Сок горьких трав

         Грудь Джисока разъедает, печёт, когда он медленно приходит в себя.                  Ощущается всё отвратительно: тело обливается в поту, пышет жаром, горит. Губы сухие-сухие, очень хочется пить.                  Реальность, в которой он просыпается — неприятная, липкая, солёной влагой стекает по шее и вискам. Душно до ужаса. Тошнит. Джисоку плохо, очень.                  Он пытается заснуть, отключится, чтобы не чувствовать этого всего и сразу, но дискомфорт не даёт это сделать. Болезненная пульсация и жжение как будто у него в груди дыра. Каждый вздох колется болью, простреливает.                  Джисок приоткрывает глаза, веки тяжёлые. Пахнет густо чем-то смутно знакомым. Когда-то в детстве мать приводила его в храм. Там пахло точно так же.                  Благовония, раскуренные травы.                  Всё в какой-то лёгкой дымке и сонном полумраке. Тёплый свет дрожит на стене, от него веет теплом.                  Зажённые свечи.                  Джисок стонет и пытается проморгаться, понять: где он, что с ним.                  Слух улавливает шуршание ткани, а потом перед мыльным взором предстаёт худое лицо с волосами до плеч.                  Голос шепчет:                  — Спи.                  У Джисока кружится голова. На глаза его опускается чужая тёплая ладонь. От неё очень пахнет лавандой и горькими травами.                  Темно.                  Джисок всё-таки не выдерживает и отключается.                                   

***

                                  Сны Джисока — лихорадочный бред, который загоняет его, изъедает червями в голове, пронзает пулями и втаптывает в землю. Сны Джисока: ползущая вереница тяжёлых танков, оглушающие взрывы, воронки от снарядов.                  Град из пуль — звонкий, с металлическим эхом в ушах и вкусом крови на языке.                  Дым — забивается в носу. Запах пороха его преследует, идёт шаг в шаг, дышит жаром в шею.                  Реальность — Джисок снова в поту просыпается резко, рвано. Распахивает глаза и тяжело дышит.                  Смерть, смерть, смерть пятнает его видения, не отпускает даже в покое. Он чувствует: горячая влага дрожит под глазами, стекает к губам. Щипет.                  Жарко, но не так плохо как в прошлый раз. Губы всё такие же сухие.                  Взгляд упирается в потолок: старый, деревянный. Сейчас явно не ночь, свечи не горят, потушены, и откуда-то сзади сквозь шторы пробивается солнечный свет.                   Джисок пробует пошевелится: двигает осторожно пальцами правой руки, шарит ею по простыням под собой. Стаскивает одеяло. Он обнажён по пояс.                   Очень тяжело, слабость одолевает, но Джисок не хочет снова проваливаться в сон. Со стоном он приподнимается на локтях и чувствует, как что-то стягивает туго-неприятно его грудь. Плотный слой бинтов. Джисок касается подрагивающими подушечками пальцев их шероховатость, разглядывает запёкшееся тёмное пятно, которое резко пахнет травами.                   Боль расползается, когда он полностью садится, хватаясь за бинты и шумно выдыхая сквозь стиснутые зубы. На висках и шее выступает холодный пот.                   Он сидит ещё пять минут, дожидаясь, когда неприятные ощущения притупятся и стихнут, когда его отпустит, и только потом осторожно оглядывается. Джисок понимает: он не узнаёт это место, и на военную медсанчасть оно похоже мало. Нет ни уставших санитарок, не охающих рядом военных с кроваво-грязными бинтами и отсутствующими конечностями. Нет вообще никого.                   Обычный старенький дом. Вот только чей? Как он оказался здесь, почему? Джисок вообще ничего не помнит.                   Джисок свешивает ноги и собирает все оставшиеся силы, чтобы встать, тут же наваливаясь на стену и прикусывая губу до крови. От малейшего вздоха обжигает болью, всё под бинтами начинает нагреваться и мучительно пульсировать в такт участившемуся сердцебиению. Кончики пальцев его до побеления впиваются в дверной косяк, цепляя занозы, лишь бы хоть немного отвлечься от мучений. Вкус крови снова поселяется на языке. Джисока пронзает воспоминанием, и невидимые пули уже свистят мимо его головы, зарываясь в землю. Он смахивает непрошенную накипь слёз на щеках и жмурится, бессильно упираясь лбом в стену.                  Он ненавидит всем своим естеством войну, которая изматывает однотипными днями, громом железа и брызгами крови, свинцовым небом над головой.                  Джисок даёт себе время отдышаться, пока холодный пот начинает сохнуть на спине. Он проходит в маленький тёмный коридорчик и стукается головой обо что-то, свисающее с потолка. Шипит, поднимает взгляд кверху: на тонкой верёвке подвешены амулеты и пучки иссохших трав. Джисок с детским любопытством разглядывает их, проходя мимо и продолжая удерживать руку на бинте.                  После коридора его встречает небольшая кухонька-гостиная. Она пуста. Джисоку неловко бродить по чужому дому без хозяина и осматривать заставленные различной атрибутикой стены. У него уже есть догадки, кто именно живёт здесь.                  Входная дверь скулит: Джисок с болезненным охом её толкает, выходя на узкую веранду. Доски скрипят под его весом, и кто-то сбоку вздрагивает.                  Маленький алтарь в дальнем углу с зажжёнными свечами, а перед ним на коленях — женщина в сером ханбоке. Волосы её не убраны касаются плеч, не ниже, а руки сложены в молитвенном жесте. Тихий шепот её при появлении Джисока окончательно стихает, и она оборачивается.                  — Мудан, — выдыхает Джисок, но тут же понимает, что ошибся.                  Перед ним парень.                  — Паксуму, — поправляет незнакомец, чуть хмуря брови.                  А дальнейшее Джисок помнит урывками: к нему подкрадывается резкий приступ слабости и головокружения.                 Подол женского ханбока шуршит: Джисок ощущает его мягкие складки своей обнажённой кожей, когда ему помогают добраться до кровати и лечь. Накатывает тошнота. В тишине старой хижины слышится тихое имя, когда Джисок сдавленно спрашивает, как зовут шамана.                   Беспокойное шуршание ткани и шаги, скрип половиц под ногами. Хёнджун зашторивает окно и поджигает несколько свечей, начинает раскуривать благовония. Запах лаванды и какой-то горечи на языке.                  — Что со мной случилось? — спрашивает Джисок, чуть приподнимаясь, чтобы дать Хёнджуну подложить под его спину ещё одну подушку.                  — А ты не помнишь?                  К губам приставляют железную чашу с горько-жгучим отваром, заставляют выпить. Джисок плюётся, кашляет, но выпивает. Он с тяжёлым вздохом падает на подушки обратно, но Хёнджун не даёт ему расслабиться и начинает возиться с бинтами на груди. Кожа горит, Джисока снова начинает лихорадить.                   — Меня ранили? — бормочет он, пытаясь вяло припомнить последние события, то время, когда он ещё находился в пылу сражения плечом к плечу с такими же как он: побитыми, грязными, испуганными. Не желающими брать в руки оружие, но заставленными это сделать.                  — Два сквозных от пуль, — Хёнджун кивает и слой за слоем разматывает туго наложенные бинты. Несколько последних потемнели от свернувшейся крови и наложенных домашних мазей. Джисок замечает и свежую: набухающие алые капли. — Опять рана открылась. Тебе нельзя было вставать.                  — Я не знал, — от слов и вздохов грудь приподнимается и болит. Джисок не смотрит, когда последний слой бинта отходит от кожи. У него в груди пекло и лава-боль разливается по всему телу, пока Хёнджун осторожно наносит мази и меняет бинты на новые, затягивая так туго, что даже становится трудновато дышать. Он касается лба Джисока:                  — Ты весь горишь, — и скрывается на минуту в кухне, гремя чем-то. Возвращается и накладывает на лоб Джисока смоченную в холодной воде тряпку. Хёнджун зажигает ещё одну свечу у маленького алтаря в комнате, а потом опускается на колени и начинает что-то шептать.                  Под шёпот его Джисок и проваливается в мучительный сон, чтобы сбежать от всего неприятного и болезненного в реальности.                                   

***

                                  Джисока продолжает лихорадить ещё пару дней, прежде чем болезнь постепенно отступает, а раны — заживают. Хёнджун выхаживает его: не разрешает вставать с постели, выпаивает целебными отварами, кормит и меняет бинты.                  Через неделю Джисок чувствует, что у него появляется достаточно сил, чтобы встать, а пулевые затягиваются корочками. Хёнджун скользит по дому уже не в женском ханбоке, а в простых холщовых штанах и мятой, явно с чужого плеча, рубашке. Он говорит, что ханбок — только для ритуалов. Джисок тоже начинает расхаживать в подобных вещах, но под тканью на груди всё ещё прячется слой бинтов.                  Хёнджун — паксуму. Он живёт в чаще хвойного леса неподалёку от деревни, в которой его хорошо знают. Образ жизни отшельника вынужденная мера из-за страха, который питают простые люди к шаманам наряду с уважением. Хёнджун их прекрасно понимает и не жалуется, у Джисока складывается впечатление, что тот даже рад такой жизни.                   Он спокойно в одиночку справляется со всем бытом: ходит на колодец набирать воду, на деревенском рынке закупается свежими продуктами. Хёнджун говорит, что шаманы зарабатывают неплохо: различные ритуалы пользуются популярностью, а погадать перед важными событиями в жизни — любимое дело многих деревенских женщин. Джисок шутит, что, возможно, ему самому стоило в своё время стать паксуму, а не тратить молодость на учёбу.                   Сам он потихоньку вписывается в этот ритм жизни.                  Горячий чай обжигает губы, он терпкий на вкус. Джисок отпивает ещё немного и охает при случайно-резком движении. Пулевые хоть и заживают, но продолжают тревожить до сих пор.                  — Куда ты собираешься? — осторожно спрашивает Джисок, ставя кружку на низкий столик.                  Хёнджун ходит по комнатам, переодеваясь в ханбок и вертясь перед запылённым зеркалом. Ханбок — только для ритуалов, Джисок знает это.                  — В деревню, там заболел один именитый старик. Буду молиться за него. — Джисок встаёт и помогает Хёнджуну с поясом на ханбоке, затягивая туже, чтобы ничего не ослабло. — Ещё надо зайти на рынок, у нас кончились овощи и мясо.                   — Я мог бы сам пойти туда, пока ты будешь проводить ритуал.                  — Не надо, — Хёнджун оглядывается на него, прибирая волосы.                  — Почему?                  — Сам подумай: война, в деревне почти нет мужчин, только инвалиды, старики да дети. А тут на рынок придёшь ты, — Хёнджун подхватывает тканевую сумку с необходимыми травами и атрибутикой и замирает у выхода. — Это привлечёт очень много внимания. Кто-то может доложить о тебе как о дезертире. Если хочешь вернуться на поле боя, то есть способы и проще.                  Джисок ничего не говорит, провожая Хёнджуна взглядом из окна и видя, как медленно за соснами скрывается его фигура. Чужие слова жгут, ранят. Хёнджун иногда до жути прямолинеен: возможно, так на нём сказались годы одиночества в хижине в глубине леса.                  Джисок всем сердцем горячо ненавидит то, чем вынужден был заниматься с лета прошлого года. Вес оружия в руках обжигает, ощущение крови — въедается в кожу. Ему кажется, что запах пороха и гнилостной смерти всё никак не может выветрится с его волос и из-под ногтей. От рук Джисока точно гибли люди, большинство из которых — такие же растерянные вчерашние мальчишки, вытащенные за шкирку из родных домов и заставленные воевать. Возможности отказаться нет, иначе ты — предатель, позор семьи, трус.                   То, что Джисока ранили, бросили на поле боя, посчитав трупом, а потом Хёнджун его нашёл и выходил — чудо, шанс на жизнь без оружия в руках на волоске от смерти. Теперь он обязан ему до самой смерти и даже после (если после и вправду что-то есть).                  Старый крошечный домик без Хёнджуна как будто заброшен, молчалив.                  Джисок моет накопившуюся с утра посуду, проверяет, как там подсыхают развешанные на веранде травы, которые они собирали вместе пару дней назад. Делать по сути нечего, и он усаживается в гостиной с книгой. Хёнджуна не будет часа два как минимум, благо его домашняя библиотека балует Джисока и не позволяет сильно скучать.                  Первые лучи занимающегося заката касаются верхушек елей, когда сквозь приоткрытое окно Джисок слышит хруст сухой опавшей хвои под чужими шагами. Затем — немного робкий стук в дверь. Джисок озадаченно сверяется с часами: Хёнджуну сейчас самое время появится, но тогда зачем стучатся?                   Странно.                  Он встаёт с небольшого диванчика, откладывает книгу и осторожно подходит к двери. Кто за ней — неизвестно, да и подглядеть в мутное окно на веранду вряд ли получится. Джисок выдыхает и отпирает засов: как он и предполагал, на пороге вовсе не Хёнджун — девушка.                  Молодая, круглолицая, возможно ровесница Джисока или чуть младше. Руки она прижимает к груди от волнения, а на него поглядывает с испуганным смущением.                  Джисок замирает. Почему она здесь? Заблудилась и прибилась к дому, или знала куда идёт? Может быть она знает Хёнджуна и пришла по делу? Родственница? Сестра? Возлюбленная?                  Он мотает головой: глупости, Хёнджун одинок и нелюдим, за последние полторы недели Джисок ни разу не видел, чтобы к нему кто-то приходил.                  А тут — девушка.                  — Вам что-то надо? — решается он спросить прямо, неловко цепляясь за косяк дверного проёма.                  Незнакомка запинается:                  — А Хёнджун-щи здесь живёт?                  — Да, но его сейчас нет дома. Он ушёл в деревню, — Джисок прикидывает в голове, стоит ли пригласить девушки зайти и подождать Хёнджуна, который должен вот-вот вернуться. Однако зная его нрав, тот вряд ли обрадуется нежданной гостье в доме.                  — Тогда извините... — она ойкает, тупит взгляд и уходит, пару раз оглянувшись на Джисока.                  А через десять минут приходит сам Хёнджун.                  Джисок смеётся:                  — Вы разминулись буквально на чуть-чуть!                  — С кем? — Хёнджун скидывает сумку с плеча на диван и тут же начинает снимать ханбок. Джисок подскакивает, чтобы помочь ему распутать бесчисленные пояса, ослабить их узлы. Хёнджун всегда после похода в деревню и сложных ритуалов выжатый, особенно молчаливый.                  — Заходила тут одна девушка, я ей открыл, сказал, что тебя дома нет. Она сразу ушла.                  Хёнджун вздыхает:                  — Она видела тебя?                  — Да.                  — Нехорошо получилось...                  — А зачем она могла приходить? — Джисоку это не даёт покоя, он любопытничает, пока выгружает купленные продукты из сумки и уже подумывает, что бы приготовить на ужин. Повар из Джисока не самый лучший, но это единственное, что он может делать для Хёнджуна взамен на спасение и предоставление крыши над головой.                  А когда раны от пулевых окончательно затянутся, интересно, выгонит ли его Хёнджун?..                  — Не знаю, спросил бы у неё. Может быть погадать, — чужой голос доносится глухо из спальни, пока Хёнджун переодевается там в домашнюю одежду.                  — Ты ещё и гадаешь? — Джисок достаёт овощи и нож, затачивает его до жгучей остроты и случайно режется. Шипит от лёгкой боли, слизывает кровь с пальца и встречает скептический взгляд вошедшего в гостиную Хёнджуна. — А мне погадаешь?                  — Нет, тебе не буду.                  — Почему? — Джисока это даже обижает.                  — Близким, — падает на диван, — а в особенности тем, кто живёт в одном со мной доме, не гадаю, — устало укладывается на бок, подгребая под голову подушку. В последнее время Хёнджуну нравится наблюдать за тем, как Джисок готовит, и он всё чаще засыпает здесь же. — Не задавай вопросов, просто нельзя так делать, понимаешь. Как твоя рана?                  Джисок осекается: на языке остаётся бесчисленное множество вопросов, но их приходится сглотнуть. Он прислушивается к собственным ощущениям.                   — Гораздо лучше, всё почти затянулось.                  — Ну вот и славно, — бормочет Хёнджун, прежде чем прикрыть глаза и провалиться в дрёму.                                   

***

                                  Та девушка наведывается снова уже на следующий день после обеда. На улице стоит жара, в лесу душно, хоть солнечный свет и мало попадает на их притаившийся между высоких сосен домик. Снова стук, и на пороге появляется знакомое Джисоку лицо. Он в это время перемывает посуду, когда она заходит внутрь и боязливо садится на колени за низким столиком. Хёнджун не очень доволен присутствию кого-то чужого на собственной территории, но её просьбе не отказывает.                  Кстати, он оказывается прав: девушка приходит узнать именно насчёт своей судьбы.                  Любопытство Джисока заставляет его не спешит с посудой, и он, можно сказать, смакует, одновременно прислушиваясь к чужому негромкому разговору и то и дело ловя девичий взгляд.                  После её ухода Хёнджун хмурится:                  — Опять скоро придёт.                  — Почему ты так решил? — Джисок обтирает влажные руки о какую-то тряпку. Решает пошутить: — Или ты ей это нагадал?                   — Тут и гадать не надо, чтобы знать.                  И снова: как в воду глядел. Неделю спустя она появляется здесь опять. А потом ещё раз и ещё. В один из визитов Хёнджун решается серьёзно с ней поговорить и просит никому про Джисока не рассказывать. Девушка быстро кивает, и Джисок снова ловит её взгляд украдкой на себе.                  Проходит почти месяц, Джисок вписывается в рутину жизни домика посреди леса как деталька, которой когда-то очень не хватало. Его раны окончательно заживают и позволяют ходить вместе с Хёнджуном запасаться дровами и хворостом на грядущую холодную зиму. Они работают в полностью понимающем тандеме: Хёнджун занимается обрядами, зарабатывает этим деньги и контактирует с внешним миром, пока Джисок следит за домом, не углубляясь в тонкости шаманизма, но всегда помогая, если это требуется.                  Война идёт, девушка молчит и приходит, а Хёнджун всё никак не выгоняет Джисока. Возможно, он даже привыкает к его обществу.                   Привыкает быть не одному.                  В конце августа на полную луну они идут собирать травы ночью. Джисок не особо сильно вникает в это, но старается, часто подбегает к Хёнджуну и каждый раз спрашивает: то он сорвал или нет? Хёнджун не злиться на него, да и разве Джисок виноват в том, что на ближайшей опушке растёт столько похожих трав?                  Где-то среди кустов таятся цикады: их стрёкот наполняет ночную тишину, пока луна молоком льётся на спящий лес.                  Они босые. Джисоку щекотно, когда ноги мягко ласкает сорная трава, по-детски укалывают хвойные иголки. Ему весело: Хёнджун фырчит на его болтовню, но всё-таки улыбается самыми уголками губ. Он вдруг говорит:                  — Ты до сих пор не понял, почему та девушка так часто приходит погадать? — наклоняется и срезает под корень какое-то растение. Джисок замирает.                  — Нет?                  — Она ради тебя это делает, — лёгкая усмешка слышится в чужом голосе, хотя Джисок и не видит лицо Хёнджуна в темноте.                   — Из-за меня?                  — Ты ей понравился.                  Глупость какая: Джисок говорил с ней от силы три раза.                  Хёнджун продолжает:                  — Она в последний раз уже и не знала, что спросить. Всё сидела только молча, чай пила, на тебя поглядывала.                  — А ты против? — Джисоку смешно.                  Он подходит ближе на шаг, другой, а Хёнджун не отступает и выглядит бесстрастным. Только кончики ушей, кажется, чуть алеют, но разве в ночи разберёшь?                  — Не против. Если хочешь, то хоть женись на ней, я и слова не скажу, — громко, вызывающе, однако лицо у Хёнджуна всё равно противоречит: складочка меж бровей, поджатые губы.                  — Что, прям совсем промолчишь?                  Ещё ближе: Джисок ощущает чужое эфемерное тепло и запах истекающей соком травы. Хёнджун тупит взгляд, ресницы его подрагивают, отбрасывают тени на щёки, пока свет луны заостряет черты лица.                  Он выдыхает негромко:                  — Совсем, — и слово это смешивается в горячем воздухе между их телами, в сократившихся сантиметрах между их лицами.                  Джисок целует его.                  Губы у Хёнджуна сухие, тонкие, не девичьи вовсе. Под прикосновением он сначала застывает, но потом расслабляется, позволяет себе ответить на поцелуй. Из рук его выпадает охапка трав, собранных с такой трепетностью, но Хёнджуна это уже не волнует — он льнёт ближе.                  Тело у Хёнджуна — горячее, сухое, костлявое под слоями мешковатой одежды. Руки Джисока — грубые от оружия и пролитой крови, однако он до безумия трепетно зарывается ими в чужие длинные волосы, пропускает пряди сквозь пальцы.                  Джисоку хочется затеряться в этой глуши вместе с Хёнджуном и никогда не возвращаться в родную деревню, где его посчитают трусом, предателем, порченным. Он готов, готов променять жизнь в обществе на мир и тихие рассветы, на надежду того, что война больше никогда не набредёт на их домик в лесу, не постучиться в его двери.                  Они скользят движениями, ощупывая тела друг друга в хаотичной любви, столкновении душ, и ладонь Хёнджуна ныряет под его одежду, очерчивает пальцами два круглых шрама на груди. От пуль.                   Джисоку вдруг вспоминается их разговор:                  «Прям совсем промолчишь?»                  «Совсем»                  Он улыбается в поцелуй.                  Врун.