Отведай меня

      Как славно: длящаяся вечность смена подошла к концу. Утомленный ротами столиков на четверых, Роди пересекает финишную черту в виде выброшенного мусора, но, несмотря на рвение побыстрее попасть домой, притормаживает на полпути. Из приоткрытой двери кабинета шефа льется тусклый желтоватый свет — подозрительный, прямо-таки приманка. Чем это господин Шарбонно промышляет на ночь глядя? Как ни крути, чтобы Винсент не хмурился, походя на громовую тучу с утра пораньше, следовало бы попрощаться с ним — может, в самом деле задержался и сейчас потеет над кучкой каких-нибудь бумаг? Подкравшийся на цыпочках официант задевает дверь, но тут до его слуха доносится череда тихих стонов.       Любопытство бьет ключом, а дело начинает приобретать серьезный оборот. Какова вероятность застать босса за нелицеприятным, личным делом? А может, тот болен, задыхается, не в состоянии позвать?! Взвесив все за и против, настороженный до предела Роди отворяет дверь, но тут же ощущает на себе колонизацию мурашек. Незабвенное зрелище лишает его дара речи: обмякший, откинувшийся на спинку кресла Шарбонно истекает кровью, его руки покрыты косыми засечками, ободраны чуть ли не в мясо, а сам он кряхтит, словно отходит после обморока. На рабочем столе покоился забрызганный нож, и происходящее все больше напоминало сцену из фильма ужасов. Если бы у Роди можно было снять кардиограмму, то зубцы на ней слились в один жирный, неразборчивый клубок — сердце официанта билось экстремально быстро. — Винс, что бы то ни было, только не говори мне, что ты помирать собрался... — побелевший от страха Ламори быстрым шагом направился к шефу.       Было неимоверно страшно: Роди панически боялся напортачить, ведь он даже не прикинул примерный план действий. Если он в хорроре, то явно без сценария. Винсента нужно было спасать, вытаскивать с перемычки между жизнью и смертью, но все, чего ему хотелось, это врезать Шарбонно. Привести этого самоуверенного подонка в чувства, отвесив его страдающей роже нехилый щелбан. Было страшно, но злоба, тесно связанная с сочувствием, трудно объяснимая злоба выгораживала все страхи. Винсент обязательно ответит за то, что заставил Роди увидеть это месиво. — Ладно, тихо, тихо ты, — официант неугомонно суетился, будто кабинет охватил пожар. Зловонный аромат железа, тонкой ниточкой доносившийся до рецепторов мужчины, постепенно вытеснял кислород. Роди казалось, что он попал в какой-то мясокомбинат, а перед ним — разделанная туша, которую уже никак не залатать. Ламори принялся громить каждую полочку, переворачивать вверх дном содержимое каждого ящичка в надежде найти медицинские атрибуты — бинты, ну! — но тех и дух простыл. Бестолковая возня невыносимо нервировала Роди, а кровавый водопад, уступ которого образовался на руке Шарбонно, ускорялся ежесекундно. — Пошел вон отсюда, со мной все в порядке, — призрачно-белый, как поганка, Винс звучал максимально рассерженно, но сухость — самая настоящая пустыня во рту — не давала шефу говорить внятно. — Нет, я не пойму, ты идиот?! — Ламори всплескивал руками, как угорелый, пока в его памяти крепчал слепок гротескного образа — искромсанной конечности. — Ты даже представить себе не сможешь, насколько я в порядке. В полном!       У Роди в голове не укладывалось, какого черта здесь творится; как, попав в кабинет начальника, он оказался в наркопритоне, где ножом вены кромсают. Быть может, он, уходя домой, упал в обморок, а происходящее сейчас — воля подсознания? Галлюцинация? Сон в горячке? Если кого и нужно окатывать водой, чтобы в чувства привести, то только Роди. Не Винсента, глаза закатывающего от эйфории. Точно не Винсента, чьи пальцы, заменяя хирургические расширители, проникали в смачные разрезы, как в узкие кармашки. Ни в коем случае не Винсента, чей рот ополоскан красной жидкостью. Не Винсента, чья припекшаяся кровь мешалась со свежей, словно жидкая карамель, что требует сгущения.

***

— Роди, вот ответь мне, чем ты можешь мне помочь? Я благодарю тебя за беспокойство, — чего-чего, а искренности Шарбонно не занимать. Его интонация по умолчанию была аллегорией на равнодушие. Вместо него будто бы отвечал диспетчер, руководствующийся словариком формальных фраз. — А за навязчивость — просто ненавижу. Уволю, вышвырну за порог, если хоть раз ты поднимешь эту тему.       Мужчина, перейдя на повышенный тон, замечает, что Роди не смеет поднять взгляда — он бессовестно пялится на его руку, обмотанную марлей. Шеф с нескрываемым раздражением, что ощутимо в стуке от каблуков, подходит ближе, и официант становится по струнке смирно. Еще немного, и слышно станет, как рыжеволосый комок слюны сглатывает. — Так и будешь без дела маяться? Мусор вынеси, сегодня пораньше закроемся, — он разворачивается, утомленный бестолковыми нравоучениями, но слушается звонкого, как случайный удар по клавишам пианино: «Стой!» — Ты... ам, ты, знаешь, можешь... отыграться? на мне, Винс. Да-а-а, видишь ли, — Роди понятия не имел, почему именно эта ахинея вырвалась из его рта. Хотелось размолоть, сжевать и проглотить свой поганый язык, а для надежности выбить зубы, чтобы точно в тряпочку заткнуться.       Ну, что, он правда головой навернулся? Или настолько шокирован случившимся, что до сих пор не успел взять себя в руки? Роди надеется, что всему виной второе, ибо прямо сейчас ему хочется со всей дури хлобыстнуться об что-нибудь да покрепче, чтобы вправить отупевшие в край мозги. Однако что-то набухающее в прослойке разума подсказывало, что «разговор по душам» — дохлый номер. Клином клин вышибают — вот какой тактики стоит придерживаться. Но каким эдаким героем Роди себя возомнил? Потакать желаниям мазохиста означает рыть яму обоим. — Ну не вреди ты себе, а, — Роди взъерошился изнутри: он был готов танцевать под чужую дудку, а то и на коленях умолять Шарбонно покончить с этой поножовщиной. — Меня изрежь — как тебе такое!? Я-то скажу, точно почувствую, если ты вдруг переборщишь. Но если продолжишь из своих предплечий ассорти нарезать... — он звучал чересчур жалко, бросая вызов, пока Шарбонно в изумлении глядел на унижающегося сверху-вниз, преисполняясь чувством, перекликающимся с гордыней. Роди подошел почти впритык и неумышленно пригрозил указательным, словно собрался отчитывать начальника. Винс с лету поймал официанта за запястье, будто бы орел, цепкими лапами обхвативший пруток. — Будь по-твоему, альтруист бесстыжий, — мужчина безумно ухмыляется, пристально осматривая лакомый кусочек и распознавая недоверие в зеленых глазах. Он дотрагивается соблазнительно выпирающих вен, дрожа и млея в сладкой истоме. Сомнительный договор уже озвучен — достаточно кровавой печати, чтобы он вошел в силу.

***

       В кабинете Шарбонно снова душно, как в печи, набитой углями. Нет времени на сервировку — блюдо подается с пылу, с жару. Нож, почти левитирующий в руках шефа, заставляет Ламори скукожиться. Недовольный кислой миной Винс прижимает живой деликатес к рабочему столу, из-за чего ягодицы официанта с болью врезаются в край мебели. Он, заведенный отданной ему вседозволенностью, приподнимает сотрудника за бедра и усаживает того повыше. — Утоли мою жажду, Роди, ну же, — кромка ножа опустилась на белоснежную рубашку, — Шарбонно вздумал вспороть форму, своеобразную упаковку, — но Ламори, ощутив неладное, вовремя сообразил закатать рукав — вряд ли шеф разорится на новую одежду.       Так или иначе Роди выглядел как напуганный заяц, на которого направили ружье — кухонный нож. Затравленная овечка, с которой тотчас сорвут шерсть — кожу. Он, трус с больной привязанностью, одержимый ненормальным любопытством, был на грани одурения, на грани от того, чтобы не взвизгнуть, как свистящий при кипении чайник. — Ах, я... Да, я не уверен, что могу сделать...       Шаг назад означал прослыть обманщиком, а то и предателем, что подыграл и нарвался забавы ради. С замирающим точно над пропастью сердцем Ламори следил за острием ножа, ищущим идеальное для приземления место. Роди никогда не видел Винсента корчащимся над разделочной доской, но, судя по тому, с какой скрупулезностью тот наносил зрением невидимые разомкнутые линии, опыта в этом деле за его спиной немало. Если приплетать иные ассоциации, то Винса трудно обозвать зверствующим мясником — скорее чудаковатым эстетом, мировоззрение которого покинула мораль; его странность выходила за рамки здоровых пристрастий, но ведь каждый имеет право на собственные скелеты в шкафу, верно? — Вкус. Каков ты на вкус, Роди? — искорки в глазах Шарбонно перерастали во вспышки: лезвие, как ножка у циркуля, воткнулось в загорелую кожу. Роди невольно вспоминает прием у врача в детстве, когда ему должны были поставить укол. Он помнит, как считал до десяти, чтобы отвлечься, но сейчас в голове царил полный хаос: все известные ему цифры закинули в блендер, раздробили на сотые и тысячные, развели бардак. Винсент внаглую растягивал удовольствие; он ждал, когда защелка на мышеловке с треском захлопнется. — Я в предвкушении. Мой аппетит разыгрался как никогда раньше.       Одним махом мужчина рассекает «кожуру», оставляя удивительно ровную полосу, но мякоти не достигает. Он проделывает это несколько раз, придерживаясь штриховки в одном направлении.       Выглянули гранатового цвета росинки, мелкие-мелкие. Со временем они стали похожи на драгоценные камушки, которые, если бы перешли в твердое агрегатное состояние, можно было объединить в колье. Началась кровавая капель: несколько бусин рвануло вниз, алые ручейки устремились к кончику локтя. Так обычно неприятно стекает под рукава вода, когда умываешься, наклонившись над раковиной. Играющие в догонялки струйки, щекоча кожу, заставляли Роди подергивать рукой. На полу появилось несколько карминовых клякс. Не было больно — только горячо; ощущения такие, словно холодную, побывавшую на морозе конечность окунают в ведро с кипятком. Винсент сдавливал чуть ниже раны, чтобы кровь, врезаясь в преграду в виде большого пальца, толкалась, залпом вытеснялась наружу — как лимонад, который откупорили, и весь его углекислый газ устремился на свободу. — Позволишь продегустировать?       Мучимый голодом Шарбонно, как чревоугодливая пиявка, впился в руку официанта. Кончиком языка он выводил круговые движения и обогнул целое запястье. В каких-то местах Винс высасывал кровь, как напиток через трубочку, а в других — слизывал подтеки, напоминающие клубничный джем. Роди каждой клеточкой тела чувствовал себя закуской, а точнее канапе, которое разобрали на части, у которого выборочно и привередливо съедают только самое вкусное. Однако Ламори не противился, чтобы не нарушить собственный срок годности.       Порезы налегали друг на друга, отчего стали гораздо глубже. Вновь повыскакивали пунцовые точечки, к району рассечения прилила добавка. Стоит взглянуть на царапины глазами Шарбонно и увидеть, что вместо крови, вылившейся из пузырей, — сладкий сироп, а упругие, вбирающие в себя новые порции красной жидкости шарики — коктейльные вишни, что зачастую служат украшением на верхушках десертов. Настолько вкусно, аж пальчики оближешь...       Но Винсенту было недостаточно. Шефу хотелось, чтобы еда сама шагала ему в рот, чтобы не прилагая усилий можно было выпивать кровушку, как с блюдца чай, и разогревать ее у себя за щекой. Но сейчас весь его рот измазан красным, будто бы он выхлебал целую чашу вина. Обыкновенным ножом Винс, почти как вилкой, вычерпнет порцию посвежее. Роди показалось, что ему сию секунду распорят руку, а набивку — сухожилия — обглодают, не подавившись. Намерения Шарбонно чреваты необратимыми последствиями. — Винс, наверное, пора остановиться...       Роди грубо заткнули, проигнорировав просьбу: одержимый мужчина потребовал поцелуя. Совершенно обескураженный Ламори что есть сил принялся отстаивать суверенитет собственных губ. Он сдавливал их крепко-накрепко, и, казалось, вот-вот, как степлер, прокусит кожу резцами. Но Винсент не отстанет, пока не протаранит баррикаду: он складывает губы бантиком, чтобы борзо протолкнуться внутрь. Его язык уже скользит по чужому, как маслице на раскаленной сковороде. Нет, не скользит — скорее трется: Роди в упор прижал собственный к небу, из-за чего Винсу до хруста челюсти приходилось тыкаться ввысь и блуждать меж зубов официанта. Солоноватый вкус — мешанина из слюны и гемоглобина — наполнил рот жертвы. Попытка поцелуя превратилась в неравный бой. Дикая боль, терзавшая руку, бесследно исчезла, — в нее как будто ввели анестезию, — но истощенный Роди не мог распознать причины: перед его глазами закопошились стаи черно-фиолетовых мушек.       Следующий надрез пошел вдоль.