Малая

Дата выписки Веринеи появилась не торжественно — строчкой в отчёте. «Рассматриваем перевод домой при сохранении поведенческой динамики. Подготовка — 48 часов.» Я перечитала три раза. — Это не сон? — спросила я Мишу. — Нет. — Это не «возможно»? — Это «готовимся». Я села. Руки задрожали. — Мы будем втроём. — Мы уже втроём. — Физически. — Да. Подготовка в этот раз была другой. Без паники. Без борьбы с системой. С уважением. Мы уже знали, как держать. Как слушать. Как не спешить. — Вы очень выросли, — сказала медсестра. — Нас вырастили, — ответила я. — Вы дорастили себя сами.

***

Последняя ночь перед выпиской прошла странно. Селестиа и Мерлиа спали беспокойно — синхронно просыпались, будто чувствовали перемену поля. — Они знают, — сказала ма. — Что состав меняется, — сказал Миша. — Что стая собирается, — сказала я.

***

Утром я поехала в отделение одна. — Я быстро, — сказала я Мише. — Оформление, инструкции, и назад. — Я подъеду позже — привезу автолюльку и документы. — Хорошо. Мы поцеловались коротко — рабоче — и я уехала. Нея была спокойна. Не просто стабильна — спокойна изнутри. — Готова к большому переезду? — прошептала я. Её взгляд пришёл сразу. Узнавание. Я больше не сомневалась. — Она строит устойчивую привязанность, — сказала врач. — Это огромный ресурс. — Она нас держит, — ответила я. Документы заняли время. Инструктаж занял больше. Когда я вышла в коридор — телефон был в пропущенных. Миша — 4 раза. Ма — 2. Сердце сжалось. Я перезвонила. Ма ответила сразу — и по дыханию я поняла. Что-то не так. — Марин… спокойно. Сначала вдохни. — Говори. — У Тии был эпизод. Мир сузился. — Какой эпизод? — Краткая остановка дыхания во сне. Миша уже с ней. Скорая едет. Она сейчас дышит. Я прислонилась к стене. — Она дышит? — Да. — Ты уверена? — Да. — Я еду. Дорога обратно стерлась. Я не помню ни одного светофора. Только мысль: не сейчас только не сейчас мы почти дошли Дома — врачи. Аппарат. Кислород. Спокойные голоса. Это было хорошим знаком — паники не было. Миша стоял рядом — бледный, собранный, держащий Тию. — Поймали быстро, — сказал врач. — Апноэ недоношенных. Короткое. Купировалось. Но наблюдение нужно усилить. — Госпитализация? — спросил Миша. — Пока нет. Монитор домой — да. Я подошла — ноги ватные. — Можно мне? Он передал её — осторожно. Она была тёплая. Живая. Настоящая. Я уткнулась лбом: — Я здесь. Я здесь. Я здесь. И вот тогда удар случился. Не медицинский. Человеческий. Миша вдруг сел на пол — прямо там — и закрыл лицо рукой. Я никогда не видела его таким. Никогда. Не врач. Не опора. Не контроль. Отец, который испугался до предела. — Я на секунду вышел за водой, — сказал он глухо. — На минуту. И именно в эту минуту… Вина в голосе была как трещина в стекле. — Нет, — сказала я сразу. — Если бы я был рядом — раньше заметил бы. — Ты и заметил. — Но не сразу. — Сразу достаточно, — жёстко сказала я. Он покачал головой: — Я должен быть идеальным. — Нет. Я опустилась перед ним: — Ты должен быть живым. — Я врач — я должен… — Ты отец. Он поднял глаза — сломанные. — Я боюсь их потерять, — сказал он. Вот она. Точка. Правда без брони. Я прижала его лбом к своему: — Я тоже. — Я не железный. — Я знаю. — Я устал быть сильным. — Тогда будь настоящим. Он заплакал — тихо — впервые за всё время. И это не разрушило его. Это соединило нас сильнее, чем любая стойкость. Через час всё стабилизировалось. Монитор подключён. Инструкции получены. Риск понятен. План есть. — А выписка Неи? — спросил Миша. Я посмотрела на него. — Сегодня. — Сегодня? — Да. Он медленно кивнул: — Тогда приводим дом в полный состав. Когда я внесла Нею в детскую — в комнате было особое напряжение тишины. Две сестры спали. Третья — приехала. Я положила её в кроватку — ту самую. Не пустую больше. — Все дома, — прошептала ма за спиной. Ночью мы сидели вдвоём на полу между тремя кроватками. Без света. Только дыхания. — Это и есть счастье? — тихо спросил Миша. — Нет. — Нет? — Это — настоящее. — Лучше счастья. — Да. Я взяла его руку — положила себе на грудь. — Кожа к коже, — прошептала я. Он улыбнулся: — Мы вернулись. — Мы дошли. — Мы продолжаем. Три дыхания рядом. Одно — в нас двоих. И мир — не идеальный, не безопасный, не гарантированный — но живой. И удержанный любовью.