Беспомощная добыча

      — Грейс?       Девушка стоит перед ванной едва полной, почти остывшей воды. На её плечах покоится нечто вроде платка. Платок цветом точно дорогой мрамор, обшитый золотыми нитями вдоль краёв. Ткань закрывает лишь аккуратную спину, едва достаёт до обнажённых бёдер. Несмотря на недавно выпавший снег и пришедшую раньше обычного зиму, из-за которой в стенах монастыря воцарился ядовитый мороз, девушка предстаёт перед водой совершенно голой. Холод подталкивает. Она колебрится. Пытается отсрочить момент. Дрожь пробирает тело. Голос за дверью не подгоняет, но какая-то частичка внутри умело исковеркивает действительность. Она сдаётся, опускает ногу в воду. К сожалению, ненадолго. Одёргивает её почти сразу. Опять оно... Опять это ужасное чувство! Её тело клюют стервятники. Они разрывают одежду, отщипывают кусочки кожи, вероятно, с надеждой добраться до того что внутри.       Это случилось неожиданно. От этого на душе становилось странно. Это влекло за собой боль. Больно было настолько, что каждая капля во время грибного дождя вызывала горькие слёзы. Она начинает чесаться. Расчесывает собственную плоть будто обезумевшая, до ещё больших покраснений, словно змея, стараясь сбросить с себя кожу. Грейс знает - потом будет ещё больнее. Знает, что уже завтра появятся небольшие синяки и покраснение. Знает, что лучше ходить как израненная антилопа, нежели страдать как подстреленная и вскоре утопленная гусыня. Это начало проявляться с раннего возраста. Сначала ей казалось что всё в порядке, мол, так и должно быть. Каждое утро маленькая Грейс просыпалась и сама того не подозревая пила настоящий яд для своего организма. Прозрачная, чистая, прохладная вода оказывала на её горло ужасный вред. Грейс чувствует, как, проходя по горлу, жидкость оставляет на слизистой красную и зудящую дорожку волдырей. Она как будто глотает дикую, жгучую крапиву. Ей больно. Горло зудит так, будто наружу просится десятки шершней. Они уже истерзали её внутренности. Понадкусывали органы, хлестанули по грудной клетки. А теперь, когда им надоело, хотят обглодать её кожу до костей. И ведь ребёнок даже не подозревает, что с ней что-то не так. Она продолжает наивно думать что такое у всех и к этому просто нужно привыкнуть.

      — Грейс? Как ты? — Снова вторяет низкий мужской голос за дверью.       Она отчётливо разбирает в нём нотки наигранной нездоровой заботы. Светловолосая знает, он стоит там с самого начала. Знает, что он готов вломиться к ней в любую минуту. Будто бездомный, но верный своим принципам пёс, опасающийся за свою непутёвую подругу. Она вскидывает голову вверх, заглушает протяжный стон прикусывая ладонь. Наяда продолжает старательно молчать, ведь если откроет рот, рой вылетит наружу.

***

«Глядите! Наша Наяда идёт!»

       Кричат в спину пятнадцатилетний девчушки сверстники. Слова множатся, улавливаются каждой клеточкой, от того всё внутри начинает дрожать с большей силой. От того она оглядывается, крутит головой по сторонам с точностью в минуты. Она закрывает уши руками, старается не слушать. Девушка мотает головой, лишь бы отогнать злые образы, жаль, но они продолжают прожигать её взглядами. Несмотря на то, что в греческой мифологии так величают нимфу рек и ручьёв, для неё это используют как колючею насмешку. Она уже и не помнит, как все узнали об этом. Вроде бы.. ей на тот момент было шесть? Всё было прекрасно. Тёплая вода с травами, необычный, вкусный запах цветов. Затем, совсем неожиданно, девочка начала испытывать особенно странные покалывания в теле. Она чувствовала нарастающий жар, пока кожа покрывалось красными пятнами. Словно в приступе у девочки начался тремор, точно кто-то дёргал её за ниточки. Будто куклу. Это было ужасно. По щекам покатились слёзы а редкие всхлипы сменились беззвучными рыданиями. Любое действие даётся с особым трудом. Тело пощипывало от мельчайших движений. Кажется, будто кровь замирает прямо в жилах. Каждый вздох даётся болезненно. С трудом проталкивается внутрь. Ещё немного и от давления лопнут глаза, кости потрескаются и можно будет умываться собственной холодной кровью, выходящей через нос. Женщина, смотревшая на это, застыла будто вкопанная. Она смотрела на мучения девочки прикрывая рот ладошкой. Светловолосая плачет, вопит, пытается понять происходящее, но не может даже с места двинуться. Возможно, женщина хотела бы помочь, хотела бы избавить ребёнка от мук. Спасти. Но она не знала, что делать, чем быть полезной, как облегчить эту боль. Всё, до чего додумалась женщина - это обмотать девочку полотенец и вытащить из воды.       Тогда все относились с подозрением друг к другу. На неё уже успели навесить ярлыков, как на какую-то бездушную зверюшку, которую вот-вот пустят на забой. Слухи ведь по деревне расползаются точно голодные змеи. Они скользят по всей округе. Сворачиваются клубком в каждом доме, порождая и искажая истории. Вон, бабуля с другого конца говорит, мол, сглазили бедняжку. Вторая бабушка, подружка первой, опровергает предположение и говорит, что не в магии тут дело. Небось опекунша решила от кости в горле избавиться.

«А вы помните? Мать девочки рано мир покинула. Ей ведь тогда только только только два годка исполнилось! Это ведь таким сильным ударом было, всю семью подкосила! Мужа то у женщины не было, только вон, сестра осталась. А у той то ни детей ни мужика. А тогда то и время поджимало.. надо же было куда-то дитятко пристраивать. А девочка то ещё и молчать стала после смерти матери. А щас тётка глядишь, решила личную жизнь устроить. Вот и пытается от обузы избавиться..»

      Слова пропитаны желчью. Как.. как они смеют говорить такое..?

       «Да тьфу! Ясно ж дело! Проклятая эта девчонка! Я то напротив живу, всё всё видела и слышала! Разве может маленькая девочка молчать столько времени? Будто воды в рот набрала! Ой, говорю вам, в девчушку демон вселился.. иль чёрт какой..»

      Из поганого рта старухи вываливаются жуки. Они залетают в черепную коробку. Сеют сомнения.        Эта история приживается со временем. Мало кто поверит глупым речам какой-то бабки по щелчку пальцев. Думают, мол, двинулась под старость лет. Из ума выжила. Однако, молодежь была уж больно впечатлительная.. Грейс помнит как люди, особенно её сверстники, шепчутся за спиной. Бросают косые взгляды, будто вороны на груде мусора. Ясно что они боятся неизвестности, всячески избегают её, не выносят и мысли о том, что однажды это коснётся каждого. Омерзителен для них и тот факт, что кто-то отличается от них и может существовать где-то рядом. Проживая и без того не лучшую жизнь в роли белой вороны. Ситуация ухудшается со временем. После случившегося у Грейс постепенно и вовсе пропал голос. Она смирилась со всем что произошло, лишь бы заглушить внутренние крики и не дать телу упасть в обморок от паники и безысходности. Вроде бы как-то даже попривыкла к тому измыванию над телом, что приходится испытывать изо дня в день. Слухи обрели новую силу, стоило одной парочки разок увидеть как юная Грейс покрывается пятнами от грибного дождя. Её рот приоткрывается в немом крики. Как же она устала. Люди начинают точить зуб на маленькую слабость. Они вожделенно глотают скопившийся яд, пропуская его по горлу. Теперь россказни старухи не кажутся сказками. Однажды всё стало настолько ужасно, что пьяные мужики решили пойти "изгнать из девочки демона". Они подожгли небольшой сарайчик, и если бы не соседи, перепугавшиеся что огонь до них дойдёт, сгорели бы. Демоны. Проклятие. Предрассудки и слухи, которые никто не мог подтвердить весомыми доказательствами... Грейс проглатывает иллюзорный комок прожеванной идеи о том, как было бы замечательно разобраться со своими обидчиками раз и навсегда. Она представляла как топит их… Топит проклятую бабку, сверстников и поехавших мужиков. Сжимает их глотки покрасневшими руками, пока они медленно захлёбываются. Без последствий и порицания. Оголённая плоть, душа нараспашку, перемываем, давно посчитанные косточки. Чем более редким считается зверь, тем больше на него найдётся охотников. Ты даже можешь быть не один. Не обязательно рождаться с определённым набором качеств, чтобы голодные взгляды бесстыдно наблюдали, отделяя кожу от мышц. Тётушка поддалась им. Поддалась своенравной толпе. Только Грейс исполнилось шестнадцать, как её отослали в монастырь. Посчитали опасной. Несчастливой. Мало ли на деревню несчастье наведёт. И ведь никто не подумал что это может окончательно сломить и без того не понимающего подростка.

***

       Прохладный воздух заполняет лёгкие, смешиваясь с сыростью и запахом извёстки, по больному приятно. Девушка съеживается, но вдыхает как можно глубже, набирает кислород и неслышно охает прижимая к себе колени. Она будто в детстве — как испуганный котёнок забилась в угол, надеясь растворится в тени. Наяда слышит как отворяется дверь. Видит приближающегося мужчину. Чувствует безмолвный взгляд на себе. Его лицо почти всегда скрыто шелковой вуалью, но даже так она чувствует что взгляд у него тяжёлый. Он смотрит прямо в душу. Прожигает насквозь.       — Грейс? — Спрашивает в очередной раз. Будто надеяться получить ответ, а не печальный взгляд идеально светлых глаз.        Розмария. Джек называет её так из-за розоватых отметин похожих на ветви. Они идут вдоль её туловища, руки и левой стороне лица. Он знает, что это шрамы от воды. Знает, она ненавидит их всей душой. Девушка, будто читая мысли, опускает голову на свои колени. Её белоснежные локоны свисают вниз, закрывают лицо окончательно. Грейс всё ещё сидит обнажённой, прикрывается лишь тканью, играющей роль полотенца.       Она поднимает голову, приоткрывает рот но не может ничего сказать. Может оно и к лучшему, ведь заговори она сейчас, то голос был бы заикающимся. Он уже давно перестал восприниматься как собственный. Послушница всхлипывает, утирая ладошкой заплаканные, опухшие да покрасневшие от слёз веки.        У него светлая кожа и тёмные волосы, за исключением белой пряди. Обычно его одежда это типичная форма священника.. однако, сейчас тот стоял в брюках и белоснежной рубахи, украшенной лозами туберозы. Он ничего не отвечает на это, лишь насмешливо вздыхает. Присаживается перед ней на корточки. Руки, облачённые тканевыми тёмными перчатками, поднимают заплаканное личико. Он рассматривая светлые пряди. Белые, точно самый настоящий шёлк. Не может себя контролировать, а потому приподнимает вуаль, принимается целовать в лоб, покрывая липкими и мягкими устами щёки, нос, уголки рта и глаз. В его движениях играет грех, но светловолосая поддаётся. Кладёт свою ладонь поверх его, прижимает к себе.       — Извини. Мне показалось, тебе нужна помощь. — Уже не надеясь на ответ, почти шепотом, говорит священнослужитель.       Она достаточно продолжительно не видела его. В жару Грейс не может выходить на улицу, она вынуждена много времени проводить в одиночестве. У неё всегда возникает реакция, когда она принимает ванную или моет руки. Да даже когда она плачет или потеет. Больно так, что текут слезы, и от этого становится ещё хуже, потому что собственные слезы играют как самое ужасное проклятие. Это сильно давит. Сильно напрягает. Розмария мотает головой. Выжми она из себя ещё немного сил на попытки оживить голосовые связки, и нескрываемая обида от воспоминаний пронеслась бы между столпотворением стволов, взметнулась бы вверх, к самым верхушкам многовековых сосен, которые своими пушистыми лапами скрывали монастырь от всего окружающего света. Превратившись в один комок беспокойных мыслей, сложно, но можно быть уверенным, что тревожные мысли останется между источником звука и землёй. Уже не говоря о том, что они никому не будут интересны.       Смена обстановки – одна из потребностей человека. Каким бы консервативным характером человек не обладал, как бы не сопротивлялся переменам. Никто не вправе влиять на волю случая. Грейс думала что в монастыре всё будет иначе. Никто не будет доламывать то, что было сломано, не кто не будет издеваться, не будет угрожать и смеяться. Частично, так и случилось. Никто не трогал её, возможно, даже не замечал. Изо дня в день она была представлена лишь себе. Дневные молитвы, вечерняя служба с исповедью и причащением. Каждое утро в женском монастыре начиналось как обычно. Монахини просыпались, одни шли выполнять поручение старших сестёр, другие готовили, а третьи прибирали зал для молитв и зажигания свечей. Чуть позже начнётся утренняя служба, которую проведёт один из нескольких мужчин, живущих при монастыре. Джек, для своих двадцати семи, являлся уж больно юным для роли священника. Грейс помнит как он встречал её в воротах ещё с прежним священнослужителем. Уже тогда его лицо было скрыто за замысловатой вуалью. Джек и старшая сестра сопровождали её до самой кельи. Они неспешна шли по тёмному коридору, освещаемому только несколькими светильниками, свечи в которых уже почти исчезли. Она помнит как делала вид будто осматривается, на деле пытаясь подглядеть под лёгкую ткань скрывающую лицо. Джек, замечая излишние внимание к себе, пресекает все попытки одним лишь движением головы. Непринужденно поворачивается в её сторону. Будь у него видны зрачки, или, хотя бы глаза, то заинтересованный взгляд был бы направлен прямиком на девушку. Белокурая от такой неожиданности заметно стихла, хлопая жемчужными глазками. Они смотрят друг на друга долго, тщательно. Ей почему-то начинает казаться, что тот просто смеялся над ней. Грейс становится не по себе от такого долгого контакта, потому ей приходится разорвать его, перед этим показав парню язык, после чего мгновенно отворачиваясь.       Вода уже совсем остыла. Всё замерло в один истошный миг, перевернулось и тут же оцепенело, как и они сами. Розмария, будто слабый, недавно появившийся росток, скрывалась в объятиях священника. В комнате стало значительно холоднее. Снег за небольшим окном идёт с самого утра. Он засыпает еле и тополя, хлопьями падает на кусты и крыши с ближайшими куполами. Иней доберется до самого сердца. Они сидят в полной тишине, лишь неровное дыхание оседает в комнате. Кажется, что в один прекрасный момент, оно исчезнет вовсе.       Грейс рассматривает собственную ладонь, попусту не зная на чём сфокусировать внимание.       Его молчание сдавливает внутренности, скрепляет лёгкие между собой и сжимает. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Поза его неподвижна. Он наблюдает за ней через ткань, но проследить за взглядом невозможно. В его руках пряди её волос. Нежные. Приятные на ощупь. Джек проводит вдоль по всей длине, выделяет отдельные пряди. Перебирает. Сплетает. В его голове пульсировала кровь.. живая. Терпкая. Тёплая. Его сердце билось, он был живой, но вовсе не чувствовал это. Удушающий спазм в грудине заставляющий его молчать. Он бы хотел рассказать ей что-нибудь. Хотел бы поговорить. Он знает, что за эти пять лет Розмария не выходила за стены монастыря. Знает, что у неё совсем нет собеседников. Может.. получится спрятать деву в густых перьях тумана, закутать, укрыть и проглотить? Оставить лишь тень на земле, которую медленно поглотит ночь.

Невозможно.

      Она в которой раз думает о вуали. Разве не дьяволу суждено скрывать лицо? Обманщик, который может принимать святую форму, чтобы ввести в заблуждение умы тех, перед кем он появляется. Её ладонь легко плывёт по воздуху. Она намеревается поднять ткань, наконец-то заглянуть в чужие глаза. Понять, кто говорил с ней эти долгие года. Джек не меняет позу. Весь застуканный и раскрытый, он оказался для себя самого не таким смелым, каким хотелось бы себе думаться в сознании. Ему казалось, что ещё пару лет назад, через страх и не уют, но он смог обрести слабый, но необходимый навык общение с людьми. Однако Святая... Девичью ладонь умело перехватывают. Сжимаю, но не крепко. Из-за полного отсутствие стекляшек-глаз, кажется будто на сидящую смотрит сама темнота из впадин черепа.       — Это лишнее, Грейс.       Предупреждающе рычит мужчина, словно голодный зверь. Смотрит долго и тщательно. Горькое чувство не оправданных усилий, возникающее в ротовой полости вместе со слюной. Священнослужитель приподнимает замолчавшую девушку. Он снова целует её в ложбинку между грудями упоительно вдыхая. Дышит утробно, словно гигантский волк, точащий клыки на ничего неподозревающую жертву. Девушку это нисколько не пугает. Она продолжает лежать так, будто ничего не происходит. Может быть, где-то глубоко внутри, она заглушала неудобные чувства. Но, чем сильнее ты заглушаешь их, тем сильнее они нарастают, мотая её из стороны в сторону.       — Ты боишься того, что может скрываться под ней? — Джек отстраняется, приподнимает вуаль так, чтобы было видно лишь приподнятые уголки тонких губ.       Грейс уже давно сделала для себя выводы. Она отрицательно мотает головой. Её пугает то, чего она не может видеть сейчас.       Нельзя было терпеть, подпитывая душевную боль тускнеющими кадрами из прошлого. Снова он оставляет её без ответа. И ведь Джек даже не подозревает, насколько сильно она чувствует это. Им чужды многие людские эмоции.. поэтому всё, на что они имеют право - это называть вещи своими именами.        — Скоро ночь.. следует поторопиться. Я помогу тебе.       Темнота и тишина — единственные вещи, которые существовали тут. Шатен не помнит как оказался при монастыре. Не помнит что было до него. Разве что.. красные, тёплые пятна на руках. Рукоять ножа, которую будучи ребёнком так безжалостно проталкивал в печень под таким углом, чтобы ржавое лезвие задевало одновременно столь родную женщину и её селезёнку. Собственное дыхание чуть пошло вверх, заметно ускоряясь. По венам растекался азарт, который он продолжал выплёскивать на полуживое тело, продолжая резать её по картинке в голове. Она была великолепна. Прекрасна настолько, что этот мир был попусту недостоин лицезреть это. Юноша вёл ножом по истекающему кровью телу, в конце концов задевая само сердце. Ах.. ах если бы не эти особенные глаза! Ах если бы не столь жалобный вид.. то было бы в разы легче сказать, что не так сформулировано.       Не густой пар живописно образовывался в комнате, стремясь расплыться по помещению, как пенка на молоке, а тем временем кто-то наполнял ванну. Слышался звук падающий да текущий воды. Джек опускается на колено перед бортиками, опускает кисть руки в воду. Проверяет, чтобы она была в меру теплой. Не горячей. Едва теплой.       — Не волнуйся, Грейс. — Его слова пугают. Пугают настолько, что девушки хочется убежать. — Боль пройдёт быстро. Я ведь здесь. Я с тобой. Тебе ничего не угрожает.

Лжец.

      Оставляя кран открытым, Джек неспешно подходит к стоящей в стране Грейс. Стоит ей поднять голову, как приходится сделать вынужденный шаг назад. Руки в пустом и гудящем молчании смыкаются в замок на шее девушки таким образом, что расположись они более плотно, Джек бы удушил свою единственную подругу. Ему не приходиться наклоняться к ней, девушка была достаточно высокой по сравнению с другими послушницами. Он лишь приближается к её уху..       — Хочешь попробовать нарядиться в красное? — Шепчет точно зловещий дух. К чему он это? Грейс заметно напрягается, но мужчина, почувствовав это лишь насмешливо вздыхает. — Расслабься, это просто предложение.       Он выпрямляется в спине. С манерами истинного джентльмена протягивает руку застывший послушницы. Взгляд светлых глаз бегает по комнате. Каждое движения, всё тело, разум и суть они оба хотят отдать друг другу. Без раздумий. Без всяких пороков лжи. Оставить свой след на месте, где света уже давно нет. И ведь они даже не возлюбленные. Романтические отношения между ними выглядят до боли смешно. Да они даже не друзья. Грейс ведь не дурочка. Она осознаёт суть положения дел. Пусть и не может разобраться в истинных желаниях Джека. Он - лишь способ заполнить внутреннюю пустоту. Желание чувствовать руки на своём теле, без отвращение и глупых предрассудков. Желание слушать его голос. Истории. Рассказы. Она так устала от горе и одиночества, что предпочла не замечать происходящее и попросту позволяет священнику делать задуманное. В надежде просто утопиться в заботе и нездоровой опеки к себе. Да просто ощущать чьей-то присутствие. Джек тоже далеко не идиот, полностью понимает девушку. Для него Грейс — это объект нездоровой привязанности. Желание контролировать, владеть и не разделять с кем-либо. Он хочет заглушить своё чувство вины и нужду в ответной заботе.       Он подводит девушку к ванной. Нежно прикрывает её рот ладонью, пока та резко опускается в воду. Чтобы не сразу почувствовать жар от почти холодной воды. Тело постепенно начинает саднить, щиплет, она позволяет Джеку сильнее зажать рот. Вода точно туман, обволакивает женское тело скрывая изгибы. Аккуратные плечи. Просящая нежный поцелуй шея. Острые линии ключиц. Округлые, налитые груди, до которых так и хотелось дотронуться. Идеальная талия. Длинные, стройные ноги. Каждый миллиметр её плоти казался идеальным произведением искусства, сводившим с ума.       Вода стала обжигать бледную кожу, вытесняя все мысли. Руки Джека неспешно опустились на плечи, надавливая, заставляя девушку прислониться спиной к стенке ванной. Между рёбер словно положили тяжёлый холодный камень, который давил, раздробляя кости и разжигая ненависть среди шершней. Джек начинает напевать. Тихо. Сладко. Его пронзительный голос зазвучал внутри тела, внутри сознания и сути. Такой голос никак не мог принадлежать человеку. Ей всегда казалось, что там, где-то внутри, между рёбер сидит прекрасный соловей, издававшийся столь успокаивающее пение. Его голос завладевает душой и разумом, подавляет боль и горечь. Пускай он передавит половину эмоций, убьёт каждую частицу любви и нездоровой привязанности, пусть будет рядом ненавидя и строя козни своему же родному.. миловидному созданию. Она совсем не против.       Приятные телу прикосновения, успокаивающее пение. Она закрывает глаза, падая в пустоты разума… Прислушиваясь к каждой лишней ниточке, падающей с чужой одежды. Милые глазу серые и тёмные тона порой должны меняться на теплоту и цвет. Это вечное и постоянное чувство. Оно способно переполнить вены и сосуды до предела. Предела, когда подвздошно-ободочная вена в паре с брыжеечными и полыми венами вздуются до состояния, что их стенки порвёт. Живот наполнится бабочками счастья, не обязательно индивидуального и своего, но наполнится. Джек поглаживает девичье плечи. Несмотря на раздражение от воды, кожа остаётся мягкой… Такой же мягкой, как у неё. Родная.. любимая… Его единственное счастье и услада для глаз. Он помнит её последний хриплый вздох. Она задыхалась в крови, затёкшей в лёгкие. А он.. он натягивал улыбку на лицо, понимая, что теперь к ней никто не прикоснётся. Никто больше не навредит ей. Никто не посмеет заставить её плакать.       Несмотря на вечерние время, на улице становится достаточно темно. На монастырь опускается ночное, запятнанное облаками небо.       Глаза Джека темнеют и он шумно вздыхает. Вуаль слегка приподнимается, следует в такт дыханию. Руки священника идут вверх, пока неожиданно не впиваются в тонкую шею и не начинают душить, вынуждая с головой опустится в воду. Девичьи глаза расширяются, она начинает дрыгать ногами, хрипеть, отталкиваться. Именно в этот момент тело начнёт паниковать, разум отключается от всего, а собственное спокойствие заставляет вернуться в правильный, нужный для всего и вся мир реальности. Вода полностью завладевает телом. Бледные губы трескаются, а тело, начиная от рук и заканчивая ногами заметно краснеет. Сонная артерия пережата до такой степени, что кислород перестаёт поступать в лёгкие. Грейс открывает рот в немом крике. Лицо мужчины смотрело на неё сверху вниз. Взгляд Джека по сей момент и секунду направлен только на неё. Единственное зеркало, которое имеется у него – это Грейс и вода. Он знает точно, что видит себя не так.. ведь он сейчас тут, может себя потрогать. Ощутить и услышать. Он может почувствовать как его сердце колотиться также сильно, как сердца Розмари. Она царапает его руки. Раздирает кожу сквозь рукава мокрой от брызг рубашки. Грейс чувствует, будто кто-то льёт бензин на её тело, поджигает и держит. Девушка, помимо стука сердце чувствует постукивания в голове.. колючий холод, который обжигает. Тишина за пеленой тяжелой воды становится ещё тише. Потолок плывёт где-то наверху. Воздуха на большее не хватает. Веки становится слишком тяжёлые. Она сопротивляется всё меньше, пока тело не обмякло вовсе, погружаясь под воду. Он держит её ещё минуту. Две. Десять. Наконец-то замечает, что девушка не дышит уже как минут пять и лишь сейчас перестаёт держать её плечи.       Шатен неторопливо обходит ванную. Присаживается на край и опускает одну руку в воду, хватая обмякшее тело за запястья и вытаскивая из оков воды, мгновенно прижимая к себе. Он аккуратно оглаживает её щеку, заправляет прядь мокрых волос за ухо. Прижимается лбом к ней, и тихо шепчет что-то в самые губы. Пытается успокоить, будто ей это ещё необходимо…

***

      Снег под ногами хрустел точно дряхлые, отделанные от плоти кости. Привычная тишина и отсутствие живых существ — не обязательно даже людей — тому способствовали. Ночное небо заволокла серая туча, скрывая все прелести ночи.       Священнослужителя окружал совершенно безлюдный пейзаж и окутывала тягучая тишина, в которой хруст снега под сапогами звучал особенно пронзительно. Он идёт по лесу медлительными, размеренными шагами. Холод должен был подгонять, ведь иначе, задержись он на долю минуты, девичье тело укутанное в его хитон замёрзло бы окончательно. Мужчина несёт её аккуратно, прижимает к себе словно в попытках согреть. Будто от этого что-то изменится. Будто сердце снова начнёт биться. Словно читая мысли, над головой мужчины пролетает сорока. Она то приземляется и прыгает на дороге где-то впереди, ухитряясь быть абсолютно бесшумной. Он никак не мог разглядеть её. Стоило начать приглядываться, как нетронутая белизна снега, словно нарочно, нещадно слепила глаза. К тому же вскоре и сорока пропала, будто и не бывало.       Слой льда был достаточно тонкий, чтобы слышать журчание ручья под ним. Порывисто дует ветер, сметая с крыши монастыря снежную пыль, кружит в воздухе миллионы снежинок, воя ведьмой в шатких пнях. Темно, пустынно. Снег засыпает ёлки и тополя, хлопьями падает на кусты, превращая их в бесформенные глыбы. Ветер насмешливо свистит, могучим дыханием раскачивает деревья, снова оголяя их. Как хитрый зверь, он вдруг затихает, прячась где-то, а потом с новой силой начинает своё дикое веселье. Отчётливо раздаётся хруст. Хруст ломающихся под весом отмерших сучков и веток. Джек садится напротив речки. Он прижимает Грейс к себе. Целует нежно, влажно. Она стала неестественно бледной.. губы посинели, а белоснежные пряди замёрзли от мороза.       — Розмария… Свет мой… Моё главное сокровище… Больше никто не посмеет прикоснуться к тебе. Никто не посмеет смеяться над тобой. — Тихо шепчет Джек. Он целует солёные, блестящие и застывшие от холода дорожки на её щеках. — Она тоже была несчастна. — Его тон приобретает серьёзные оттенки. — Тоже подвергалась насмешкам и осуждению. Но я помог ей.. помог ей также, как тебе… Ах, Святая Розмария!       Он помнит, как она уходила ночью. Помнит, как после этого могла исчезнуть на пару дней. Отчётливо запомнил как однажды, будучи одиннадцатилетним ребёнком он проснулся ночью от странных всхлипов. Мальчик заглядывает в чужую комнату и с ужасом смотрит на кровать. Какой-то человек бьёт её. Прикасается словно к домашнему скату. Почему.. почему она не убегает? Почему на утро делает вид, что ничего не было? Он.. он ведь всё видел! Видел и видит синяки на её теле. Отметины от чужих пальцев. Ей не нравится это. Он чувствует её отвращение. Женщина совсем не смотрит на него. Возможно, она считает его странным? Он мог бы её понять. Не то чтобы он считал себя странным, нет, скорее особенным. Он видел мир иначе, чем окружавшие его люди, и из этого год за годом он строил свою картину мира. Картину, которая однажды пропиталась её кровью… В момент, когда его руки воткнули нож в женское сердце, освобождая от оков жизни. Джек любил и прощал холодное отношение к себе, терпеливо ждал её каждый вечер с уже остывшим ужином и кровоточащим сердцем. А потом.. однажды её взгляд потемнел.       — Мне было больно… — Незнакомый голос над ухом заставляет выдохнуть и откинуть голову назад. Он закрывает глаза. Старается дышать размеренно. — Знаешь.. это такое странное чувство… Будто тело разрывали на куски. Я ничего не понимала. Голова гудела очень сильно.. вода так сдавливала череп… Твоё лицо размывалось. А ещё.. а ещё мне казалось, словно кто-то вспорол кожу вокруг сердца и копошился там. Копошился также, как жуки внутри трупа.       Теперь священнику совсем не казалось, что он слышал кого-то за своей спиной, нет. Сейчас он был более чем уверен в том, что знает, кто это. Он чувствует, как руки девушки обнимают его сзади. Она невесомо обнимает за шею, прижимается грудью к его спине. Джек чувствует тепло… Голова идёт кругом от одной только мысли. Пальцы подёргиваются на холодной коже девушки. Неужто это происходит сейчас именно с ним?       — Я чувствую себя какой-то ужасно пустой и далёкой.. и серой.. и мёртвой… Знаешь, когда я поняла, что ты топишь меня, мне было совсем не страшно. — Устало смеётся девушка. Она убирает белые пряди волос за ухо. Интересно, когда они успели высохнуть? — Ты хочешь избавиться от неё, выкинув в реку, верно?       — Нет-нет, я… — Слова, заставляющие мурашки пробежаться по затылку. Одного только взгляда назад должно быть достаточно, чтобы понять.. его Грейс не говорит. Его Грейс мертва. Она не может обнимать его. Не может отвечать. Всё окрасилось в идеальный красный… Ни единой капли цветного на этой палитре. Словно таинственный злодей окрасил его кровью своих жертв. Было-ли это как в старой, давно выученной истории? Может, как цветок розы? Как тело человека внутри? Нечего не хочется… — Так вот оно что.

Слова остаются без ответа.

      Тишина… такая противная тишина, которая длится несколько долгих минут.. это просто тишина… в ней нет ничего странного и страшного, только если эта тишина не является последствием ситуации, становящейся крайней в жизни человека. Лесная чаща, куда падала тень. Джек приподнимается, но снова видит её. На этот раз Грейс появляется перед ним. Её нежные руки невесомо касаются его щёк, держа личико в своих ладонях. Она всё ещё мокрая. Волосы развиваются так, словно она до сих пор находится в воде.       — Ты уже уходишь? — Спрашивает совсем тихо. Её голос отдаётся волной удовольствие по телу. — Останься со мной.. ещё на пару минут…       Он не может отказать ей.. хочет, но не может. Сидя на холодной поверхности, Джек чувствовал, что его ноги были погружены в какую-то кашу, очень похожую на белую грязь. Снег. Его было не так уж и много. В свою первую зиму, что была несколько лет назад, он видел, как замерзают люди. Все говорили о снегах глубиной в сорок футов, о том, как ледяной ветер, воя, налетает с севера, но главным врагом является холод.       — Желания других подобны озеру, не так ли? Холодны и полны злобы…       Силуэт снова расплывается. Его пальцы перестают прижимать к себе тело девушки… Веки тяжелеют. Мороз жжет. Ничто не обжигает, как холод. Но лишь поначалу. А потом он проникает внутрь тела, наполняет, пока у человека не остается сил сопротивляться. Легче просто сесть и уснуть. Говорят, что, замерзая, перед концом не чувствуешь никакой боли. Просто слабеешь и тихонько засыпаешь, все словно блекнет, а потом как будто проваливаешься в море теплого молока, в мир и покой.

Он всё же украл её.. украл и спрятал далеко от всех. Ведь именно тишина делает рыбу такой беспомощной добычей, что ждет, чтобы её убил кто-то более сильный.