Горящие письма Распада

Тан устал держать в себе вопрос: «Вы единственный, кто может это сделать?». Единственный. И если так, если верить, что Сэт не способен умереть, в случае провала… его участь будет хуже смерти. Он будет захлебываться снова и снова. Вечность под толщей непроницаемо темной воды. Никто бы на Рофире не решился переплыть залив Хаби. Самый нестабильный и непредсказуемый залив этой планеты. Вода вообще для рофирян — как первозданный хаос. Как открытый космос. Сэт идет в открытый космос. Вот как Тан это чувствует. Тан хочет удержать его. Особенно от того, что сейчас Хаби притаился и притворяется спокойным, предостерегает Тана затишьем. Этот страх — мучительный и липкий страх поколений: он течет в крови, сидит в подкорке, он прописан в ДНК. Рофир — планета смертоносных волн: в морях и океанах не стихают штормы. В них крутятся гигантские воронки — вроде черных дыр. Тяжелые, непроницаемые волны встают, скрывая горизонт. Цунами, набирая густоту и высоту, проглатывают берега. Хаби, даже спокойный, демон — в полудреме. Полный секретов и холодной ярости. Молчит. Он так глубок, так темен в своей страшной глубине, словно его тело не вода — чернила. Сэт — как Хаби. Он ждет, когда зайдут два солнца. Вокруг — красный песок, и Хаби вдали плещется у бока города-дамбы, будто приласканный хищник. Сэт смотрит, не мигая, на этот город — Неосадный. Нихарт. Смотрит, как тот, кого обуревает — жажда. Великий город-дамба для него — не больше, чем преграда. Ничтожное препятствие. За Неосадным его цель. Цель, скрытая горами… Пять лет он шел по трупам, пять лет он вел по трупам — к ней. Теперь он тихо говорит: — Иногда мне снится… Я прохожу Нихарт насквозь — по колено в крови, иду за эти скалы, пересекаю пустыню… и там ничего нет. Как везде: песок и пепел. И тогда я понимаю, что надежды тоже нет, и всё, что остается, — убить Рофир. Как живого человека. Убить. Так он это произносит. За все пять лет он никогда не выражал сомнений. В том, что придется уничтожить их планету. Теперь он то ли прощается с Таном своей откровенностью, то ли просто открывает что-то. Дверь. В темную комнату без стен. В себя. И Тан наконец перестает задаваться очевидным вопросом. Наконец он признает, смиряется: Сэт — единственный, кто может это сделать. Пойти ради этого ко дну, если придется. Переплыть Хаби. Сравнять с землей легендарный Неосадный город. А затем уничтожить всё, что они оба любят. Уничтожить всё, что любят все, кого они знают. Все, кто служит им, и все, кому служат они. Сэт — капитан на планете, где не строят суда. Он капитан армады, которая тонет уже сотни лет, прикованный к штурвалу. — Если это всё, что остается, — говорит Тан, — мы пойдем за вами до конца. Сэт опускает голову, кивает. И Тан слышит насмешку в его голосе — бесстрастном: — Я знаю. И Тан тоже знает, что их цель слишком близка и потому слишком невыносима. Не так страшно уничтожить мир, как понять, что годы кровопролитий и лишений обернулись — этим. Но они знали и так. Просто теперь смогли по-настоящему ощутить. — А если существует?.. — спрашивает Тан. Сэт оборачивается, уставившись сквозь защитные очки глазами — неподвижными и голубыми. Он когда-то дал Тану обещание. Что спасет умирающий мир, если святой город за Нихартом, если рай на разоренной земле существует. Он дал обещание, в которое не верил. Обещание, которое вряд ли бы когда-то реализовал. Потому что город за Нихартом — миф. Теперь он спрашивает Тана почти мягко: — Это не хуже? Надежда? Он проходит мимо так, словно проходит сквозь… Не позволяет быть с собой, не делит — это бремя. Его бремя. Решение, которое он принял много лет назад. Лишь тот, кто не способен умереть, осознает: есть пути многим страшней, чем смерть. И если у Рофира есть надежда, его путь — такой.