блуждающие руки

— Ай, жжётся! Луффи злостно сопит, пот водопадом стекает по коже, смешиваясь со рьяной морской солью и тиной. Рана на груди ноет и кровоточит, едва позволяя вздохнуть, сдавливая грудину похлеще тросов. За плечами сгорает заходящее солнце, равно как и надежды пирата на поиск сокровища. Флот подорвал его единственную пороховую бочку, разрывая шаткому судёнышку тисовое сердце и наматывая на его ошмётки канатовые кишки. Юнец успел прыгнуть в пустую бочку, переживая в ней метания и шторм. Он не мог посчитать… Нет, он не помнил, сколько прошло дней — память напоминает обвалившуюся частями яичную скорлупу. Рана, полученная ещё при крушении, никак не заживает, гноясь. Море обжигает грудину раскалённой лавой, пока Луффи судорожно выбирается из пузатого «корабля» на берег. Какой бы остров ни был — шансы на то, что Монки Д. выживет и отстроит новый парусник, бегут, спотыкаясь, к нулю. Мир заплывает цветастыми отходами с фабрик, но взор чёрных глаз цепляется за режущую облако светлую башню с флюгером. Люди? Неужели? Хрипя и ощущая зыбкий песок под дрожащими ногами, бессмысленно стискивая края открытой раны, Луффи бредёт в сторону влажных сумеречных тропиков. Он влачит за собой пламень вновь вспыхнувшей надежды. Остров кажется тихим: в лесу не слышно ни ветра, ни ночных птиц. Мрак вовлекает Луффи в свои цепкие и одинокие объятия, идти отчего-то становится всё легче, хоть и рана всё ещё нестерпимо жжётся и ноет, и Монки лыбится во весь рот — вот так удача! Какой-то волшебный лес. Внезапно из-за густобровых замерших кустарников вырос белокаменный за́мок с остроконечными башнями и мерцающими на манер звёзд огнями, вдали же виднеется неоновый переливающийся свет на аттракционах(?). Луффи решает, что ему горячка обухом ударила, и отмахивается ото всех неестественных и необычных красот, уже начиная смело тарабанить в исполинскую дубовую дверь. Луффи корябает ногтями дерево, кричит. Злоба и нетерпение топят его, и он уже пытается забраться по каменной стене наверх, сползая, как нерадивая мартышка. И вдруг холодок пробегает по спине; прикосновение ледяной руки впечатывается в хребет, а Луффи хватается за сердце и пытается не то сбежать, не то подраться, бестолково вопя и размахивая кулаками. Мир окончательно затих. Монки жадно хватает ртом росистый ночной воздух, когда открывает глаза в средневековом подобии операционной. Он просыпается от липкого ощущения пристального взгляда. Луффи оглаживает грубыми пальцами шероховатую зашитую рану; боль накатывает гулко и отдалённо, словно из-под толщ воды. Чёрные омуты бегло оглядываются: ни зги не видно; стрельчатое витражное окно пропускает ночь и ручей лунного света, который подсвечивает полоской скамью из белого камня — ложе пациента; и застывают в ужасе, вперившись в самый тёмный и влажный угол. Оттуда Луффи и прожигает этот взор, не мигая, переливаясь проклятым золотом из сказок. Тихо и без каких-либо признаков движения, словно мраморная статуя с городской площади. Юнец впервые сталкивается с таким поведением и в растерянности чешет смоляной затылок, в нарастающей тревоге осознавая, что родимой соломенной шляпы нет. — Кто бы ты ни был, а ну верни шляпу! — мальчишка, силой воли подавляя страх, вскакивает со скамьи и хрустит кулаками, подходя ближе к существу. То, кажется, ничего не смущает, с тяжёлым вздохом оно шуршит, перебирая что-то в руках и поднимаясь. В белой узкой полосе света вид пятнистой кожи и поджатых губ этого всё же человека пугает, в глаза же ему Луффи не отваживается заглянуть. И ойкает, когда лёгкие наполняет запах душистой соломы и привычный лёгкий вес давит на макушку. И ни единого слова не ложится в оттопыренное ушко, только размеренное дыхание и шорох одежды. Не убил и не ударил… Значит, это он лекарь тут? Один ли он? Всё утро Луффи рыщет в поисках жизни на острове. На колесе обозрения за детским смехом, на вертлявых змеиных горках вопит эхо возбуждения. Монки Д. хватает рыжую девчушку, тасующую колоду карт, за плечо, осыпая её неказистыми расспросами, на что получает дерзкий пинок в колено: — На кой мне уходить отсюда? Странный ты. Болван, — детский палец досчитывается последней карты джокера. Луффи закипает, и зудят костяшки начать драку, а девочка уже убегает, смеясь. Люди повзрослее в унисон твердят то же самое. Значит, от возраста ответ не зависит. Луффи быстро плюнул на эти расспросы, он ничего не понимает, и никто не спешит объяснить или просто ответить адекватно. Сердце натягивается в одиноком миноре; построить парусник, выбраться из леса, получить ответ — всё это глухой стук. Время здесь течёт бесконечно и вязко, затапливая память и дышащие юностью мечты. Словно это Луффи здесь тот, кто потерял рассудок. Среди извилистых троп парка и гейзера веселья замогильным особняком стоит лекарь. Луффи иногда мельком замечает его, совершенно игнорирующего людей вокруг и спокойного, как штиль в обласканном солнцем море — копающегося в механизме аттракциона, латающего трещины в стенах за́мка или измазанного в земле, среди тоскливых белых маков. Солнце целует пятна на коже и чернила с проступающей любовью прошлого. Мальчик видит, как, хмуря брови, недовольно пыхтит лекарь — садоводство явно получается хуже всего. В груди прорастает гордость, и Луффи самодовольно улыбается прямо в дрогнувшее изумлением лицо, пока радостно болтает о видах почвы и житейской ботанике. Всё же одному на корабле приходилось управляться со скромным огородом — поесть Луффи любил. Сейчас же почему-то вместо еды он глотает внимательный взор золотых глаз, пахучий хлопок майки и уютную тишину. Ночью юнец не спит, вздыбленной кожей чувствуя на себе тяжесть чужих глаз. Луффи скучает и на аттракционах в том числе. Потому помогает молчаливому мастеру с мелкими делами, разумеется, не переставая болтать и наперебой задавать нелепые вопросы. — Слушай, ты вообще умеешь говорить? Вроде понимаешь всё да только действиями и отвечаешь… — на что мастер мягко кивает, улыбаясь одними уголками губ. Золотые глаза, неизменно пронзительные, следят за насупленным бледным лицом, а ладонь надвигает шляпу на курносый нос, облизанный солнцем. Взрыв возмущения остаётся без того же внимания, лекарь тянется за мажущим подушечки пальцев углём, чтобы нарисовать для Луффи новые острова и сокровища, о которых тот так мечтает. Строительство парусника вдвоём проходит бодрее, чем Луффи ожидает. По неосторожности шляпа улетает под молоток, и юнец вновь наблюдает ловкие руки в пылу заботы. Он впервые тоже молчит, пытливо пожирая белые шрамики и отпечатки извилистых чернил, запёкшуюся солоноватую кровь на наверняка тёплой коже. Грудь вспарывает медовая ласка, хочется прижаться красной щекой к чёрным колосьям волосков на жилистых руках, к твёрдым холмам мышц. — Скажи хотя бы имя. Или напиши его. Прошу. Сердце Луффи разваливается от чувств, когда он слышит бархатную хрипотцу, каплей сползшую по языку: — Ло. Руки Ло сухие, шероховатые, с островками мозолей от грубого труда, они отдают едким спиртом и почему-то хвойным лесом; ноздри забивает аромат терпких трав и морской соли. Луффи впервые хочет быть бережным, берёт их в свои прохладные ладони и целует-целует-целует. — Я не сказал тебе спасибо за то, что спас меня. И за помощь с парусником. Ло, до этого смущённо топтавшийся на месте и залившийся краской, недоумённо хмурится и качает головой. Последнее, что воспринимает Монки перед пустым мраком: — Я тебя не спас. Ты умер. Луффи морозит, хотя палит солнце, он не чувствует голод, пока вновь часами, днями, неделями продирается сквозь плотные заросли деревьев, опоясывающих этот проклятый парк развлечений. Он теперь, задыхаясь от ужаса, понимает, почему его раны не болят, тело не ломит от усталости, и царство Морфея постоянно скидывает его со своих ворот. Понимает, что и другие люди, кроме Ло, такие же, но растерявшие все свои воспоминания, словно разбросанные по черноте ледяные одинокие звёзды, не знающие старения и покоя. Он застаёт Ло за вязанием алого, будто свежепролитая кровь, свитера. Мастер сосредоточенно жмурится, высунув кончик румяного языка. Руки исколоты спицами; они, довершив последний узелок, ласково гладят ершистые смоляные волосы и натягивают на рыдающего юнца пушистый подарок. Луффи шмыгает носом, тыкаясь им в широкие принимающие ладони, вваливаясь в кольцо горячих утешающих рук. Юнец смотрит в золото глаз, будто ища надежду, которая рассыпается песком сквозь пальцы. Луффи успокаивается спустя время и узнаёт, отчего молодой и живой Ло отказывается покидать проклятый остров. Монки Д. подолгу сидит на окне башни, болтая ногами и вновь и вновь наблюдая рассвет. В розово-бледной скорлупе лучей Ло, понуро свесив голову, лежит у ног неподвижного призрака, трепетно расчёсывает угольные перья необъятной шубы. Луффи, растеряв детское нетерпение и улыбку, силой воли всё ещё хранит мечту о свободе и о жизни. О том, что однажды Ло перестанет, прикрыв глаза, нежно целовать эфирный воздух и нервно выводить краткое «спасибо», «я тебя люблю». О том, что увидит, как жилистая спина с весёлым роджером рассмеётся, уходя под белёсыми марселями.