодически лежать, таращить свои глаза в потолок, не имея сил ни на какие эмоции, и гладить кончиками пальцев такой ненавистный шрам на нижней части живота. Только его присутствие и разделило Брэда и крохотного щенка по разным мирам. И физические боли после того кесарева никогда не сравнятся с моральными болями от прерывания. Ох, если бы он только смог самостоятельно родить Эдвина, без операции... Всё было бы иначе. На Эдвина, к слову, первый месяц после прерывания вообще не будет хватать сил. Конечно, малыш ни в чём не виноват и всё равно должен получать внимание родителя, что бы ни случилось. Но у Брэдли порой не будет сил даже минимально на то, чтобы с постели встать утром. А уж на заботу о малыше тем более. Макс будет рядом всё время. Он, как глава семейства, станет опорой для любимого в такой тяжёлый период. Не станет его обвинять, не будет пытаться растормошить и заставить функционировать, как раньше, полноценно. Будет терпеливо ждать и просто помогать мелкими шажками выбираться из депрессивного состояния. Ко всему прочему, всего себя отдаст на заботу о сыне. В конце концов, рано или поздно осознав, что так больше продолжаться не может и что нужно двигаться дальше, Брэдли вдохнёт полной грудью и просто попытается забыть об этом невыносимо болезненном для него происшествии. Вычеркнуть из головы, убрать из памяти, забросить в бессознательную часть разума, туда, где мысли о несостоявшейся беременности не будут мозолить глаз и причинять нестерпимую боль. Он попытается игнорировать этот эпизод своей жизни, приложив к этому все усилия, чтобы только не чувствовать себя последним мудаком, убившим собственного щенка. Они с Максом больше не будут об этом вспоминать. Никогда. Никаких обсуждений этого аборта, ни друг с другом, ни с кем-либо ещё. Они выберут стратегию избегания боли. Замять, забыть, выкинуть за борт, только бы не мучиться. Об аборте не узнают даже родители Брэдли. Будут знать только он сам, Макс, мистер Гуф и та кучка врачей. А так же позорную тайну в себе будет надёжно хранить медицинская карточка. И, может быть, когда-нибудь настанет момент, когда только она и будет о ней помнить. А все остальные всё-таки вытеснят воспоминания об этом из разума, постаравшись заменить их другими. Может быть, у них с Максом даже получится через время завести ещё детей, и все они будут любимы и долгожданны в этой семье, потому как оба родителя всегда мечтали об этом. И Брэдли с головой уйдёт в родительство, создав для себя такие условия, в которых не получится думать ни о чём лишнем. Будет занят постоянно будничной рутиной и решением насущных семейных проблем. И даже найдёт своё счастье в том, чтобы дарить любовь, тепло и родительскую заботу своим щенкам. Он будет давать своим детям всё возможное, что только требуется от него, как от родителя. Всю свою жизнь им посвятит, все свои силы отдаст, чтобы сделать их счастливыми и воспитать из них хороших псов. Так чувство вины перед нерождённым малышом немного притупится. Брэдли лишь изредка будет просыпаться от ночных кошмаров, в которых каждый раз будет слышать щенячий скулёж в полной темноте, пытаться идти на голос, но никогда так не найдёт его источник. А после такого сна просто беззвучно заплачет, стараясь не разбудить Макса, лежащего рядом. Всё-таки такое до конца не забывается. И эти раны на сердце не заживают бесследно. С ними можно жить дальше вполне. Но это существенно сложнее, чем жизнь без них.