Novam vitam

Грозовые тучи нависали над землёй, закрывая собой солнце, согревающее землю после холодной зимы и переменчивого начала весны. Природа с каждым днём оживала, выставляя свои яркие краски на показ. Ежегодно она перерождалась, возобновляя цикл. Ей не страшны были ни холод, ни зной. Но она была сурова: те, кто не может вынести её капризов – становится её частью, продолжает жить в траве, густых лесах и топких болотах. После смерти люди не становятся частью чего-то большего, не сливаются с лесами, болотами и степями. Они гниют и никому нет до них дела, кроме их близких. Шинадзугава также гниёт: один в палате, не чувствуя ничего, кроме пустоты. Ему казалось, что в ту ночь он потерял не только брата и дорогих ему товарищей по оружию, но и свою душу. Она, такая грязная и жалкая, словно израненная бродячая собака, навеки осталась тосковать по умершим среди обломков и пыли. Впрочем, там ей самое место – среди накрахмаленной больничной рубахи и белоснежных простыней она чувствовала себя не в своей тарелке. Хоть и палата была двухместной, место возле Столпа пустовало. Целый день ветер завывал среди деревьев, залетая в Поместье Бабочки через приоткрытые окна. Из-за непроглядных туч в комнате горел свет одинокой лампочки. Санеми равнодушно смотрел на “искусственное солнце”, слушая, как тихо постукивают по крыше и карнизу дождевые капли. Паршиво. В его состоянии он должен неподвижно лежать на койке и ждать, когда к нему придут медсестры и помогут ему в самом простом: дойти до ванной комнаты, поесть, переодеться. Ужасно. Лучше бы он действительно тогда умер. Он всегда был неудачником: не смог защитить матушку от той мрази, которую он должен был называть отцом; не смог спасти своих братьев и сестёр, обеспечить счастливое будущее Генье; не смог достойно умереть, сгореть в аду вместе со своей матерью. Шинадзугава мог только разрушать всё, даже то, что было ему дорого, дороже собственной жизни. И только смерть могла смыть с него все его грехи, но кажется, его удел – страдать до последнего, лишившись всего и медленно гнить предоставленные ему три года. Спасибо, блять, Всевышний! Кажется, мысли опять начали давить на него, душить его своими тонкими холодными пальцами. Идеальный день для того, чтобы уснуть и забыться на мгновенье, затушить свой шуршащий рой в голове. Так, Санеми надеялся проспать всё своё оставшееся существование, пока бессонница не брала над ним вверх. С трудом повернувшись на бок, превозмогая боль во всём теле, он закрыл глаза, стараясь сосредоточиться на дожде. Ночью он практически не спал, поэтому дневной сон спасал его ослабевший организм. Но его желаниям не суждено было сбыться. Как только Столп уже готов был заснуть, в комнату с шумом ворвались. Но он продолжал лежать с закрытыми глазами, ведь это его никак не касалось. В последнее время ему всё было безразлично. Абсолютно. По характерному шуму колёс по комнате передвигали специальный медицинский стол. И, судя по двум мужским голосам, передвигать стол помогали здоровая часть из отряда Какуши. Их бубнёшь прекратился, стоило женскому голову скомандовать: — Пожалуйста, положите его сюда, аккуратнее, прошу вас! Похоже, теперь у него появился сосед. Что ж, мужчине стало немного любопытно. И с кем же он будет коротать свои скучные дни в стенах госпиталя Корпуса? Разомкнув веки, Санеми увидел Канзаки, которая, после кончины Кочо Шинобу, стала тут главной “бабочкой-врачевательницей” и двух мужчин из отряда Какуши – как Шинадзугава и предполагал. Но узнать человека на медицинском столе он так и не смог. Взглядом он встретился с Аой. Её беспокойный усталый взгляд застыл на чужом лице, потом следил за тем, чтобы пациента аккуратно положили на койку. Первые дни после победы на демонами ощущались скорее как траур, марш на костях. Особенно для девочек из Поместья Бабочки: они несли непосильный труд, залечивая чужие раны, забывая про сон и еду. Они яркими вспяшками носились по заполненным до отвала ранеными палатам, трепетно поднимая каждого на ноги. Но, к сожалению, часть охотников не могла пережить полученные травмы и навсегда засыпали в этих стенах. Ночью, когда весь госпиталь обволакивала густая тьма, Шинадзугава слышал женские всхлипы и рыдания, эхом разносившиеся по коридорам. Если бы это услышала Канаэ… — Канзаки, как жизнь? — обратился к девушке Санеми. — Здравствуйте, Шинадзугава-сан, как ваше здоровье? Вас ничего не беспокоит? — времени совсем не было, поэтому у неё вошло в привычку начинать свой диалог с расспросов о самочувствии. Пока она задавала вопросы, её глаза внимательно следили за уходящими Какуши. — Бывало и хуже. Ужасно, но терпимо, другого я и не ждал. — Что ж, я рада это слышать. Надеюсь также вскоре мне ответит и Томиока-сан, — Аой приблизилась к уже не пустеющей койке и принялась накрывать спящего одеялом, закрывая обзор для Шинадзугавы. Это получается, Томиока тоже выжил? Услышав новость, мужчина почувствовал смесь облегчения и любопытства. Не он один из Столпов выжил, это уже немного радовало. Ни ему одному корчиться в агонии оставшиеся дни. Когда девушка отошла от койки, Санеми узнал в пациенте Столпа Воды: его аккуратный профиль, его тонкие губы и прямой нос, его длинные смоляные волосы и тонкие брови. Несмотря на болезненную бледность и его потемневшие участки под глазами, он остался таким же. Казалось, даже сейчас у него была надменная рожа. Верно говорят – горбатого лишь могила исправит. Взгляд тёмных взгляд застыл ниже лица, где на остатке плеча должна была быть целая правая рука. Шинадзугава уже и забыл, что его соратник лишился руки. А сейчас, его, кажется, оперировала Аой, приводя его правую “руку” в надлежащий вид, ампутируя ненужную часть. В медицинских познаниях Столп Ветра был не силён, но точно знал, что ампутирование было очень отвратным видом операции: разрубать ненужный участок кости, чтобы она не торчала, а после зашить рану, используя остаток кожи. Шинадзугава и сам помнил, как над его головой также нервно кружилась Канзаки, наблюдая за его состоянием после пережитой им операции. Если сравнивать раны Санеми и Гию, то второй отделался лишь “лёгким испугом”. Но Аой беспокоилась о всех в равной степени, отдавая дань уважения каждому. Пока мужчина всматривался в расслабленное лицо напротив, девушка прильнула спиной к стене, задрав голову вверх. Она вяло провела ладонью по лицу, словно старалась стереть всю усталость с лица. — Я побуду тут, пока он не проснётся, хорошо? — своими сухими губами она тихо выговаривала слова, попутно тихо вздыхая. Даже слепой бы заметил, как она и остальные девочки устали. Возможно, у Аой наконец появились свободные минуты, когда она сможет остановиться и перестать носиться от одной палаты к другой и до операционной. Поэтому мужчина и не возражал, ведь в компании смертельно уставшей девушки и беспомощно лежащего Томиоки ему было также безразлично и тихо, как и до их присутствия. Не прошло и пяти минут, как из дверного проёма показалась маленькая голова девочки лет двенадцати. — Аой, пожалуйста, нужна твоя помощь в третьей палате! — Нахо, я скоро приду. Продолжай работу, — когда девочка скрылась из виду, Канзаки пальцами перебирала ленту фартука, обращаясь с просьбой к мужчине. — Простите, мне нужно на время уйти. У меня к вам просьба: присмотрите пожалуйста за Томиокой. Он должен проснуться через час. Возможно после анестезии он может вести себя немного странно, но ненадолго. Чтобы он быстрее пришёл в себя нужно с ним поддерживать беседу, какой бы нелепой она не была, справитесь? — А куда я денусь? Не вини себя, Канзаки, ступай, — своим ровным серьёзным тоном он смог заверить её в том, что о своём решении она не пожалеет. По крайней мере, сейчас уж точно. Когда тёмные хвостики скрылись из виду, Санеми стал ждать, когда его сосед по палате откроет глаза. Как и говорила Аой, через час Столп Воды очнулся. Телом точно. Сразу после пробуждения он осмотрел комнату, как позволила ему кружащаяся голова, а затем начал невнятно нести самый настоящий бред. Первые минуты он даже не заметил, что на соседней койке находился Шинадзугава, поэтому среброголовый без стеснения продолжал наблюдать за переменой в мужчине напротив. Он рассеяно смотрел на потолок, потом смог приподнять свою целую руку, чтобы завороженно осмотреть каждый маленький шрам на пальцах. Но его восхищение своим телом закончилось, стоило ему повернуть голову к правому плечу – в ту сторону, где он увидел лицо, покрытое длинными шрамами. Томиока сначала задержал взгляд на том, что осталось от предплечья, потом же не смог оторвать своих синих глаз от белых, как снег, волос. — Кто ты? Помутневшее сознание и вовсе забыло, кто сражался с Гию бок о бок, не жалея себя. — Ты не перестаёшь меня удивлять, Томиока. Ладно, тебе сейчас простительно, — лениво заявил мужчина, кладя голову на ладонь руки, упирающейся локтем в матрас. Не сказать, что Санеми огорчился, но что-то сильно кольнуло его внутри: может, хоть кто-то будет помнить его после смерти? Хотя, какой от этого прок? Какое впечатление он после себя оставит: ощетинившимся на всех моральным уродом, в сторону которого точно раз в день прилетали разного рода проклятья. Они с Томиокой не один раз чуть ли не рвали друг другу глотку, поэтому то, что его мужчина не вспомнил в помутнении рассудка, а не одарил его, как раньше, своей бездушной физиономией, немного обнадёживало. — Это ты забрал мою руку? Казалось бы, такой глупый и по-детски наивный вопрос отбил бы желание Шинадзугавы что-либо объяснять. Но он лишь тихо вздохнул и со всей его солидарностью решил напомнить мужчине, что произошло с ним пару дней назад, глядя в растерянные, покрытые пеленой глаза — Её забрал один ублюдок. У кого-то он забрал глаза, ноги, жизнь, товарищей, — Санеми чувствовал себя тем взрослым, который объясняет ребёнку, что такое смерть и почему люди умирают. — Он отнял всё, что смог. Но возмездие добралось до него. Жаль, что такой ценой… Наложенные швы ныли под рубахой, заставляя скорчиться от боли. Блядская слабость. Повернувшись на спину, он слушал, как дождь опадал каплями на листья, разбивался о землю, неся влажный воздух в комнату. Вдруг за окном на секунду промелькнула яркая вспышка. После молнии тут же следовал рваный громкий грохот, заставивший двух мужчин одновременно вздрогнуть всем израненным телом. Грозы они не боялись, но их измотанная нервная система ещё не оправилась после часов, проведённых в настоящем аду на Земле. Столп Ветра боковым взглядом ощущал копошение на соседней койке. Неужели протрезвел? Стоило бы удостовериться в данной догадке, но мужчине не дала этого сделать протянутая в его сторону левая рука. — Что? Наш малыш боится злого грома? — хрипло выдохнул Шинадзугава, глядя, как в ответ Томиока нахмурил брови. — Тебе грустно, это видно. — С какой это стати я грущу? Или я должен перед тобой плясать и верещать, как у меня всё хорошо? — с толикой раздражения он запротестовал. — Каждый раз, когда я открывал рот, ты злился на меня. Почему – не помню, — проницательные глаза впились среброголовому в самую душу, пытаясь вспомнить ещё больше о мужчине напротив. — Но сейчас ты не озлоблен, тебе тоскливо. Рука всё это время так и продолжала парить над деревянным полом, пальцами касаясь невидимых нитей в воздухе. — Возьми меня за руку. — Слушай, Томиока, прекращай, мне не до твоих капризов, — устало отрезал Шинадзугава, мысленно умоляя кого-то прийти и оттянуть этого придурка он него подальше. Как же у него всё просто, в его голове стоял непроглядный туман, а Санеми мучается со своими ясными мыслями. — Возьми, — не унимаясь не на секунду, твёрдо настаивал на своём Гию. Одним резким движением Столп Ветра схватил тонкую ладонь, крепко удерживая её в своих длинных пальцах, которых осталось не так много. Мужчина невольно заметил, что рука, которую он сжимал, была очень ватной и вялой. — Доволен!? — выпалил на одном дыхании среброголовый, удерживая чужую руку на весу. Казалось, брюнет его вовсе не слышал. Он слабо оторвал голову от подушки и с жадным интересом осматривал чужую широкую ладонь. Она была такой же грубой, как у него, но она была больше. Покрытая белыми рубцами рука держала его оставшимися пальцами. — Твои пальцы тоже забрали! — искренне изумился Томиока, сверля сначала чужую ладонь, потом выше, где находилось лицо с огрубевшими тонкими чертами. Пожалуй, Шинадзугава никогда не забудет тот момент, когда тёмные бездонные глаза так живо и открыто смотрели на него. Он не знал, сколько он минут держал Гию за руку, но физическая слабость ещё долго не заставляла его разжать пальцы. Крупные капли били не только по карнизу, но и по вискам. Слабый ветер пробрался через приоткрытое окно, взъерошивая белые и иссиня-чёрные волосы. Мужчина и не заметил, как в палате образовался сквозняк из-за приоткрытой двери. В комнату тихо ступила девушка невысокого роста, с длинными волнистыми каштановыми волосами и большими глазами цвета нежного румянца. Шинадзугава сразу узнал её. — Незуко, каким ветром тебя сюда занесло? — внешнее равнодушие мужчины вернулось, стоило ему освободить бледную руку из своих тисков. Теперь, когда юная Камадо вернула себе человеческий облик, она с жаром трудилась в Поместье Бабочки, не покладая рук. За такой короткий промежуток времени она стала всеобщей, горячо любимой любимицей, как и остальные девушки, работающие в этих стенах. — По пути сюда я встретила Аой-тян. Она мне всё рассказала и попросила помочь вам, Шинадзугава-сан, с Гию-саном, — она легко улыбнулась, когда увидела, с каким загадочным выражением лица брюнет смотрел на мужчину. — Хотя, думаю, вам это не составило особого труда, так ведь? Услышав, как чей-то тонкий голос позвал мужчину по имени, Томиока с беззаботной улыбкой поприветствовал гостью: — Незуко, рад тебя видеть! В ответ девушка одарила его ещё одной улыбкой и присела на койку у его ног. — Я тоже рада! Ведь братик и Канао ещё не очнулись, как и Зенитсу с Иноске. Аой сильно устаёт после работы, как и Суми с Киё и Нахо. Поэтому буду навещать вас почаще, чтобы мы трое не тосковали, верно, Шинадзугава-сан? — на обращение в его адрес Санеми лишь тихо равнодушно бросил: «как тебе угодно», а брюнет с детским удивлением рассматривал девушку. — Незуко, ты так выросла! — с восхищением Столп Воды продолжал с запинками и паузами вперемешку рассказывать ей о погоде, о том, что рубашка была неудобной, о своей потерявшейся руке и её улыбке, в которой уже не выглядывала пара белоснежных клыков. Он интересовался здоровьем Танджиро и остальных ребят, которых он редко видел краем глаза. Говорил, какие они удивительные юноши, но очень громкие, что «голова от них гудела» и «что весь Корпус слышал их за километр». Устало вздохнув, Шинадзугава упал головой в мягкую подушку, пропуская мимо ушей большую часть бессвязного галдежа Томиоки и ответов Незуко на весь этот нескончаемый поток мыслей. Пока девушка что-то тихо с нежностью рассказывала о том, сколько раз им с девочками помогали Какуши, среброголовый сжал свою горящую ладонь в кулак, искренне не понимая, почему он ещё чувствует на ней чужие холодные кончики тонких пальцев.

***

Полуденное солнце проглядывало сквозь приоткрытые сёдзи и стеклянные окна на европейский манер. Погода стояла чудная: в саду поместья распускались ещё хрупкие и маленькие листья, птицы щебетали сильнее обычного, когда купали свои перья в небольшой лужице или когда летали с одной лужайки на другую в поисках подходящей для нового гнезда веточки или травинки. Казалось, всё существующее дышало полной грудью на самом своём пике жизненных сил, одним словом — весна. В стенах госпиталя царил покой, который нарушали разве что маленькие быстрые шаги одной из девочек-медсестёр или негромкий возглас Канзаки. Прошло две недели с тех пор, когда палаты были до отвала заполнены ранеными. Ночью уже не было слышно чьих-то жалобных стонов и тихих рыданий. Благо, большинство уже шли на поправку, но некоторые палаты не пустовали, заставляя «бабочек» довольно сильно беспокоиться. И эта тихая и скромная идиллия вскоре кончилась, стоило высокому, хорошо сложенному мужчине с нескрываемой злостью покинуть одну из палат, с оглушающим грохотом захлопывая за собой дверь. — Ну и подыхай, как немощный старик на скрипучей койке, — мужчина со всей пылкостью и жаром высказывал своё недовольство в пустоту, попутно бросив гневно в сторону двери. — Идиот! На этот крик сразу же сбежались свободные от рутины выздоравливающие пациенты и Киё, которая от сильного дверного хлопка впала в такой ступор, что сверлила взглядом бывшего Столпа, прижав мёртвой хваткой к своей груди высушенные простыни и приоткрыв в немом шоке рот. Из одной палаты показалась уже знакомая мужчине макушка непослушных прядей. — Узуй, что-то не так? — своим фирменным спокойным тоном спросил Томиока, подходя к бывшему соратнику ближе. — Всё не так: стоило мне узнать, что Шинадзугаву не оторвать от постели, не смотря на поправку, я в кои-то веке решил ярко навестить старого знакомого. Хотел ввести в его жизнь разнообразия, поддержать как мужик мужика! А его словно подменили – разговаривал я будто со статуей. Я ему: «дружище, не за чем себя раньше времени со счетов списывать, воспрянь духом, соберись!», а он мне: «Тенген, свали, по-хорошему прошу тебя»,— Узуй тряхнул возмущённо головой, треща своими роскошными, по мнению самого мужчины, украшениями и глазной повязкой. — Так ведь, Шинадзугава!? — не удержавшись, рявкнув он в адрес пациента, который прекрасно слышал всё, что происходит за тонкими стенами. — Его можно понять, — брюнет разочарованно опустил глаза в пол, вспоминая поведение Санеми. — Но всё действительно плохо: он перестал есть и совсем не выходит из комнаты. После того, как меня перевели в другую палату, я его больше не видел. Все беспокоятся. Бывший мечник мимолётно кинул свой острый взгляд на брюнета, который, кажется, уже не беспокоился о том, что его образ безразличного ко всему куска льда рушится, как античные идолы. Тем более, когда речь шла о мужчине с белоснежными, как чистый жемчуг, волосами и хищным прищуром тёмных глаз. — Да уж, херово, — мужчина скрестил руки на груди, задумчиво глядя на оживающий сад. — Аой пыталась — без толку. Я решил его вразумить — сам видишь, провал. Даже Камадо с его шайкой приходил — прогресса ноль. Неужели он так и будет убивать сам себя… Не в его стиле, точно. — Я попробую. Попытаюсь, — Томиока с переполняющей его решимостью смотрел сквозь тело Тенгена, мысленно представляя образ знакомого мужчины за теми стенами. — Сам он вряд ли справится, его нельзя сейчас оставлять. — Но он же тебя ненавидит сильнее всех на белом свете! — карминовый уцелевший глаз удивлённо посмотрел в лицо Гию. — Порог не успеешь переступить – ярко вышвырнет за шкирку, как блохастого зверька! — Пусть так, ведь его неприязнь ко мне сможет придать ему сил. Надеюсь на это, — левая ладонь нервно теребила низ белой больничной рубахи. Мужчина не понаслышке знал, какого сейчас Шинадзугаве. После финального отбора Томиока чувствовал себя не лучше: отказывался от любой предложенной ему еды, целыми днями не видел солнечного света, закрывшись ото всех за сёдзи. Вина была его единственной подругой, разделяющей с ним и слёзы и тихие вздохи. Но благодаря стальному терпению бывшего Столпа Воды и его чистой любви к своему ученику он смог поднять мальчика на ноги. А ненависть помогла ему окончательно удержаться и сражаться за чужие жизни, за чужое стремление, которое потухло вместе с владельцем восемь лет назад. Поэтому мужчина знал, как нужно поступить в сложившейся ситуации. — Что ж, тогда не буду тебя задерживать, ведь это ещё та работёнка, — бывший Столп подбадривающе похлопал большой ладонью по плечу собеседника. После обещания Томиоки он поменялся в лице: ушла злоба, вместо которой пришла хрупкая надежда на то, что скоро все трое ещё смогут собраться чтобы разделить бутылку доброго саке. — Знай, в моём доме ты и Шинадзугава всегда ярко желанные гости – не чужие ведь люди. Так что навещай, когда время будет. — Раз приглашает сам Тенген Узуй, — брюнет настроен быть настойчивее, поэтому даже его обещание сопровождалось таким серьёзным тоном, будто от него зависела судьба всей страны, а не судьба лишь одного несчастного человека. — То я, нет, мы обязательно навестим тебя. Узуй гордо окинул взглядом своего бывшего соратника. Их победа наконец-то позволила им освободиться от роли части единого механизма, зовущего себя «Корпус истребителей демонов». Теперь они снова люди: свободные и счастливые. И глубокий взгляд ясных глаз тому подтверждение. Попрощавшись с Томиокой, он с облегчением возвращался домой, где его с нетерпением ждали три любящих его сердца. Ветер развевал его пепельного цвета волосы. Ступая по широкой дороге, сбоку усеянной молодыми кустарниками, он ненадолго забылся прошлым: его первая миссия в качестве члена Корпуса, его знакомство с каждым Столпом, вечера после миссий в компании Сумы, Хинатсуру и Макио, программа тренировок, в которых он участвовал с рвением – всё-таки те моменты были самыми значимыми в его поганой жизни. «Теперь я спокоен. Ведь ты, Санеми, находишься в надёжных руках», – заверил себя мужчина, с улыбкой отвечая яркому полуденному солнцу.

***

— Шинадзугава, это Томиока, можно войти? — после глухого стука в дверь мужчина, согласно его воспитанию, сразу же спросил разрешения войти. В ответ тишина. А согласно его желанию, Гию не намерен был простоять под дверью до вечера. Мужчина только надеялся, чтобы его собеседник не решил вздремнуть в такой погожий день. Дёрнув за ручку, брюнет тихо вошёл в комнату. С тех пор, как он тут бывал в последний раз, видимых изменений в палате не было: две койки, деревянная тумба и скромный стул между кроватями, полупрозрачные белые лёгкие занавески и скромная пустая маленькая ваза на тумбе, не отличавшейся изяществом. Разве что на тумбе стояла наполненная едой тарелка и пустой стакан воды. «Хотя бы он пьёт», — стрекуче прозвучало в голове Гию. Стоять у порога являлось всегда дурным тоном, поэтому ровным, почти невесомым шагом он присел на свободную койку, на которой Томиока когда-то коротал дни. Сквозь чёрные длинные ресницы Столп Воды смотрел на белое одеяло, под которым он уловил еле заметное движение. — Не знал, что эта палата стала проходным двором, — Санеми повернул голову к мужчине, устало и с блеклым раздражением окинув фигуру напротив взглядом, которым он никогда и никого не одаривал. Тусклый, лишенный всех эмоций, являющийся лишь жалкой пародией того прищура, от которого по спине почти у каждого холодок пройдёт. — Разве это плохо, когда тебя навещают? — синие глаза ловили каждое движение ветвей вишни, которая сиротливо стояла посреди заднего двора поместья. Как сильно мужчина не старался показать безразличие по отношению к товарищу, как раньше, такое родное, но в тихом голосе уже взрастали семена снисходительности и трепетной учтивости, к которой нередко обращались к давним знакомым, пережившим то потоп, то пожар, то голод, то чуму. Многие сравнивали такой тон с жалостью, но жалость возникает только к тем, кого действительно ценишь и бережёшь, верно? Томиока умел уловить такую тонкую грань, а Санеми, кажется, не очень. Всё существующее сейчас было как показатель жалости к нему. Не услышав желанного ответа на свой вопрос, брюнет окинул взглядом полную миску и поджал губы, сделав их ещё тоньше. — И сегодня тарелка до отвала наполненной стоит. Огорчаешь своим поведением юных девушек – очень обидно, когда твои старания канут в небытие… — Ближе к делу: зачем припёрся? — коротко бросил Шинадзугава, не давая брюнету закончить. Вдохнув затхлого воздуха побольше, тонкие губы с трудом разомкнулись: — Помочь тебе. Пальцы сжали сильнее больничные брюки, а последние повязки резко стали придавать коже дискомфорт. Тишину в комнате прервал тихая усмешка. Хоть она была выброшена с явной издёвкой, но казалось сухой, безжизненной. — Я потерял всё, что любил всем сердцем. Мой смысл жизни был в их счастье: я готов был кровью кашлять, без отдыха пахать, только бы видеть их улыбки. Готов был на алтарь бросить своё будущее, свою жизнь. Ответь мне, Томиока, — мужчина медленно повернул голову к гостю. На подушке лежали первым снегом короткие пряди. На уставшем, изуродованном рубцами и шрамами лице даже мускул не дрогнул. — Чем же ты можешь мне помочь, если единственный смысл моей грязной жизни прахом развеялся по ветру сквозь эти пальцы? В доказательство своим словам Столп Ветра поднял ладонь, на которой отсутствовало пара пальцев. Уродливая рука, которой он не смог обнять в последний раз родного брата. Бездонные глаза бегали по каждому изъяну в чужой руке, которым могла обладать человеческая кожа. Ни белёсые шрамы, расползающиеся по всему предплечью, ни огрубевшая ладонь, ни отсутствие пальцев не вызывало у Гию отвращения. Ведь, когда он бросил мимолётный взгляд на свою единственную ладонь, то она практически не отличалась от чужой. Также и с их треснувшими судьбами: они были также похожи, также изуродованы. Сейчас никто не мог понять Санеми так, как мужчина с длинными безобразными волосами, с отвратно смазливым лицом и с такими глубокими, всё понимающими глазами. — Найти новый смысл жизни, к примеру, — отозвался эхом Томиока среди деревянных стен. — Верно, мёртвые никогда не вернутся, как бы мы не молили об этом. Но мы всё-таки остались здесь, живыми, такова судьба. Больно, да, очень больно, когда близкие уходят раньше, чем хотелось. Твоё рвение, твоя воля ещё живёт… — Ничего уже во мне, блять, не живёт! Была воля, было рвение, да расплескалось всё! Раньше только гневом да ненавистью жил: к демонам, к людям, ко всем! А знаешь почему? Потому что только так я находил силы каждый раз поднимать клинок, после каждого ёбаного раза! Сейчас даже сил нет ни кричать, ни скалится. Я устал: от вечной злобы, от вечной потери устал. Я потерял... Всё. Мужчина на выходе произнёс последнее слово. На сжатых челюстях плясали желваки, а взгляд жалко прятался по углам, подальше от чужого взора. В уголках глаз копилась влага. Да, Шинадзугава слабак, теперь это видно каждому. — Но нужно время вернуться в колею. Никто не требует от тебя быстрого принятия, но и не хотят, чтобы ты застыл на месте. Раз не хочешь жить в своё удовольствие, то попытайся потратить своё время на помощь другим. Только живи. Возможно, так бы сказали твои близкие, — Брюнет пододвинул к койке напротив фарфоровую миску. На звук белая макушка повернулась к тумбе, впервые за сегодня вглядываясь в чужое лицо. — В следующий раз постарайся дослушать собеседника до конца. Тень полуденного солнца от чёрных длинных ресниц закрывала глаза. Только сейчас мечник заметил, как сильно Гию внешне изменился: из-за пережитых травм лицо было ещё болезненно бледным, впалые глаза были закрыты отросшей за две недели чёлкой, потрескавшиеся обескровленные губы только недавно начали приобретать здоровый оттенок, а единственная рука, которую когда-то Санеми сжимал в своих пальцах, казалась ещё меньше и тоньше в обхвате. Несмотря на болезненную внешность Томиоки, он, напротив, казался Шинадзугаве живее и естественнее, чем раньше. Губы были сильно поджаты, а синие глаза смотрели в него ещё глубже. Будто та равнодушная фарфоровая маска разбилась вдребезги, обнажая настоящее лицо Столпа. Может, он и вправду понимает его? Ведь в Корпусе люди служили отнюдь не от хорошей жизни. Осталось только понять, что на своём веку повидал брюнет. — Надо лишь сделать первый шаг. Например, начать снова опустошать данную тебе порцию в миске. Потом постепенно научиться принимать новые, подаренные тебе судьбой возможности. Но ты человек взрослый и сам решаешь, как тебе будет лучше. Я лишь могу надеяться, что смог хоть немного помочь тебе. После этих слов мужчин снова всматривался в окно. Пальцы перестали цепляться за одежды. Он сделал всё, что мог. Казалось, был даже слишком настойчив, а слова звучали сухо, но все свои мысли он передал. Если Санеми его и прогонит, то он не окажет сопротивления: молча уйдёт, сто раз мысленно проклянув себя за бестолковую поддержку. Но мужчина даже слова в ответ не сказал. Кажется, он глубоко задумался, о чём свидетельствовали нахмуренные редкие брови и потупленный в никуда взгляд. — Я приму твои слова к сведению, — хрипло вылетело изо рта Столпа Ветра. — Ты единственный, кто не сюсюкался со мной, за это тебя можно и зауважать. Неужели Томиока одержал вверх? Да ну, слишком легко. Надо своими глазами увидеть, как его слова подействовали на среброголового. Если он и выпалил это чисто из желания наконец избавиться от незваных гостей, то брюнет продолжит настоять на своём. Единственной рукой он разгладил складки на брюках, принял позу поудобнее и, вернув себе невозмутимый вид, даже с места не сдвинулся. — Что тебя на этот раз не устраивает? — вполголоса шикнул Шинадзугава, исподлобья пытаясь разглядеть сквозь смоляные пряди, как Санеми часто говорил, «надменную рожу». — Я решил остаться тут, присоединяюсь к твоей голодовке, — на одном дыхании отозвался Гию, ложа ладонь себе на колено. — Уйти я смогу лишь тогда, когда ты на моих глазах съешь нетронутый завтрак. Да что с ним не так!? Только Санеми наконец-то развидел в нём лицемерного упыря, как Томиока снова строит из себя идиота. Зря Шинадзугава перед ним распинался. В ответ Столп Ветра лишь недовольно закатил глаза, поворачиваясь спиной к надоедливому посетителю. «Жрать захочет – пулей выскочит отсюда», — пытался утешить себя среброголовый, прикрыв тяжёлые веки. Миновал час, другой. Комната залилась золотым светом закатного солнца, бросая тени. А Томиока так и не уходил. Коротал часы, бросая взгляды на двор, видимый из окна. Изредка он закрывал глаза. Санеми думал, что он снова заснул, как тогда, когда они вместе делили эту комнату, но стоило койке издать скрип, синяя радужка снова открывалась миру. Забавно, ведь Гию только и делал, что спал или дремал, стоило ему хоть немного физически занять себя. Случайно, из-за телесной слабости после пережитых травм. Шинадзугава тоже пытался заснуть, но за эти часы он только ворочался на кровати. И как раньше он не мог провалиться в себя, свои тягучие, как смола, мысли. Присутствие Томиоки не давало ему вновь потеряться, вернуться в исходное поганое состояние. Поэтому мужчина думал о сегодняшнем разговоре. Переваривал каждое слово, сказанное бледными губами. «Возможно, так бы сказали твои близкие», — отчётливо раздалось в голове, когда Санеми вспоминал из раза в раз чужие слова. Перед смертью Генья пожелал, чтобы его брат стал счастливым. Та последняя улыбка брата, которую он видит в редких снах, застыла перед глазами. Шинадзугава тогда увидел смерть: как Генья был рад, играя со своими братьями и сестрёнками, которых они давно потеряли. Они наверное бы тоже хотели, чтобы однажды Санеми с ними вновь поиграл. Но только после того, как он вернётся к ним счастливый, без сожалений и без боли. Ведь они остались детьми, с чистыми сердцами и наивными мыслями. Со стороны его поведение было просто жалким, постыдным. Перед семьёй он не хотел позориться, как и перед товарищами, что костьми легли за чужой мир без демонов. Тёмный аметист скользнул по умиротворенному лицу, обрамленным торчащими во все стороны волосами. Сказали бы ему год назад, что «единственный и неповторимый» Томиока самолично придёт вправлять ему мозги, Санеми точно не удержался бы от хохота. Сейчас смеяться даже в мыслях не было. Глядя на его исхудавшее болезненно бледное тело, на тёмные круги под чужими глазами, хотелось у самого его уха крикнуть: «Придурок, о себе подумай! Голодать ещё вздумал». Но в горле предательски сухо. Сквозь прикрытые глаза мужчина уловил движение, а затем шум. Разомкнув веки, брюнет увидел, как рука тянется к тарелке. Не обращая внимание на гостя, Санеми демонстративно несколько раз прогремел ложкой, а потом принялся есть остывшую, уже как часов пять, еду. Через пять минут уже опустевшая миска стояла на тумбе. Мужчина, сидя спиной к Гию, положил раскрытые в стороны руки на колени и чётко бросил из-за своей широкой спины: — Свободен. Поднявшись со своего насиженного места на койке, Столп Воды направился в сторону двери. Перед тем, как дёрнуть за дверную ручку, он ещё раз взглянул сверху вниз на Санеми, который в свою очередь исподлобья смотрел на него, нахмурив брови. Шрамы на его лице исказились, образуя резкие светлые полосы. Также, как раньше. — До свидания, — кротко попрощался с соратником Томиока, ловя на себе пристальный взгляд тёмных, заострённой формы, глаз. Стоило дёрнуть ручку, как за дверью послышалось копошение. Выйдя из комнаты и прикрыв за собой дверь, брюнет увидел за ближайшим углом целую ораву любознательных подслушивателей. Три маленькие медсестры, работающие в Поместье Бабочки, Цуюри, брат и сестра Камадо, Агатцума и Хашибира — поголовно перечисленные хитрецы, прячущиеся за углом. Никто не собирался нарушить неловкое молчание, пока Танджиро вполголоса не спросил, выходя из своего временного убежища: — Как всё прошло?