И смех, и грех

— Какой же ты уебан в этой шапке. — От уебана слышу. Фу, не дыми на меня, — Арсений машет рукой перед лицом, морщась и показушно кашляя. — Зато уши не мёрзнут. Антон докуривает и тушит бычок ботинком, вдавливая его в мёрзлый асфальт. Арсений осуждающе смотрит, но молчит.  — Ой, ладно тебе. Мы в Москве, тут экология сдохла уже давно. А это один сраный бычок, — Антон хоть и бодается, но все равно поднимает окурок.  — Знаешь, Шаст, как раз из таких мелочей и складывается что-то большое. Каждый думает, а, похер, это же капля в море. А море, оно же из капель и есть. — Люблю, конечно, твой философский пиздёж, но может уже поедем? — Антон озирается по сторонам и, убедившись, что на парковке никого, подходит и коротко целует, потеревшись носом об нос, затем берёт за руку и по-хозяйски вышагивает к машине.                         ~~~ — Не верится, что мы наконец можем побыть наедине, — Арсений после душа, лежит расслабленный, укутанный в антоновский халат. Смотрит на Антона напротив и улыбается. Глаза у того то ли сонные, то ли осоловелые от накатившей нежности, которую приходится сдерживать на людях. Хотя, получается это у него плохо, если честно. — Ну, чего ты? — Да ничё, рад просто, — и рот расплывается до самых ушей, пока его руки живут сами по себе и ползут к поясу на халате, медленно тянут, развязывая.  — Не терпится тебе, да? — он смеётся, но все равно придвигается ближе.  — Жаль, я не умею ждать, я б не лежал сейчас в одних трусах, не копошился б в душе полчаса. Жаль, я не умею ждать. — Ах да, как я мог забыть, что мой бойфренд певец. — Арс, бойфренд? Это из какого года словечко? Ай! — Арс ущипнул его за живот. — А предки дома тебя не ждут? Ай! Ну всё, всё! — соски настигла та же участь.  — Как будто сейчас так никто не говорит… — Арсений водит пальцами по мягкому животу и наблюдает, как он втягивается, ускользая от прикосновений, а кожа покрывается мурашками. — Что ты там себе намывал полчаса?  — А тебе всё расскажи да покажи. — Можешь не рассказывать. Я готов смотреть. — Козёл ты хитрожопый, — Антон всё возится с халатом, ползая ладонями по груди и пытаясь оголить её и плечи. — Бля, сними его уже, не могу! — Уверен? — Блять, Арс, я не дрочил уже хуй знает сколько, я ни в чём так больше не уверен, как в этом, — Шаст взглядом показывает на свои трусы, где сейчас член встаёт прямо на глазах.  —Ты умеешь убеждать. Арсений смотрит. Облизывает губы. Смотрит и привстает на кровати, неспешно стягивая с себя халат, следит за реакцией на лице. Челюсть Антона медленно отъезжает вниз, зрачки расползаются, и рожа тупеет, когда халат спадает на пол. Всё это Арсений и так видит каждый день в офисе и на съёмках. Но есть нюанс.  — Теперь ты.  — А? А, щас, — быстро освобождается от трусов, пялясь на эту божественную наготу, которую прятали от него столько недель. Трусы улетели в неизвестном направлении, а их место приземления — проблема утреннего Антона.  — Ух ты блин. Побрился, — Арсений улыбнулся. — Необязательно было, Шаст. Мне и так всё нравится. — Ага, конечно. Обплюёшься потом весь, я тя знаю. — Тебе не кажется, что мы слишком много болтаем? Я надеялся, что меня грубо схватят и трахнут прямо в коридоре, без всякого душа и даже не раздева… Ох! — Антон так и делает сейчас, правда, с опозданием, он резко валит Арсения на спину, уложив его ноги себе на плечи. — Какой зверюга! — Арсений смеётся и пальцем ноги щекочет ему висок. — Не пиздеть, — он рокочет это прям ему в рот, глаза уже совсем тёмные, почти страшно, но Арсений знает, что маньяк из Антона никакущий. Он максимум может увезти в лес, и то, чтобы пососаться, покурить и поссать у дерева. — Ну да, ты прав, какой тут спонтанный с… э-экс! — Арсений бормочет, глядя, как Шаст облизывает пальцы, глаза его мечутся от осознания, где они сейчас окажутся, и вскрикивает для самого себя неожиданно громко. Антон еле успевает разорвать зрительный контакт и поймать крик губами, пытаясь глубоким поцелуем заглушить дискомфорт, а у самого крыша едет от того, как его пальцам тесно, их будто затягивает внутрь ещё сильнее, когда Арсений сжимается от ануса до пальцев ног, подбрасывая бёдра кверху, и стонет в рот. Пальцы его больно впиваются ногтями Антону в руки, но ему это до пизды абсолютно. Его волнует другое. — Арс, где смазка? — жаль, что приходится вытаскивать язык из его глотки, и нельзя спросить мысленно.  Арсений тяжело дышит и видно — уже не соображает. Смотрит растерянно, глаза огромные, непонимающие.  — Смазка где, спрашиваю, — Антон всхохотнул, потому что лицо у Арса сейчас смешнючее, трогательное. Нравится иногда подвергать его внезапностям, пусть прочувствует на себе, каково это. Антон так уже больше десяти лет существует.  — Я… я не знаю?  — Не пизди, у тебя внутри аж хлюпает, слышишь? — для достоверности Антон быстро двигает пальцами. — Куда дел, признавайся? Арсений краснеет и закрывает лицо ладонями от смущения. Надо же.  — На подоконнике, — мямлит он сквозь руки и, раздвинув пальцы, подглядывает, как белая шастова задница с красными следами от пяток покидает кровать и движется к окну. Кроме неё, кажется, он сейчас не видит ничего. — Ну ты, конечно, арти-и-ист, — Арсений видит сквозь окошко из пальцев, как Антон возвращается к кровати с флаконом в руке, тряся членом, и садится рядом, убирает его руки от лица, вытаскивая из укрытия. — Зря времени не терял, пока я там корячился с бритвой. Чуть яйца не порезал, между прочим. Очень хочется пошутить в стиле «оставь, это на Новый год», но тут и так не очень серьёзная атмосфера для секса. — Я тоже не умею ждать. Но жду иногда месяцами, блядь. Чё мне эта голландская дрочка…  — Штурвал, — духота, видимо, передалась Антону половым путем. — Это лучше, чем ничего. — Да, но у меня есть потребности. — Я понял, — Антон придвигает Арсения вплотную к себе и открывает тюбик. — Ты, конечно, деловой. Свою голову в тепле держишь, а мне, значит, мёрзни, — льёт холодную смазку себе на руку, растирает пальцами, согревая, прежде чем нанести себе на член. — У тебя капюшон есть… — Пиздец, Арс. Лучше помолчи.  Арсений уже даже не пытается отвечать адекватно, голова совсем перестала работать, как только его уха коснулся звук открывающейся крышки, и сейчас он просто выжидающе смотрит на Антона, широко раздвинув ноги и обхватив их под коленями. Тот обмазывает свой член, чуть поддрачивая для твердости, смотрит в глаза как-то совсем серьёзно, грубо, по-мужски. Так обычно смотрят перед тем, как дать в морду. Но у Шаста такой взгляд другое обозначает. Арсений знает, поэтому заранее начинает глубоко дышать, закусывает губу: его вот-вот порвут на части. Антон наклоняется, чтобы лизнуть скучающий член и поцеловать живот, параллельно вводя мокрые пальцы буквально на одну фалангу, обильно смазывая внутри и снаружи. Сверху дрожат и всхлипывают.  — Готов? Надеюсь, что да, потому что я уже пиздец взрываюсь, — Шаст нависает над Арсением и проводит языком по нижней губе, одной рукой упираясь в матрас возле его плеча, другой всё ещё массирует вход. Он, бедный, под ним вибрирует весь, и, кажется, вообще не в состоянии сейчас языком шевелить, если тот не находится у Антона во рту. Арсений молча кивает, возвращая ноги Шасту на плечи и кайфуя от возможности трогать ступнями его небритое лицо, задевать пальцами влажные губы, подбородок. Он точно будет ловить и кусать их, и пятки тоже, потом зализывать, щекоча своим мягким языком, и щетиной будет тереться об икры, ведя губами от щиколотки до колена. Антон всегда так делает, потому что возбужденный Арсений — одна сплошная эрогенная зона, и он ждёт прикосновений буквально везде. — Вставишь сам? — Арс мотает головой, ещё чего. — Нет? Понял. Антону нравится, когда Арсений полностью отдает ему бразды правления. Для него это доверие порой громче «я люблю тебя», сказанного в присутствии пацанов. Только сейчас глаза закатывают не они, а Арсений и он сам, когда начинает медленно входить, хватая Арса за ляжки и задыхаясь от тесноты.  — Ох, бля-я-ять, — он вводит чуть ли не по сантиметру — настолько это невыносимо, и чем глубже, тем сильнее Арс прогибается в спине, хватаясь за простынь, голову на подушку запрокидывает, и на потной шее становится видно все жилки, кадык, перекатывающийся под кожей, и даже видно, как пульсирует артерия. Арсений стонет как никогда, слишком громко для этих картонных стен, протяжно, с разной громкостью и скоростью, когда вдыхает и выдыхает, и он не затихает ни на секунду, пока Антон пытается двигаться в нём и борется с темнотой в глазах. — Блять, я не могу, погоди, — он медленно выходит, часто дышит, обнимая ногу Арсения на своем плече. — Ты стонешь пиздец, я так кончу за пять секунд.  С «порвут на части» Арсений, кажется, погорячился. Но Шасту настолько плохо, что хорошо, от издаваемых им звуков, до которых он наконец дорвался. И наконец можно не сдерживаться, но быть в одном темпе пока не получается. Антон снова толкается внутрь, стонет до хрипа, матерится и опять вытаскивает. — Шаст, пожалуйста, не мучай меня, — Арсений вцепляется ногтями в его бедра и сам насаживается глубже, скулит и хнычет, не отпуская и не позволяя отпрянуть.  — А-а-а, бля-я-ять, — Антон, по ощущениям, готов был потерять сознание от одного только вида перед собой, но они оба так долго терпели, что как будто и ничего страшного, если всё быстро закончится. — Можешь быстрее?  — Сука, да, — Шаст наклоняется и целует, ускоряя движения. Сосётся он влажно, кусается больно и душит языком, зарываясь ладонью в ещё не высохшие волосы — настолько хочется в Арсения сейчас врасти, впитать в себя его запахи, а тот с таким же рвением вжимается в него и, блядь, стонет просто ужасно.  — А-а-а, замолчи, — Антон отстраняется и закрывает его рот рукой, но Арс это воспринимает как сигнал, и уже не просто стонет, а воет и орет ему в ладонь, пока его втрахивают в матрас. Наконец-то. Арсений слышит, как кровать немного стучит о стену, его ноги сжимают красное лицо Антона, а его голову, кажется, со всей дури вжимают в подушку, не давая кричать во все горло. У Шаста на лбу проступила вена, глаза налились кровью, и он рычит что-то непонятное, вперемешку с матом. Затем замедляется, убирает руку со рта и ведёт ею вниз по мокрой от пота груди с нечастыми волосками, по животу, сминает кожу на ягодицах и, наконец, обхватывает член. То, какие при этом Арс издает звуки, полностью убивает в Антоне всё человеческое. Он в такие моменты будто перестает существовать как отдельная личность, сливаясь с ним телом и сознанием. — Попробуем одновременно? — хрипло шепчет, утыкаясь лицом куда-то в волосы над ухом. Арсений вообще не против. Его касаются везде-везде и, наконец, трахают так, как он хотел и мечтал неделями, превозмогая себя во время длительных изнуряющих съёмок. — Угу… — и рука Антона на члене движется в такт с бёдрами, пока он утыкается губами в шею. Арсений теряется в ощущениях и в звуках, очень жарко, очень громко яйца шлёпают о задницу, очень сильно Антон сжимает его всеми своими конечностями и хрипит животно ему на ухо, о чём он потом будет периодически с щекоткой в паху вспоминать, сидя за столом с пустой красной карточкой и маркером в руке. Взрослые дяденьки нихуя не написали, взрослые дяденьки мечтают разъебать кровать в следующий раз. — Не в меня, Шаст, я только помылся.  — Еба-а-ать, — Антон оперативно выходит и додрачивает оба члена одной рукой, и с разницей буквально в пару секунд они кончают Арсению на живот. Мыться всё равно придётся, но сейчас на это похуй.  — Ну что, каково это, трахаться с уебаном? — Арсений ухмыляется с красным, но спокойным лицом, как будто не его сейчас вдалбливали в кровать. — Может, ещё разок? — Блять, дай хоть отдышаться… — Я припомню тебе этот момент, когда ты ещё раз пизданёшь, что я старый. — Да ты заебёшь, не старый ты, — Антон всё ещё лежит на нём, не в силах подняться за салфетками и стаканом воды. — Но шапка и правда уебанская.