Обещание луны и солнца

Из окон в гостиную льётся яркий полуденный свет. Тюль на окнах колышется, отбрасывая на прогретый пол кружевные тени. Тяжёлые шторы сдвинуты в стороны. Малахитовые, они гармонично дополняют убранство гостиной, и аль-Хайтам в который раз думает о том, насколько уютнее стало в доме после того, как Кавех вернулся, даже если он никогда не скажет этого открыто: это не их с Кавехом тип отношений, и тот никогда не поверит в искренность его слов. «Идиот», - тут же мелькает в голове, пока взгляд бесцельно блуждает по строкам на странице позабытой книги в руках. Получается не ядовито, не устало и не с уколом. Получается с нежной снисходительностью, со смиренным терпением. Потому что это то, что на самом деле чувствует аль-Хайтам, когда думает о Кавехе, когда видит его и даже говорит с ним, пусть с языка и срываются тяжёлые слова, что часто ранят их обоих. Подняв взгляд от книги, аль-Хайтам в который раз находит глазами сидящего за столом напротив Кавеха. Тот полный беспорядок: и сам по себе, и вокруг себя. Инструменты, бумаги, образцы материалов и каких-то тканей, палитры цветов: всё валяется вокруг пёстрым хаосом, и посреди этого хаоса сам Кавех: растрёпанный, невыспавшийся, откровенно усталый. Красивый. Вопреки распространённому мнению, аль-Хайтам умеет чувствовать и умеет наслаждаться прекрасным. Да, он закрытый человек, самодостаточный одиночка, что находит покой и комфорт в тишине и уединении, но это не значит, что ему чуждо социальное и чуждо прекрасное, даже если на его полках нет романов и нет исторических справок по архитектуре и многому другому, что Кавех и ему подобные называют «культурой». Аль-Хайтам узнаёт красоту, когда видит её, и в настоящий момент он смотрит на самое прекрасное, что только есть на земле: на Кавеха. «Понимаешь ли ты, насколько красив?» - в который раз мысленно спрашивает у него аль-Хайтам. И речь не только о красоте внешней, хотя, безусловно, Кавех самый красивый альфа из всех, которых аль-Хайтам только встречал. Если бы аль-Хайтам умел быть поэтичным, он сравнил бы Кавеха с ярким солнцем, потому что Кавех весь - золото. Его длинные волосы, похожие на прозрачный мёд, на янтарь, на тончайший шёлк из золотых нитей; едва заметные и редко выглядывающие, но существующие веснушки, будто золотая пыль на переносице; он весь яркий из-за одежды, и многие говорят, что альфе не подобает быть столь «пёстрым», но аль-Хайтам видит больше, чем яркие цвета и лёгкие ткани. Он видит широкие плечи, видит сильные запястья, видит стойкость, которой пронизан Кавех; видит пылающий внутри яркий огонь и видит, чувствует окружающий альфу жар, переполняющий его, питающийся от биения золотого сердца. Кавех как белоснежная колонна с резными узорами в пустыне: одинокая, гордая, непреклонная; прекрасная и единственная в своём роде; завораживающая. Но это о внешнем. Красота Кавеха идёт изнутри. Будь он красив, но жесток, его красота была бы холодной, искусственной, безликой и нисколько не стоящей внимания; по крайней мере, внимания аль-Хайтама. Но у Кавеха и в самом деле золотое сердце. Он такой добрый, такой отзывчивый, понимающий, сочувствующий. У него самый яркий моральный компас во всём Сумеру, если не дальше, и настолько же, насколько аль-Хайтам находит это ужасным, по многим причинам, это так же то, что делает Кавеха Кавехом, и если бы аль-Хайтам имел возможность что-то изменить в нём, он бы не стал, потому что своим вмешательством безвозвратно уничтожил бы нечто бесценное. - У меня чернила на лице? Почему ты смотришь? Сморгнув, аль-Хайтам понимает, что привлёк к себе внимание, но вместо того, чтобы с безразличным видом уткнуться обратно в книгу, продолжает смотреть. Что у Кавеха на лице? Если говорить о банальном, красота. Если углубиться, что ж... У Кавеха на лице усталость и недосып, отражающиеся мешками под глазами, тёмными кругами и морщинами между постоянно чуть нахмуренных бровей. У него шелушится кожа на скулах, лбу и носу, потому что накануне он провёл долгое время в жаркой пустыне. Его чёлка засалена от того, как часто Кавех зачёсывал её пальцами или теребил в глубоких раздумьях. Сами волосы похожи на воронье гнездо: без надобности покидать дом Кавех не заботится о заколках и шпильках, и его волосы рассыпались по его плечам, вызывая у аль-Хайтама зуд в пальцах от желания зарыться в них, чтобы почувствовать их мягкость и шелковистую прохладу. Но при всём при этом на лице Кавеха также сияние горящей в нём решимости довести свой новый проект до конца, даже если он устал бороться с упавшим ему на голову вызовом, который изначально был принят с радостью и энтузиазмом. - Хочу чая. Иди приготовь. - Почему я должен?! - Потому что у тебя получается лучше. - Это похвала? От тебя? - Это простая констатация факта. Очевидно, каждый человек в чём-то лучше, чем другие, потому что помимо обучения на это влияет фактор наследственности и... - О, замолчи! Я не собираюсь выслушивать всю эту научную лабуду! - Я хочу зелёный. Не забудь про температуру воды и время выдержки. Если он не будет хорош, я не буду пить. - Если я сделаю его, и ты его не выпьешь, я вылью его тебе за шиворот! - Я бы хотел посмотреть, как ты попробуешь. Кавех исчезает на кухне с громким топотом и ворчанием. Аль-Хайтам позволяет себе едва заметную улыбку; и тут же хмурится и тяжело вздыхает, потому что... Что ж, вот он - камень преткновения. Сумеру переполнен слухами об их с Кавехом отношениях. Они знакомы со времён учёбы. Они известны своими склоками и ссорами. Они живут в одном доме. Они альфа и омега. Они не пара. Хочет ли аль-Хайтам обратного? Это достаточно сложный вопрос. С одной стороны, он привык быть честным с собой и знает наверняка: быть парой Кавеха было бы для него истинным счастьем, которого он не испытывал очень, очень давно. С другой стороны, их с Кавехом характеры кардинально разные и с трудом совместимые. - Но всё равно совместимые, - обронил однажды Сайно. - Будь иначе, вы бы не ужились в одном доме. Это тоже правда, но аль-Хайтам привык думать не только о себе, пусть многие и считают иначе. Отношения будут не только о нём. Отношения будут и о Кавехе. Аль-Хайтам закрытый человек, и свои эмоции и чувства он не привык выражать открыто. Его забота часто жестока и болезненна, потому что он привык говорить правду и не видит смысла приукрашивать что-либо, ведь это абсолютно бессмысленно, а ещё правда всё равно всегда выплывает наружу; если не была известна всем закрывающим глаза вокруг изначально. Если же его забота пытается нести в себе мягкость, это всегда настолько непонятно всем окружающим, что аль-Хайтам редко пытается быть хоть сколько-то очевидным. Например, как эта просьба о чае. Кавех наверняка считает его ленивым и думает, что аль-Хайтам его эксплуатирует, но правда в том, что аль-Хайтам просто заметил, как мысли Кавеха начали бегать кругами - по его позе, по подёргиванию мизинца на правой руке, по ритму дыхания - что никогда не приводит ни к чему хорошему, и поэтому решил его отвлечь. Перебранка, смена обстановки, даже если это всего лишь другая комната, другое занятие, на котором Кавеху немного, но придётся сконцентрироваться - как минимум из-за соблюдения температуры воды - возможность отвлечься хотя бы на несколько минут: это снимет часть напряжения, позволит встряхнуться, сделать пару отрезвляющих вздохов и взяться за дело с новыми силами и, возможно, новым взглядом на возникшую проблему. Вот только что из этого увидел Кавех? Что из подобных вещей он видит или хотя бы замечает мимоходом? Ничего. Он всегда реагирует раздражением на всю заботу аль-Хайтама и вовсе не со зла. Он просто не понимает, а аль-Хайтам не собирается пояснять и объяснять, потому что это ни к чему не приведёт. Просто есть люди, которые всё понимают без слов, а есть люди, которым нужны слова и - часто - какие-то слащавые действия вроде объятий, прикосновений тут и там, сидения на коленях и прочих вещей. Если аль-Хайтам внезапно подойдёт и сядет к Кавеху на колени, тот сначала оглушит его воплем удивления и шока, а после заработает аневризму в попытках понять, что происходит. Это будет странно и неловко, а аль-Хайтам не из тех людей, что любят странное и неловкое. - Вот твой чай. И только попробуй не выпить. Чай замечательный, как и всё, что делает Кавех, но аль-Хайтам всё равно вдыхает аромат и делает первый глоток с исключительно придирчивым видом: плечи Кавеха всё ещё каменные, а уголки губ склонены вниз. Разумеется, Кавех тут же начинает ворчать. Разумеется, аль-Хайтам не остаётся в долгу, и ещё минут десять, если не больше, они препираются, пока Кавех не вскидывает руки в знак поражения, потому что аль-Хайтам якобы безнадёжен, и не возвращается к проекту. И, как часто и бывает с предположениями аль-Хайтама, передышка действительно помогла, ведь Кавех почти сразу вспыхивает взглядом и начинает что-то сосредоточенно строчить в одном из свитков, после чего издаёт ликующий возглас. Аль-Хайтам не может сдержать улыбку. Кавех замечает это и тут же тычет в его сторону пальцем. - Ага! - восклицает. - Я знал, что заварил этот чай идеально, и ты придрался просто так! Тебе понравилось, признай! - Идиот, - почти ласково роняет аль-Хайтам, прежде чем вернуть внимание книге. Кавех отвечает несколькими оскорблениями и вновь зарывается в свитки. Аль-Хайтам катает на языке вкус чая и послевкусие нежности в озвученном «идиот», прежде чем вновь обратить взор на растрёпанную золотую макушку. Это правда, что они с Кавехом кажутся - и есть - несовместимыми. Это правда, что они всегда грызутся как кошка с собакой. Но правда также в том, что аль-Хайтам не хочет потерять Кавеха, не снова. Их ссора в юности - не то, что ему нравится вспоминать, но лишь по той причине, что он начинает чувствовать вину за то, что не чувствует вины за те свои слова. Он сказал правду, когда высказал своё мнение о планах Кавеха на «великое будущее», об искусстве и его пользе, а также реальности воплощения всех планируемых Кавехом перемен в Сумеру и далеко за его пределами. Конечно, тогда не шло речи о заговорах, искусственных Архонтах и многом другом, но так ли изменилось настоящее в сравнении с прошлым? Будучи временным исполняющим обязанности мудреца, аль-Хайтам прекрасно знает: подвижки есть, но они слабые, и потребуются годы, чтобы жизнь общества, как и его взгляды, перестроилась. Чтобы сформировалось новое отношение, которое будет благосклонно к тем или иным новым сферам, нужны выросшие на новом воспитании поколения. Это не произойдёт по щелчку пальцев. Будь так, жить было бы куда проще. Или же сложнее. Как знать, возможно, подобное просто повергло бы всё вокруг в бесконтрольный хаос. Да что уж там. Взять даже существующие стереотипы об альфах и омегах, которые считаются первобытными, но до сих пор живут в обществе. Омега должен быть определённого внешнего вида и с определёнными увлечениями, как и альфа. Омега - это дом, хозяйство, потомство и воспитание. Альфа - это обеспечение, защита и, по сути, всё, потому что «защита» включает территорию, свою пару, своих детей, свой дом, а это уже немало. И пусть последние поколения идут против этих правил, есть древние фамилии и есть отдельные семьи, и есть жители пустыни, которые следуют этим правилам и косо смотрят на тех, кто идёт против них, и аль-Хайтам знает, что, несмотря на все свои творческие порывы и бунт, Кавех мысленно борется с тем, что не является образцовым альфой из старых канонов и книг. Сам аль-Хайтам тоже не типичный омега старых правил, но его это не волнует. Да, он не похож на изнеженных мужчин-омег, которые все такие из себя покладистые, мягкие, тихие и послушные. Он воин, боец и тоже защитник. У него есть оружие и мышцы, есть развитое мышление и своё мнение, есть высокая должность, есть горы ответственности на плечах - от которой он не может сбежать уже как скоро год, и у него начинает складываться ощущение, что журавлики оригами, которые иногда вылетают из окна определённого кабинета академии, вылетают из этого окна именно в день подачи его заявлений об уходе не просто так - и есть обязанности, которые обычно предназначены для альф. И что? Какая разница, что говорят люди, если аль-Хайтама всё это устраивает? Кавех не такой. Кавех ненавидит свои долги. Кавех ненавидит, что у него нет своего дома. Кавех ненавидит ситуации, в которых омеги интересуются им, потому что их ведёт его слава, его имя, его потенциальное блестящее будущее, и они верят, что станут при нём избалованными содержанцами, но правда в том, что Кавех - альфа, у него ничего нет, и это не просто (не)красивые слова. «Идиот», - не в первый и далеко не в последний раз думает аль-Хайтам, мимолётно скривив губы и одарив работающего Кавеха раздражённым взглядом. - «И они все тоже идиоты». Потому что Кавех есть сам по себе и этого уже достаточно. Да, у него нет своего дома, но почему? Из-за его гордости и вспыльчивого характера, ведь дом аль-Хайтама изначально дом для них двоих. Да, у Кавеха весьма плачевное финансовое состояние, но если что аль-Хайтам и понял за время знакомства с ним, так это то, что Кавех - истинный лев по своей природе под стать талисману своего Даршана, а львы и не являются охотниками. Да, они иногда участвуют в охоте, чтобы помочь, но в основном охотятся львицы, и аль-Хайтам не видит ничего зазорного в том, чтобы стать для Кавеха такой львицей, лишь бы тот продолжал гореть и пылать. Потому что это то, что Кавех есть. Он не логика, не рациональность, не планирование и не обдумывание запасных планов и обходных путей. Он идёт напролом, падает, ошибается, ранит себя, но не отступает, а поднимается с ладоней, с живота, с коленей и вновь продолжает путь. Он не тот, кто способен полноценно заботиться о ком-то. Это о нём нужно заботиться, и пусть аль-Хайтам не его пара и не его омега, он готов это делать, потому что Кавех дорог ему. Любовь - понятие весьма размытое и устаревшее, как на взгляд аль-Хайтама. Люди любят всё подряд. Это слово давно обесценилось, растеряло свой сакральный смысл. Но если бы аль-Хайтаму пришлось создавать это понятие с нуля, он бы вложил в него свою заботу, какой бы она ни была, и своё внимание, каким бы оно ни было. Он бы вложил в это слово укрывание Кавеха пледом и перенос его в постель, и помощь с его полученными в пустыне ранами и ожогами, и оплату его долгов и удовольствий. Он бы вложил в это слово свою жестокую правду и все свои «отказано» в ответ на запросы о финансировании, потому что Кавех горит идеей и никогда не понимает, не видит границ, грядущих трудностей и проблем. Глупый, глупый Кавех, пылающее солнце и золотое сердце, он растрачивает себя, часто ничего не получая взамен, и если бы аль-Хайтам мог, он бы скопировал чайник Путешественника и запер в нём Кавеха, набив бесконечные лабиринты домов внутри самыми кошмарными украшениями и предметами, чтобы тому было чем заняться и за что поминать его бранным словом. Вот только ещё лучше аль-Хайтам знает, что, даже будь у него такая возможность, он бы не стал этого делать. Потому что Кавех - солнце, а солнце не принадлежит одному. Оно светит для всех. «Ты ужасен», - думает аль-Хайтам, блуждая взглядом по сухим потрескавшимся губам и по скребущим шелушащуюся скулу ногтями испачканным в чернилах пальцам. - «Твоё мировоззрение сущий кошмар. Это всё воздушные замки, которые рухнут тебе на голову вполне реальными тяжёлыми балками и перекрытиями; уже рушатся. Ты так часто ранишься, открывая свою душу нараспашку, чтобы получить в ответ от своих заказчиков ничего, потому что слишком смело, слишком дерзко, слишком «слишком». Это гасит твоё пламя, тушит твой энтузиазм, и мне больно видеть это. Но больше, чем это, я ненавижу то, что не могу до тебя достучаться. Я знаю, что не изменю тебя, и знаю, что никогда не смогу понять тебя до конца, но я сказал эти слова тогда и повторяю все эти слова сейчас не для того, чтобы задеть тебя или принизить твои таланты и умения; не потому, что у меня нет веры в тебя. А потому, что в отличие от тебя, я вижу мир таким, каков он есть, и этот мир жесток и беспощаден к тем, кто пытается его изменить. Я просто хотел, чтобы ты задумался об этом. Я до сих пор хочу, чтобы ты хоть раз задумался об этом, и поэтому говорю тебе все эти злые и жестокие в твоих глазах слова. Потому что я хочу, чтобы ты знал, что будешь падать. Потому что я хочу, чтобы ты понял, что падений будет куда больше, чем взлётов. Потому что я хочу, чтобы ты подготовился к этой боли. И тогда она не будет каждый раз захлёстывать тебя волной цунами, из-за чего мне придётся забирать тебя пьяного до нестояния на ногах из таверны. И тогда утром ты не будешь ненавидеть себя, как всегда делаешь, как будто это ты и только ты виноват, как будто это ты и только ты недостаточно хорош. Правда в том, что ты ужасен, кошмарен, совершенно несносен, и я так часто хочу втряхнуть в тебя здравый смысл, хоть немного, но даже так ты самое лучшее, что есть в моей жизни, что есть в жизнях других людей. Даже такой ты слишком хорош для них всех. Даже такой ты слишком хорош для меня». - Нет, серьёзно. Что не так? Сморгнув, аль-Хайтам понимает, что вновь засмотрелся на блеск золота чужих волос, пока предавался мыслям, что наполняли его голову сотни раз и наполнят ещё столько же. За это время Кавех успел привести свой беспорядок в относительный порядок и теперь бездельничает на полу, откинувшись спиной на подножие кресла и изучая его пристальным взглядом. Глаза цвета рубинового заката - аль-Хайтам хотел бы, чтобы их взгляд всегда был обращён на него и только на него. Даже если он недостоин Кавеха, он всё ещё достойнее всех этих легкомысленных омег, при флирте которых с Кавехом внутри него каждый раз рождается желание использовать своё служебное положение и сослать их в глубины пустыни. В конце концов, если подойти к этому ответственно и со всем вниманием, даже Сайно не сможет подкопаться. - Аль-Хайтам? Эй, что происходит? Ты хорошо себя чувствуешь? Теперь Кавех выглядит взволнованным. Это приятно - быть объектом его беспокойства. Но на деле аль-Хайтам чувствует себя великолепно по одной простой причине: у него предтечка, а у Кавеха в ближайшие дни не предвидится никакой работы, что означает, что они будут заперты в одном пространстве, и из-за этого внутренний омега аль-Хайтама громко урчит и мнёт лапами. Находиться в самый уязвимый период рядом с тем, кого мысленно называешь своим альфой, непомерно приятно. Аль-Хайтам знает, что у многих омег течки являются сущим кошмаром из-за болей, повышения либидо или же активной выработки смазочного секрета, из-за чего возникает серьёзная угроза обезвоживания, но ему повезло, и он не из таких омег. Однако в периоды течки он испытывает повышенную необходимость в комфорте, а его комфорт - это тишина, безделье и наличие под боком Кавеха. Да, последний пункт не сочетается с первым, однако Кавех под боком означает спокойствие за его физическое и психологическое состояние, а это единственный серьёзный повод для беспокойства в жизни аль-Хайтама, поэтому лучше, когда Кавех в такие периоды рядом. «Ну, и его запах», - чуть рассеянно соглашается аль-Хайтам со встрепенувшейся глубоко внутри омежьей природой. Запах Кавеха нечто особенное, как и он сам. Это горячий песок пустыни, и пергамент, и чернила, и соль и мускус пота, и флёр его средств для умывания, и его дендро-элемент: ноты тёплого дерева с крошечными почками, аромат которых сладковатый и свежий, неуловимый, но существующий, как недостижимые идеалы Кавеха в его ориентировании на мир. Но больше всего Кавех пахнет теплом, будь то тёплый камень, дерево, обивка дивана, шерсть пледа, песок, мраморные плиты под ногами. Вырабатывающийся организмами альф и омег феромон активирует при его вдыхании сложный процесс цепных реакций, завязанных на обонянии и нервной системе, на общем восприятии своей пары, и поэтому аль-Хайтам нисколько не удивлён всем этим обилием. Это то, что есть для него Кавех, даже если они не пара: тепло, дом и уют. - Что-то и в самом деле может произойти в ближайшее время, - хмуро роняет он в противовес тому теплу, что наполняет его грудь, когда он вдыхает чуть усилившийся из-за эмоций запах Кавеха и представляет грядущие четыре или пять дней течки, во время которой он будет постоянно дома, валяясь то в своей комнате на кровати, то в гостиной на диване, предаваясь сладкой ленной дрёме, пока Кавех будет суетиться вокруг него, будто он при смерти из-за увеличившейся выработки феромонов и едва ли повысившегося процента выработки смазочного секрета. Вокруг будет запах Кавеха, и он будет прикасаться, чтобы проверить температуру или встряхнуть за плечо, чтобы разбудить, и его внимание будет безраздельно принадлежать аль-Хайтаму и никому другому; никакому другому омеге. Что за чудесные дни? - Ходят слухи, что на окраине пустыни опять начали собираться пустынные лисы. Совпадение с твоей работой? Не думаю. - Я больше не подкармливал их! - восклицает Кавех, скрещивая руки на груди и вздёргивая подбородок. - Что бы вы все ни думали, у меня присутствует рациональное мышление. После лекции от Тигнари я больше этого не делал! Что за ужасный лжец. Просто кошмарный. - Конечно, - нейтрально отвечает аль-Хайтам; чуть щурится, чтобы придать своим последующим слова вес. - Ведь было бы просто ужасно, если бы пустынные лисы начали собираться в большие стаи и пробираться в лагеря несчастных путешественников, чтобы стащить их еду. Особенно если это происходит вдали от жилых мест. Несмотря на миловидную внешность, это дикие животные, хищники. Они могут быть переносчиками самых разных болезней. Они могут также напасть, если не посчитают жертву способной защитить себя. Например, на маленького ребёнка. Маленький ребёнок также может заинтересоваться ими и убежать из палатки посреди ночи, и повезёт, если поутру его родители смогут его найти. Это не говоря уже о том, что помимо еды эти лисы могут повредить бутылки и фляги с водой, и тогда путники окажутся не только без еды, но и без возможности утолить жажду посреди пустыни. Было бы ужасно, если бы с кем-нибудь что-нибудь случилось лишь из-за того, что некий Свет Кхашеварата не способен отказать жалобному скулежу и бусинам-глазам, не так ли?  Кавех отвечает что-то невнятное, опуская взгляд в пол. Его щёки горят от стыда за свою слабость. Аль-Хайтам едва ли может понять его в этом вопросе, потому что пустынные лисы и в самом деле хищники, и в природе также не просто так существует естественный отбор, если речь заходит об отсутствии добычи, старости или слабости отдельных членов стаи, но он уже давно смирился с тем, что есть лишь мизерное количество вещей и взглядов, в котором они с сердобольным Кавехом могут сойтись. Поэтому вместо того, чтобы развить эту тему, он протягивает в его сторону пустую чашку. - Ещё чая. - Эй! Ты дочитал, не так ли? Ты мог бы сам сходить и налить. - Не могу. У меня предтечка, и я уже чувствую слабость. От движений всё вокруг начинает плавать. Разумеется, я мог бы проигнорировать всё это и сам налить себе чай, но зачем проходить через неприятные моменты, когда ты прямо здесь и ничего не делаешь? О. О. Это и в самом деле бесценно: как Кавех тут же начинает суетиться, проигнорировав все подколки. Его щёки теперь красные не от стыда, а от смущения. Почему он так смущается простой физиологической вещи, аль-Хайтам понятия не имеет, но, несмотря на свои заморочки с природой и старыми правилами, Кавех тоже не типичный альфа, как и он сам не типичный омега, так что он не собирается копаться в этой теме. Вместо этого аль-Хайтам предпочитает сосредоточиться на том, как Кавех начинает поправлять его подушки, будто он беременный омега на последних месяцах, и как приносит откуда-то плед, будто аль-Хайтам хоть раз спал под ним днём, когда и без того достаточно тепла, и уносится за чаем с такой скоростью, будто аль-Хайтам умрёт, если не сделает глоток прямо сейчас, а лучше пять минут назад. И всё это вместе с усилившимся запахом, из-за которого аль-Хайтам почти физически чувствует, как расслабляются его нервные клетки по всему телу. - Вот! - почти кричит Кавех, когда возвращается с кружкой чая. - Я немного подогрел его, так что может быть терпко, но... - Всё в порядке, - обрывает аль-Хайтам его заполошную речь, забирая чашку; и продолжает, потому что он не выше того, чтобы манипулировать чужими инстинктами в свою пользу. - Я люблю твой чай. Твою готовку тоже. И ты знаешь, что мне нравится, когда ты дома, пока у меня течка: ты постоянно влипаешь в неприятности, так что это творит чудеса с моими нервами. А ещё я хочу плед с твоей кровати. - Ты ненавидишь этот плед, - мямлит Кавех, заламывая пальцы и бегая взглядом. Архонты и Боги, он такой красный, что румянец сполз на не скрытую воротом свободной рубашки шею. Аль-Хайтам прячет за краем чашки довольную улыбку. Пусть Кавех и не верит в его искренность и добрые помыслы из-за того, что слова аль-Хайтама часто режут его без ножа болезненной прямотой и жестокой правдой, он всё ещё альфа. Более того, он альфа, который долгое время живёт под одной крышей с омегой, а уж чем альфы, несмотря на разный темперамент, одинаковы, так это собственничеством. Кавех может не считать их парой, потому что они нет, и может сопротивляться своим инстинктам или даже игнорировать их, но это выше всего остального, выше понимания, контроля и разума. Как его омега считает Кавеха своим, так и альфа Кавеха считает своим аль-Хайтама. - Он способен вызвать кровотечение из глаз своим раскрасом, - вполне искренне кривится аль-Хайтам, - но он пахнет тобой, насквозь, и я хочу его. Кавех не краснеет сильнее, потому что больше некуда, но звук, который он издаёт, настолько забавен, что аль-Хайтам почти смеётся. Это и в самом деле интересно и забавно - играться с чужой природой. Альфа Кавеха наверняка в восторге: омега, которого он считает своим, попросил вещь с его запахом для своей течки, для своего комфорта. Это знак доверия со стороны омеги и очевидный знак симпатии. Это помимо того, что аль-Хайтам делает это не в первый раз, и альфа Кавеха наверняка считает, что они без пяти минут женаты. Но чтобы Кавех и поверил в его симпатию? Ни за что. Он просто спишет всё это на инстинкты, как делал не раз, а после будет дразнить аль-Хайтама за то, что тот был с ним милым и «вот бы ты был таким почаще». Аль-Хайтам обычно уточняет, хочет ли Кавех, чтобы у него постоянно была течка, и он кутался в его вещи и запах и не выпускал его из дома, чтобы были только они вдвоём, и Кавех сбегает с поля боя так быстро, будто за ним гонится стая риф-гончих, а он посреди пустыни в одной пижамной сорочке и без оружия и укрытия за спиной. - Не удивлюсь, если однажды ты окажешься в такой ситуации, - едва слышно роняет себе под нос аль-Хайтам, со вздохом убирая книгу и сосредотачиваясь на чае. Но настроение его нисколько не портится при этой мысли, и даже не следует всплеска привычного глубокого раздражения, которое скоро станет перманентной реакцией на неподготовленность Кавеха к жизни. Настолько же, насколько аль-Хайтам привык к такого рода ситуациям, настолько же он уверен, что в этой конкретной ситуации сумеет и успеет оказаться рядом. Альфы - воины и защитники, да? Что ж, порой омегам и в самом деле лучше всё держать в своих руках.

---

Кавех не может перестать смотреть. Он знает, что пялиться на спящих отдаёт откровенной жутью, но ничего не может с собой поделать. Аль-Хайтам всегда выглядит так, что не смотреть на него кажется преступлением, но когда он мирно спит, полностью расслабленный в комфорте собственного дома, это совершенно другой уровень. Кавех старается не очень много думать о том, что перед этим аль-Хайтам в очередной раз попросил его провести с ним течку, чтобы не усугублять свои чувства и привязанность, однако всё это просто смешно, и его попытки настолько же тщетны, насколько тщетны попытки увязшего по шею человека выбраться из зыбучих песков. Их отношения с аль-Хайтамом за неимением лучшего слова сложные, однако даже это слово не передаёт всей глубины того, что между ними происходит. Кавех знает о заинтересованности аль-Хайтама в нём, о его привязанности - он не дурак. Аль-Хайтам не тот, кто будет терпеть рядом с собой кого-то, кто ему неприятен. Аль-Хайтам не тот омега, который нуждается в какой-либо помощи в течку: она лишь делает его вялым и ленивым, более склонным к дневной дрёме, но и только. Его попытки разыгрывать слабость весьма хороши, но Кавех прекрасно помнит, каким собранным и раздражённым аль-Хайтам был в прошлый раз, когда к ним по делам заглянул Сайно. Это было о каких-то внутренних приказах и срочности, но стоило только разобраться с вопросом, как аль-Хайтам потребовал, чтобы Сайно немедленно ушёл, потому что его запах раздражает, и аль-Хайтам почти готов вцепиться ему в глотку. У омег не бывает такого резкого переключения состояния. Если они слабые, то они слабые, и все их эмоции выражаются запахом через всплеск феромонов. Аль-Хайтам прокололся и даже этого не заметил, и внутренний альфа Кавеха растаял от того, что признанный им своим омега идёт на такие ухищрения, чтобы удержать его рядом, но... Но Кавех также знает, что даже течки аль-Хайтама не о его природе. Они не туманят его разум и сознание. Даже в юности, когда Кавех заботился об аль-Хайтаме во время его первых течек, это всегда было «спасибо, Кавех» и никогда «спасибо, альфа». - Это потому что я - это я, а моя природа - лишь инстинкт и отзвук изменённой физиологии, - безразлично пожал плечами аль-Хайтам, когда Кавех спросил его об этом. - Если бы у меня происходило повышение либидо во время течек, и мой внутренний омега хотел бы заняться сексом с альфой, это не значит, что я пошёл бы и занялся сексом с альфой. Отзвуки животной природы в моих генах меня не волнуют. Я в первую очередь человек, и у меня есть собственные желания, отличные от моей природы. И именно из-за этого Кавех так страдает: и в целом рядом с аль-Хайтамом, и особенно в те моменты, когда тот проявляет свою привязанность. Потому что дело не только в симпатии их омега- и альфа-сущностей. Дело в том, что аль-Хайтам был влюблён в него в юности и, судя по всему, эта влюблённость, а может даже и любовь, существует до сих пор. И как Кавех был очарован более юной версией аль-Хайтама, так и в настоящем его сердце - разбитое в день их ссоры вдребезги - принадлежит ему и только ему одному, даже если какое-то время Кавех пытался найти отвлечение и облегчение во флирте с другими омегами. Это то, что из него не вытравить: аль-Хайтам - его дом. И это причиняет Кавеху боль, потому что они не пара, не друзья толком и не... Они вообще хоть кто-то друг другу? Если да, то кто? - По-моему, это очевидно, - заявила Паймон, тыкая в него пальцем; буквально. - Ты нравишься аль-Хайтаму, он нравится тебе. Иди и заяви права на этого мужчину! - Мы только что из Инадзумы, - извиняюще улыбнулся Итэр, потирая затылок. - Она начиталась всех этих любовных новелл, так что прошу прощения. - Но Паймон всё равно права! - надулась Паймон. - Все эти драмы рождаются из того, что обе стороны любят друг друга, но не верят, что любят друг друга, даже когда этому появляются весомые доказательства. Это всё всегда из-за сомнений в себе, но есть же очевидные вещи! Разве аль-Хайтам не зануда и затворник и терпеть тебя не может? Но ты живёшь в его доме, и он доверяет тебе свои течки! - Паймон, умоляю, тише! - шикнул Итэр, нервно оглядываясь по сторонам. - Не шикай на Паймон! Кавех творит очередные глупости, и аль-Хайтам не тот, кто сможет удержать его здесь! Кавех тогда в очередной раз задался вопросом, что именно аль-Хайтам рассказал Путешественнику и Паймон о нём самом и об их отношениях, если те при встрече первым делом всегда спрашивают, не натворил ли он каких-либо глупостей и не надо ли ему помочь разобраться с какими-нибудь проблемами. А ещё он подумал о том, что Паймон не то чтобы неправа, вот только Кавех и без неё понимал, что сложности между ним и аль-Хайтамом существуют не столько из-за их несовместимых характеров - как не раз замечал Тигнари, будь они действительно несовместимы, не прожили бы в одном доме столько времени - сколько из-за их личностей и мнений о самих себе. - Мне нечего ему предложить, - сказал Кавех, сломавшись под давлением алкоголя и тяжёлого взгляда Тигнари, когда в очередной раз всплыла эта тема. - Что я могу ему дать? Нахлебник и неудачник. - Знаешь, в природе порой всё совсем не так, как пытаются заставить нас верить всякие умники, - фыркнул Тигнари. - Взять хоть львиные прайды. Лев как альфа существует для того, чтобы лежать на солнце и выглядеть красиво со своей роскошной гривой, тогда как львицы охотятся, заботятся о стае, воспитывают потомство и многое другое. Но все львицы любят своего льва и не бросают его. - Это инстинкты, - фырнул Кавех, проводя пальцем по краю чашки. - Не любовь. - Именно, - вздёрнул нос Тигнари, ткнув в его сторону пальцем. - И когда это аль-Хайтам из всех людей шёл на поводу у инстинктов? Я говорил это не раз и повторю ещё столько же: если аль-Хайтам привёл тебя к себе домой по своей воле, терпит твой шум и твою громкость, оплачивает твои счета, позволяет тебе менять своё омежье пространство и просит тебя быть рядом во время своих течек, то я не знаю, насколько глупым нужно быть, чтобы не понять очевидного. И это проблема. Кавех понимает, всё понимает. Но что он может сделать, если знает, что недостоин? Если знает, что с его «удачей» не будет достоин никогда? Если ничего не может поделать со страхом, с мыслями о том, что однажды терпение аль-Хайтама лопнет, и тот вышвырнет его за порог? Наверное, аль-Хайтам будет в ярости, если узнает о тайнике за его кроватью, где лежит экстренная сумка со всем необходимым, но Кавех не может просто выключить всё это в себе. Быть может, это связано и с их ссорой в том числе. Он открыл аль-Хайтаму душу, а тот фактически плюнул в неё. И пусть в настоящем Кавех понимает, что они оба были неправы, и куда лучше понимает, что именно аль-Хайтам хотел донести до него, это не меняет того факта, что он весь - чувства и эмоции и не может выключить себя щелчком пальцев. - Недостоин... - едва слышно, едва ли осознанно выдыхает Кавех, переводя взгляд с лица спящего аль-Хайтама на свой альбом для рисования. На белоснежном листе отражение сонного мгновения реальности, и, коснувшись большим пальцем линии нарисованного лица, Кавех в который раз задаётся вопросом, как кто-то вообще может быть достоин луны. А аль-Хайтам она и есть: прекрасная, завораживающая, полная серебра луна, что красуется на чёрном бархате небесной подушки и озаряет своим светом лишь тех избранных, что готовы принести в жертву свой сон, дабы увидеть её. Холодная, далёкая, она взирает на жалких любователей с безразличием, а порой и вовсе скрывается за тучами, не желая показывать себя. Кавех часто чувствует себя одиноким волком, готовым петь песни своей недосягаемой любви. Только толку от этих песен? Даже если луна озарит его своим светом, обласкает и утешит своим присутствием, им всё равно не быть вместе. Луна не для одинокого волка. Луна, она для всех. Меланхоличные с привкусом откровенной тоски мысли вдруг рождают лёгкое покалывание в пальцах. Встрепенувшись, Кавех спешно переворачивает страницу с нарисованным на ней спящим под его цветастым пледом аль-Хайтамом и начинает делать набросок. Обрастающий деталями и более чёткими линиями, тот очень быстро превращается в полноценный рисунок, и Кавех не знает, смеяться ему или плакать, потому что то ли то веление творческого порыва, то ли ощущения его внутреннего альфы, но в переплётшихся виноградными лозами неявных силуэтах он видит солнце в объятиях луны: несчастные, они способны обрести друг друга лишь в кратковременные и редкие моменты солнечных затмений. «Но ведь способны», - замечает что-то внутри. «Но я не солнце», - отвечает этому чему-то Кавех. Потому что это правда. Он не солнце и не лев, и не кого там ещё все вокруг любят приводить ему в пример. Он волк, что потерялся на дороге жизни и пытается строить из себя независимого одиночку, но на деле мечтает о доме и об объятиях с той, что смотрит на него с бархатной подушки чёрного ночного неба, но никогда не сможет коснуться, и которой он не сможет достичь. Кавех уже давно начал ассоциировать аль-Хайтама с музами и идеалами, потому что что одно, что другое - всё вне поля его досягаемости, как бы он ни тянулся, как бы ни пытался этого достичь. - Я могу слышать все твои глупые мысли даже сквозь сон, - вдруг раздаётся сонное ворчание с дивана. Подняв взгляд от наброска, Кавех тут же оказывается в плену глаз, сравнение для которых он всё ещё пытается подобрать, потому что их радужки напоминают ему слишком много драгоценных камней разом. Впрочем, плен - это весь аль-Хайтам, который свернулся клубком на диване, кутается в его плед и выглядит так мягко, что Кавех хочет улечься рядом с ним, крепко обнять, прижав к своей груди, и лежать так часы. Запах аль-Хайтама пока совсем слабый, но когда начнётся сама течка, некоторые ноты обострятся, и Кавех ещё не чувствует этого, но уже хочет зарыться лицом в тёплую шею, от которой будет пахнуть дождём, свежестью лесной листвы после бури, мокрой землёй и флёром сладкого фруктового вина, которое аль-Хайтам иногда позволяет себе в особенно нагруженные дни. Конечно, будет там и сухость книжных страниц, и соль пота, и естественный чуть мускусный запах человеческого тела, но всё это вместе каким-то образом, который Кавех никогда не постигнет, всегда спутывается в клубок, лучше которого нет и никогда для него не будет. Вот только он не может позволить себе этого, не может позволить себе желанных объятий и дышать не менее желанным запахом, потому что... - Надень наушники, - бормочет он, отводя взгляд. ... потому что... - В них неудобно спать. К тому же, мне нравится слышать тебя. ... потому что... - Ты ненавидишь слышать меня, - почти судорожное сглатывание. - Ты говоришь, что я громкий, и что у тебя кровь из ушей от моих криков, и что твой IQ падает, когда ты слышишь, как я рассуждаю о... - Это правда. Но у меня предтечка, и я хочу слышать тебя. ... потому что... ... потому что... ... потому что... - Кавех. Вновь подняв взгляд на аль-Хайтама, Кавех видит приподнятый плед. Это... Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Никогда раньше аль-Хайтам не был настолько настойчив и открыт в своих желаниях. Они оба привыкли танцевать вокруг да около, ставшие более закрытыми с возрастом, после той ссоры, после лет вдали друг от друга. Такие вот жесты и приглашения - это не то, что свойственно им. Невольно взгляд Кавеха скользит по ушам аль-Хайтама. Он знает, что половина обидных слов это лишь желание аль-Хайтама вывести его на эмоции, но другая половина всё же является правдой. У аль-Хайтама чувствительный слух, и он сделал это с собой сам, потому что слишком часто носил наушники и подавлял шумы вокруг себя. Из-за этого его слуховой аппарат куда более чувствителен к звукам и их громкости, поэтому чаще всего то, что для обычных людей является нормальным уровнем громкости, для аль-Хайтама может оказаться причиной для головной боли. Его сон стал чутким по той же причине. В полнейшей тишине вся ночная работа внезапно подорвавшегося из постели из-за вдохновения Кавеха наверняка каждый раз кажется ему грохотом парада. «Но в моменты течек омеги стремятся к комфорту, и его комфорт - слышать нас», - радостно урчит его внутренний альфа. - «Он готов терпеть это неудобство, если придётся, лишь бы слышать нас. Драгоценный омега. Наш омега. Мы должны позаботиться о нём». Вот только Кавех не может. Потому что они не пара. Потому что они вроде как даже не друзья. Потому что... - Кавех. ... потому что... - Кавех. ... потому что... - Кавех, иди сюда. Это слишком настойчиво. Аль-Хайтам слишком настойчив. Впервые. И слишком. Настолько, что это почти пугает. Но Кавех... Кавех так устал. Волк имеет право хоть изредка видеть свою драгоценную луну, не так ли? Значит, и он имеет право хоть иногда, хоть изредка, хоть совсем чуть-чуть... - Вот так, - недовольно ворчит аль-Хайтам, мгновенно сворачиваясь вокруг него, стоит только Кавеху улечься рядом с ним спустя то, что казалось вечностью, пока он откладывал альбом и неловко топтался перед диваном. - А теперь всё, что тебе надо делать, это лежать и тихо. Кавех не уверен, что способен лежать тихо. Он слишком громко дышит, и его сердце слишком громко бьётся, и его мысли превратились в рой разъярённых ос в тот момент, когда аль-Хайтам пристроил голову на его плечо и ладонь на его грудную клетку, но... Стоит только аль-Хайтаму провалиться в дрёму, стоит только его запаху приобрести нотки довольства, стоит только услышать едва слышное омежье мурчание, как Кавех понимает, что и в самом деле способен пролежать так часы, и плевать на его гиперактивность, и на позу, которая вскоре станет неудобной, и на многое другое. Пока аль-Хайтам спит рядом с ним вот так, прикасается к нему вот так, доверяет ему вот так, разве может Кавех сказать что-то против? Он слаб против резкой критики и слаб перед своими клиентами, даже если они ведут себя как свиньи. Как он может побороть слабость перед аль-Хайтамом из всех людей? Это просто невозможно. - Твой мозг лопнет, если продолжишь в том же духе, - едва слышно и едва ли внятно бормочет аль-Хайтам куда-то в его шею. - Заткнись, - шатким голосом отвечает Кавех. И наконец-то обнимает его, как всегда хотел. И наконец-то зарывается носом в его макушку, как всегда хотел. И наконец-то растворяется в его запахе и присутствии, без всяких «но» и «потому что», как всегда хотел.

***

- Что это? - спрашивает Тигнари, впившись взглядом в руку Кавеха. - Это? - подняв руку, Кавех покачивает запястьем, на котором блестит широкий, но аккуратный золотой браслет, похожий на военные золотые наручи времён короля Дешреда. - Аль-Хайтам подарил его мне после своей последней течки. Кажется, это был комплект, что-то почти как парное. Он сказал, что это благодарность за то, что я терпел его тактильность и капризы. Не то чтобы он был таким уж тактильным или капризным, хм-м-м. Впрочем, он также сказал, что это может быть моим золотым запасом на тот случай, когда он наконец-то устанет от меня и вышвырнет за порог, и что я смогу продать эту вещь по хорошей цене, потому что это золото высшей пробы. - Надеюсь, ты не собираешься продавать это? - отчего-то слабым голосом уточняет Тигнари, выглядя так, будто ему очень нужно вино вместо налитого в его кружку чая. - Я похож на сумасшедшего? - восклицает Кавех, прижимая запястье с браслетом на нём к груди. - Это не только подарок, но и подарок от аль-Хайтама! Я никогда его не продам и не отдам! Тигнари почему-то вжимает ладонь в свой лоб, массирует виски, а после и вовсе закрывает лицо ладонями. Кажется, он что-то бормочет, что-то про «идиотов», и «почему я», и «ну хоть один из них, уже что-то», но Кавех особо не вслушивается. Тигнари часто ведёт себя так, когда Кавех рассказывает что-то о своих отношениях с аль-Хайтамом, так что подобная реакция его нисколько не удивляет.

---

- Браслет брачного обещания? Романтично, - хмыкает Сайно, стоя посреди его - к сожалению, всё ещё его; чем больше заявлений, тем больше журавликов оригами; это точно не совпадение - кабинета и с любопытством глядя на золотой браслет на его запястье. - Но редко практикуется в наше время. - Надеюсь, к тому времени, как Кавех узнает о том, что это такое, он созреет достаточно, чтобы иметь мужество хотя бы взять меня за руку, - хмыкает аль-Хайтам, бегая глазами по предоставленному ему отчёту. - По моим подсчётам, на это уйдёт около трёх или четырёх месяцев при условии, что он не сбежит строить заповедник для диких лисов посреди пустыни. - Думаешь, сработает? Не то чтобы Сайно плохо думает о Кавехе в каком бы то ни было смысле, но они оба прекрасно знают, каков Кавех, так что уточнение нисколько не удивляет. - Проценты весьма подвижны, - помолчав, честно отвечает аль-Хайтам. - Однако я заручился помощью Путешественника и Паймон. Последняя сказала, что у неё есть неплохое средство на примете. Кажется, оно родом из Инадзумы. Понятия не имею, что это может быть, но после всего, что было, я достаточно доверяю этим двоим. - Они надёжные товарищи, - согласно кивает Сайно. - Что ж, я пойду. Если что-то понадобится, ты знаешь, где меня найти. Проводив его лёгким кивком, аль-Хайтам на мгновение закрывает глаза и глубоко вдыхает. Медленно выдоха достаточно для того, чтобы в очередной раз взвесить все «за» и «против», и аль-Хайтам понимает, что нет, совесть по-прежнему не мучает. В конце концов, единственная стоящая проблема в настоящем, это неуверенность Кавеха в себе как в альфе, и если так, аль-Хайтам более чем готов взять на себя бразды правления. Они оба хотят одного и того же, и если Кавех верит, что не заслуживает счастья или не заслуживает его самого, аль-Хайтам с радостью потратит время на то, чтобы переубедить его.

---

- Аль-Хайтам! Аль-Хайтам, где ты?! Я только что узнал! Этот браслет! Какого чёрта?! Пять с половиной месяцев. За гранью изначальных подсчётов, но аль-Хайтам учитывал средство от Паймон, которое по итогу оказалось новеллами из Инадзумы, при виде содержания которых получивший целую коробку Кавех вспыхнул так, как не краснел даже тогда, когда аль-Хайтам впервые в юности назвал его альфой, так что не совсем провал. - Надеюсь, ты не захочешь танцующих фламинго на нашей свадьбе или что там ещё обычно в твоей голове, - тихо фыркает себе под нос аль-Хайтам, корректируя громкость в наушниках и поднимая взгляд от книги. Кавех врывается в его спальню, весь пылая. Буквально. Он красный от бега и красный от эмоций, и в спину ему бьёт яркий солнечный свет. Аль-Хайтам позволяет себе полюбоваться несколько секунд, прежде чем усмехается и открывает рот, чтобы начать привычную перепалку. Что ж, по крайней мере, Кавех уже научился держать его за руку на людях без потных ладоней и суетливых извиваний, а ещё они уже как месяц спят вместе в постели аль-Хайтама, из-за чего его внутренний омега бьётся в экстазе. Это небольшой, но успех, и аль-Хайтам не собирается останавливаться на достигнутом. - Тебе это не нравится? - в лоб спрашивает он. Кавех замолкает на полуслове; краснеет сильнее. Румянец стекает на его шею. Красиво. Пылающее солнце, яркое, золотое. Оно и в самом деле не должно принадлежать лишь одному, но аль-Хайтаму наплевать на нормы и правила. Будь он более поэтичным, быть может, вспомнил бы о солнечном и лунном затмениях и провёл аналогии, но это не для него. Аль-Хайтам просто человек, просто омега. Вот только он не типичный омега из старых канонов, что смиренно принимает свою судьбу. Он решил, что это солнце - что Кавех - должно быть его. И он сделает всё, чтобы так было. - Дело не в том, что мне нравится или не нравится, - заикаясь, начинает Кавех, экспрессивно всплёскивая руками. Браслет всё ещё на его запястье, блестит так красиво. Аль-Хайтам почти жадно прослеживает этот блеск. Омега внутри него громко урчит и выпускает когти. Кавех всё ещё красный до ушей, взгляд бегает от смущения. Он не злится. Он не расстроен. Он просто как всегда весь чувства, шум и эмоции, и аль-Хайтам с радостью начинает перепалку первым, чтобы сбить с него излишки энергии. Потому что неважно, что они друг другу скажут, и насколько Кавех на эмоциях из-за того, что его одурачили. Не снятый браслет всё ещё сияет на его руке, не так ли? А браслет этот - браслет обещания.

|End|