Novam vitam

Лето постепенно уходило в закат, уступая место золотой, переменчивой поре. Солнце над головами уже не слепило ярко-ярко, сохраняя беспощадный зной; пасмурных дней становилось всё больше, заставляя небо терять свои синие краски. Но Шинадзугаве это не мешало видеть небо в чужих глазах. В его однотонной жизни появилось яркое пятнышко, которое напоминало первый мазок краски на абсолютно белом холсте. И имя этому пятну – Томиока Гию. Медленно, но верно Столп Ветра сходил с ума: сходил с ума от парящих мыслей, косяком птиц летящих ввысь, от живого, бьющегося сердца в его широкой груди, от желания присвоить себе, поглотить, превратить в пыль, спрятать брюнета от всего, что может однажды ранить. Снова. Снова Санеми тупо зависает на знакомых ямочках на порозовевших щеках, отмеряя мысленно часы, дни, года – настолько время казалось мелочью. Он готов был отдать всю свою жизнь, вручить её, тягучую смолу на белоснежную грудь Гию. И пусть он сделает с ней, всё что ему угодно. Имеет право. И как Столп Ветра пришёл к этому? Ему бы самому хотелось узнать. Странное чувство в нём росло, впуская в его тело корни. Два месяца мужчина думал, предполагал, потом отвергал весь сумбур, накопившийся в голове. «Может, просто дружеская симпатия?», — задумался среброголовый, сметая пыль и грязь с садовых тропинок. Нет. Ведь Масачика ему однажды показал, что значит дружить: без умолку болтать о всевозможной ерунде, забывая про статусы, возраст и ранги, делиться последним куском хлеба, унимая свой гул в животе, доверять, когда на кону стоит всё. Но Кумено не хотелось обнимать, зарываясь носом в его волосы, не хотелось лишний раз дотронуться, осмотреть с ног до головы, не хотелось видеть его и во сне и наяву, не хотелось быть для него всем миром. «Любовь? Нет… быть не может», — внимал себе Шинадзугава. Да, он влюблялся: безнадёжно, отчаянно, храня это чувство глубоко внутри. Возможно, даже безответно. Ведь навсегда замёрзшие губы уже не разомкнутся, отвечая ему посреди ночи: «Люблю, люблю тебя, Санеми». Влюблялся, но не любил. Может он и не любил вовсе, и только сейчас его сбили с ног неизвестным ему чувством. Голова болела от постоянных размышлений. Ну почему всё так сложно!? Цокнув языком, мужчина присел на ближайшее место, подпирая подбородок деревянной ручкой метлы. Тяжёлый вздох вылетел из тонких губ. «А что я могу знать о любви?» Действительно. Среди холодных улиц, грязи, нищеты и частых побоев отца мальчик вряд ли узнает больше, чем простое разочарование и кипящую в венах ярость; единственное, что держало его на плаву, среди пролитой крови и окружающей его грязи, была его семья: всегда улыбающаяся мать, такая крошечная, но такая сильная духом женщина, и его младшие — невинная часть его жизни, которые заставляли его быть лучше. Быть сильным. А после того, как всё исчезло, скрылось за багровыми разводами, за рваными ранами, оставалось лишь громко выть, раздирая руки о холодные острые камни, проклиная небо и землю за то, что забрали его сердце, его душу вместе с матерью, которую он самолично зарубил ножом во время рассвета, и младшими, которых не смог спасти. Суровая реальность, от которой никуда не скрыться. Восход. После непроглядной тьмы всегда восстаёт солнце, освещая новые горизонты, воспевая начало нового дня: радостного и чистого. Так и в жизни Шинадзугавы наконец появился смысл. И любовь, ранее утраченная. И вот он снова готов становиться лучше, быть опорой, закрывать собой от всех невзгод, преподнести свою жизнь, посвятить всего себя человеку, который помог вновь почувствовать себя живым. «Я преувеличиваю. Томиока же мужчина, как и я! Может, я его ценю, как брата?» За закрытыми веками сразу же всплывает образ младшего Шинадзугавы; он улыбается ему, как будто не было всех тех лет разлуки, тех лет его самой страшной ошибки, о которой он по сей день сожалеет. Санеми вряд ли захочет отпустить брата, но кажется, он на полпути к этому. Рука сильнее сжимает дерево. «Был бы ты сейчас рядом, Генья. Может быть я и не дошёл до крайности…» «Что ты называешь крайностью, аники?»,— словно гром с неба поразил его вопрос, озвученный голосом брата. — «Разве крайность — это быть счастливым? Жить без боли и горя? Разве ты не достоин этого, Санеми? Разве ты не достоин любви?». Открыв глаза, Шинадзугава узнаёт перед собой всё тот же серый мир. Хоть он больше и не увидит всех потерянных красок, окружающая его действительность не станет от этого отвратнее. Мужчина считает себя недостойным, но жизнь, снова и снова, даёт шанс. По ошибке он отвергал каждый, но сейчас он всё-таки хотел принять дар судьбы, смело врученный им в качестве резного гранита. Он никогда не жил ради себя, так уж повелось. Он родился ради бескорыстной помощи близким, но сам её получал лишь изредка. И недавно от бледной руки с красивыми длинными пальцами. Поднявшись с насиженного места, среброголовый осмотрелся вокруг в поисках невычищенных тропинок, но лишь удивлённо махнул ресницами – во всём саду тропы были идеально чистые. Он слишком долго был наедине со своими мыслями. Отложив метлу, он направился к кладовой, где хранились все садовые инструменты. Нащупав в темноте корзину, он направился в сторону сливовых деревьев. Осень славилась не только опадающими золотыми листьями, но и созревшим урожаем, который собирали в эту пору люди со всего мира. Поэтому Санеми, как ответственный человек, решил собрать созревшие плоды сливы, чтобы девочки сварили из них джем или, например, приготовили их по-другому. Ещё он где-то слышал, что из косточек получают косметическое масло; но мужчина не был уверен. Умелые сильные руки пробирались сквозь острые ветки, чтобы сорвать очередной сладкий приз. Столп Ветра собирал плоды по одной корзине, чтобы сливы не мялись, пока он начнёт заполнять вторую. Когда одна уже была наполнена, Шинадзугава спустился с табурета, чтобы отнести сливы в здание. Вдруг он остановился, заметив среди кустов и пышных деревьев знакомый силуэт. Томиока, постоянно оглядываясь через плечо, решительно ступал по саду, о чём свидетельствовали слегка нахмуренные брови и поджатые розовые губы. При виде брюнета в груди приятно заныло, а во рту за секунду пересохло. Санеми тут же вспомнил недавние размышления о роде своих чувств к мужчине; даже если он не готов был узнать всю подноготную, он не решался разрывать из-за этой ерунды их связь с мужчиной. — Эй, Томиока, куда идёшь? — окликнул его Шинадзугава, застывая с корзиной в руках. Гию в ответ резко остановился. Выглядел он взволнованно, неужели Санеми его напугал? — Здравствуй, Шинадзугава. Не ожидал увидеть тебя здесь в такое время. — В какое такое время? — Сейчас восемь утра… — изломанные брови красовались на лице с острыми чертами. — Обычно ты в такое время ещё спишь. В последнее время среброголовый часто, как говорили все свидетели, в облаках витал: постоянно переспрашивал заданные ему вопросы, оставлял за собой нетронутый завтрак и ходил часто задумчивый и мрачный, как кладбищенский ворон – поэтому никто не удивился, заметив бы мужчину в рань хлопочущем в саду. Но Томиока редко замечал за ним подобное. Может быть потому, что сам он ходил понурый, сонный и такой же задумчивый, как и его друг. — А я решил с утра пораньше дороги подмести и, вон, собрать сливы, — мужчина кивнул головой вниз в сторону фиолетовых плодов, лежащих в корзине. — Погоди, а ты куда? Мужчина вопросительно захлопал белоснежными ресницами, немного нахмурив брови. Его обеспокоенный и заинтересованный взгляд нырнул в глубины чужой радужки, вызывая у себя прилив крови в щеках и кончиках пальцем. Слишком уж Гию был красивый. — Я на станцию. Неужели я забыл сказать? — брюнет рукой касался своих волос, попутно отводя взгляд на вычищенную тропу. Своими пальцами он не только поправлял выбивающиеся из хвоста пряди, но и таким жестом подталкивал себя на ясные мысли, не скрытые туманом душевных терзаний. — Нет, ты говорил. Просто я думал, что поезд прибудет позже, — оглядевшись по сторонам Санеми высматривал возле Томиоки два его назойливых «хвоста», но никого так и не увидел возле брюнета. — Танджиро и Незуко хорошо знают Урокодаки-сана, так ведь? Почему они не пошли с тобой? Неожиданно Гию поманил его рукой ближе к себе, чтобы, как беловолосый понял, рассказать что-то тайное, скрытое ото всех. Когда Шинадзугава склонился ближе, брюнет начал полушёпотом: — Если честно, я рассказал про это только тебе. Они даже не знают, я собирался удивить их, обрадовать, — краем глаза мужчина заметил лёгкую улыбку, украшающую и без того красивое лицо. Сапфировые глаза пылали шалостью, когда они исподлобья глядели на Санеми. — Я бы посоветовал сохранить это в секрете. Ты же не хочешь стать соучастником данной авантюры? Фарфоровые щёки окрасились в закатный розовый, когда Томиока увидел растерянного Шинадзугаву перед собой с раскрытыми глазами и приоткрытыми губами. Но данное зрелище не предвещало быть вечным. Секунда минула и мужчина взял себя в руки, одаряя собеседника чересчур серьёзным тоном. — Будь уверен, никто не узнает правды. Обещаю, — среброголовый со всей присущей им ответственностью отнёсся к данному делу. Не важно, невинный секрет или страшная тайна, он брюнету давно стал преданнее любого пса. — Но перед уходом попробуй сливы. После сказанного Столп Ветра преподнёс корзину, показывая урожай. — Сливы? Можно и попробовать, — уцелевшая рука Гию потянулась к одной сливе. Внимательно он рассматривал её, поднося плод ближе к солнцу напротив собеседника. Когда мужчина перевёл взгляд на беловолосого, то не смог сдержать улыбки. Уж очень сильно тёмная фиолетовая кожура походила на цвет радужки Шинадзугавы. Налюбовавшись, Томиока поднёс сливу к губам. После одного укуса прозвучало тихо: — Вкусно, — протянул брюнет наслаждаясь сладостью. — Я могу взять с собой парочку? Шинадзугава? Оцепеневший Санеми стоял, заволоченный нежной дымкой сознания; приятная картина невинно улыбавшегося Столпа Воды заняла его никчёмную голову. Очнувшись от минутной дрёмы, он утвердительно закивал головой, всё ещё приходя в себя. — Да? Да! Конечно, бери сколько нужно. В свободный рукав Гию тут же укладывал сливы одну за другой. Последняя смогла выскользнуть из ладони, упав между мужчинами. Шинадзугава, из сердечной благодарности или же из ниоткуда появившийся галантности, потянулся к ней, чтобы поднять с холодеющей земли. Но, как бы благородно не было с его стороны, он не смог поднять сливу из-за неожиданного столкновения лбами с брюнетом. Среброголовый резко привстал, грязно ругаясь себе под нос: — На кой хер полез, а!? Сука, как же больно… Потирая ушибленное место, он не отводил взгляд с негодника, что встал у него на пути: неуклюжий и до жути милый в глазах мужчины Томиока накрыл покрасневшую зону ладонью, в которой была зажата фиолетовая сладость. Он невинно улыбался, сморщив ровный нос. — Но я всё равно оказался быстрее тебя, — продемонстрировал свой честно отвоёванный трофей Столп Воды. Он из последних сил старался не засмеяться в лицо Санеми, но сама ситуация была настолько забавной, что он не удержался. Тихий и мелодичный, ласковый как тёплые волны смех прозвучал в пустом лесу. За несколько секунд, казалось, Шинадзугава стёр свой лоб до бездонной дыры, пожирающую его здравые мысли в голове, оставляя лишь излюбленный смех. — Ты весь красный, — заметил Томиока, выбивая из него остаток воздуха в лёгких. — Всё хорошо? Обеспокоенный состоянием беловолосого Гию сразу нахмурил тонкие брови. «Блять, Шинадзугава, быстро взял в себя в руки!» — Заработался, вот и всё, — среброголовый только скрестил руки на сильной груди и взмахнул плечами, мечтая смахнуть и чёртову нервозность. Он повернулся своим острым профилем к брюнету, чтобы тот не заметил перекошенное лицо Санеми; краем глаза он продолжал следить за взволнованным Томиокой, пока не остановился на его пунцовых щеках. Очень сильно они выделялись среди чёрных прядей, посеревших туч и травы под ногами. — У тебя тоже лицо покраснело… Брюнет еле уловимо коснулся своего лица, ощущая пульсацию под кожей. Его губы слегка дрогнули, затем сжались в тонкую линию, делая его невыносимо прелестным в чужих глазах. — Наверное от резкого наклона кровь к лицу припала, — игнорируя бешеный сердечный ритм вымолвил монотонно мужчина, расчёсывая тонкими пальцами непослушные концы. — Мне уже пора, скоро поезд прибудет… — Точно! — чересчур громко выпалил Санеми, глупо пялясь на человека перед собой. — Да, точно! — чересчур громко повторил за Шинадзугавой Гию, вцепившись в него взглядом. — До встречи. «Да что со мной!?», — молнией пролетело у обоих, игнорируя сердечную трель и сухость во рту. — Да, до встречи… Наблюдая вслед за постепенно удаляющейся фигурой, среди безмолвного сада и чистых тропинок, ведущих всегда к одному единственному тупику в жизни среброголового – собственных бушующих чувств, он растянул губы в полуулыбку, слегка натягивая линии шрамов у уголков рта. — Похоже я действительно влюбился по уши… — смиренно ответил пустоте Шинадзугава. Его мысли всегда были разбросаны в его голове, ревя и завывая в черепной коробке, подобно тайфуну. Но сейчас его окружает лишь пустота. В его голове наконец царствует штиль.

***

— И в пятый раз Агатцума Зенитсу одерживает сокрушительную победу над соперником, — пролепетал с гордо выпученной грудью блондин, делая решающий ход в очередной партии игры в сёги. — Борьба была честная! В просторной палате, где коротали последние больничные дни юные охотники, только сейчас перестал звучать громкий щелчок ударяющихся о деревянную доску костей популярной в Японии настольной игры. Теперь, когда победитель безоговорочно был найден в комнате, Агатцума победоносно сидел на краю своей кровати, гордо выпячивая свою грудь, пока за ним, копошась и лениво зевая, лежал на той же постели Хашибира, положив ладонь под голову. Игра друга со Столпом его не развеселила, поэтому он ленивее обычного разлёгся на чужом месте, следя ярко-зелёными большими глазами за каждой игральной костью. Шинадзугава тоже особо не горел азартом: сидя на стуле, он, положив локти на колени, вяло двигал одну кость за другой по доске; подперев рукой подбородок с короткой белоснежной редкой щетиной, он даже не соизволил сделать заинтересованный вид; просто играет, пытаясь занять себя чем-то другим. Чем-то, что не похоже на ежедневные мысли сами знаете о ком. Павший под весом своей тяжёлой и неподъёмной любви, он неделю бродил по коридорам тихой тенью, окончательно пропадая в своих рассуждениях. Когда брюнет был так близко к нему, к его сердцу – хотелось выть во всё горло. Близко, но каков шанс, что однажды Томиока просто пропадёт из поля его зрения навсегда? Или каков шанс, что он останется дольше положенного? Близилась дата последней официальной встречи с их главой, а затем и выписка и, наконец, свободная от оков прошлого жизнь среди простых людей. И в этой жизни Санеми вряд ли предоставлено место в судьбе брюнета. На месте Гию он бы окончательно сбежал как можно дальше, стараясь прошлое забыть как страшный сон, от которого просыпаешься в холодном поту не первый раз. Но он, как разрытый ров, остаётся тихо цвести, постепенно обрастает свежей травой, закрывая вырытые грубой силой рвы и ямы. Конечно, среброголовый мог его понять: страшно жить в мире, где ты никогда не станешь его частью. Не сейчас, не так быстро. Постепенно и сон наладится, и мозоли на пальцах уйдут, но изувеченное тренировками и боями тело останется служить хозяину до предначертанного конца. Это изувеченное прекрасное тело Шинадзугава хочет прижимать ближе к груди, вытягивая всё горе, засевшее паразитом глубоко в душе мужчины; а мозоли на тонких пальцах он готов целовать каждый божий день, невинно касаясь губами костяшек. И лишь реальность разбудит его от этого мимолётного сна. И кошмар для Санеми начнётся тогда, когда на свои прикосновения получит скрашенное презрением и отвращением лицо Томиоки. Он дал заднюю. Шаг назад, ещё один — и стальные стены вновь стремятся закрыть хозяина плотным занавесом. Но Шинадзугава учился на своих ошибках: он быстро отметал даже мысль об избегании дорогого ему человека. Свои тараканы в голове не должны вредить его близким. С другой стороны, если среброголовый заставит себя молчать, то и не оплошает, верно? Подальше спрячет те слова, что нередко он проговаривал в кромешной темноте, оставшись в спальне наедине с собой и со своими до одури нежными мыслями. — Я хочу быть с тобой, — тихий шёпот долетел до потолка, разбившись вдребезги об непроглядную тьму. И каждая ночь была похожа на такую. К наступлением рассвета Шинадзугава снова мрачнел и нагло врал: себе, товарищам, девочкам-медсёстрам, Гию. Врал о своём состоянии, списывая всё на осеннюю хандру и холод. Острый слух Агатцумы сообщал ему о новых тоскливых звуках чужой души: протяжный скрип, напоминающий дверь с плохо смазанными петлями, был противен чувствительным ушам. Парень тут же усмирил свою чрезмерную гордость. — Сегодня игра не была такой захватывающей, согласны? В ответ мужчина протянул тихо и устало: — Да, есть такое, — пробубнил сквозь пальцы и сжатые челюсти он, задевая шершавую щетину ладонью. Неделю Санеми не притрагивался к бритве – то забывал ею воспользоваться, то откладывал на завтрашний день, то и вовсе не хотел бриться. — Совсем тухло, — решил вставить свои пять копеек Иноске, задержавшись взглядом на метающейся по комнате мухе. — Лучше бы в столовку сгонял… Мужчина откинулся на спинку деревянного стула, запрокинув голову вверх. Белоснежные пряди спали со лба, оголяя усеянный длинными шрамами участок лица. То ли кровь стала быстрее поступать в мозг, то ли свободный от чёлки лоб начал получать сигналы из пространства в разы лучше. Ведь вскоре Санеми посетила одна мысль: решающая, не требующая особой хитрости или наличия высокого уровня интеллекта. — Слушай, Зенитсу, — окликнул он парня, не меняя позу. Блондин мигом подал знак своего присутствия. — Да? — Ты же Незуко любишь, верно? Юноша насторожился: карие большие глаза забегали по комнате в поисках путей возможного побега. Конечно, он был рад восхвалять свою возлюбленную при первой же возможности, но, чуял он, в данном диалоге лучше опустить такие детали. К тому же с людьми, окружающими его в этой комнате, парень даже и не думал говорить о таком замечательном чувстве, как любовь. Отчаянно вздохнув, он подтвердил вышесказанное: — Да, всё так. — А дальше? Что ты собираешься делать? — Ну… — только это смог изложить Зенитсу за короткий промежуток времени под натиском прямых, как рельсы, напоров Шинадзугавы. — Ну…? — повторил за парнем мужчина, скрутив истерзанные губы в трубочку. Голова его ещё покоилась болванчиком на спинке стула. — Я собирался ей признаться, скоро. Тёмные фиалки тут же распахнулись из ранее прикрытых век. Столп помолчал какое-то время. Редкие брови то принимали изломанную форму, то взмывали вверх к линии роста волос. «Признаться… А надо ли? Надо ли ему видеть такую жалкую картину?», — стал противиться сам себе Санеми. Перед ним стоял он сам — уродец снаружи и ублюдок внутри — что-то лепечет своим грязным, как помои, языком о своих чувствах, радостях, слабостях; тёмные глаза жалобно, как у брошенного в канаву старого пса, просили тепла и ласки. А в ответ… Выражение лица Гию невозможно было прочитать. И ненависть, и радость, и страх, и изумление, и грусть смешались в одно, накрывая своим весом среброголового с головой. Может быть он представлял таким образом любовь в синих глазах, ведь за столько лет Шинадзугава так и не смог разобраться в этой болячке человеческой души. Это было для него чуждо, но так желанно. Смешно, до ужаса смешно. Пока мужчина блуждал в очередных коридорах сознания, Агатцума, мягко говоря, отходил от небольшого шока. Кто бы мог подумать: Сам Шинадзугава беседует с ним о его симпатии к девушке его мечты! Внезапно мужчина снова подал голос: — А как признаваться будешь? Если не секрет, конечно. — Ну... — снова протянул Агатцума. Только в этот раз он резко прервал свою новоприобретенную привычку цоканьем языка. — Думаю пригласить её туда, где ей точно понравится, например, цветочный луг! Вот, представьте, она, такая яркая и счастливая, стоит посередине поля, полностью усеянного цветами! И это всё, всё я бы хотел подарить ей в знак моей чистой любви. В подробностях, конечно, долго, но вы, наверное, поняли суть. — Ага, красиво будет, повезло ей. «Цветы… Красиво, но не подходит ему. Луг яркий, освещенный золотым светом, пылающий жизнью и энергией. А Гию он… Рядом с ним всегда так тихо и спокойно». Под прикрытыми веками расцветали сотни бутонов; они тянулись к брюнету, который стоял среди зелени. Как серебряная статуя среди золотого шёлка. Слишком уж разные по натуре. С приоткрытого окна подул нитью прохладный влажный ветер. Он прошёлся по лицу мужчины, невесомо оседая росой на волосах и пушистых ресницах. Горячие усталые веки окутал приятный холод. Тихо, спокойно. — Ну и бред! — прокричал во всё горло Хашибира. В какой-то определённый момент юноша всегда становился «экспертом» по всем делам и во всех областях. — Цветы? В октябре? Глупее ничего не слышал! Агатцума покрылся толстым слоем румянца из-за неэтичной критики. — А кто сказал что я признаваться ей именно сейчас пойду! Много ты знаешь! — Да получше тебя точно! — парень сел на койку, пихнув блондина в сторону. — Сколько раз за женские юбки хватался, а толку! И на лугу ветер всегда гуляет и зимой, и летом. Насекомых полно, а девчонки их терпеть не могут. Если уж и водить куда-то, то в горы! Заодно проверишь свою подружку на прочность! «Горы… там тоже красиво. Подходит больше, но всё равно не то». Перед глазами простирались скалистые вершины, спрятанные под золотистыми и алыми опушками. Холодные острые камни, поросшие мхом в некоторых местах, дышали в унисон с мужчиной. Каждый шелест, каждый шорох Шинадзугава ощущал, будто он действительно находился на вершине, а не в эпицентре разгорающейся ссоры. Целый оркестр звучал в голове. И эта песня заглушала своим хором убаюкивающую мелодию: мерный звук, медленно струящийся горным ручьём среди камней. Кристально чистая вода отображала свет солнца, когда сама не могла светить так ярко. Волны спешно стекали по граниту, вновь и вновь меняя свою форму. «Ручей, свет, вода, волны, спокойствие, ручей, свет, вода, волны, спокойствие…» — повторял из раза в раз Шинадзугава. Он ощущал присутствие верного пути, правильной нити, за которую скоро потянет. Чужие крики казались среброголовому посторонним шумом, мимо пролетающей мушкой. Когда он очнулся, то услышал громкий и чёткий возглас Хашибиры. — Вот Старый поймёт что к чему и женится на Незуко пока ты тут всё решаешься! Думаешь, зачем он спросил тебя? — парень повернул резким движением голову Зенитсу в сторону Шинадзугавы. Мужчина же опешил: ««Старый» — это кто?» Гробовая тишина наступила, когда среброголовый встал, и, с прозрачным взглядом, устремившимся в никуда, указал пальцем на застывших в схватке парней. — Спасибо за откровенность, — бросил он в сторону блондина. — А ты, Иноске, хоть и идиот, но башка варит. Парням оставалось только хлопать большими глазами, когда Санеми вышел из комнаты, молча и задумчиво.

***

Оглушающий свист поезда сообщал пассажирам и окружающим о скором отбытии. Осеннее хмурое утро шагало нога в ногу с морозным свежим ветром. В воздухе витал запах дыма от стоящего на путях паровоза; толпа людей бурно сосуществовала единым организмом, который слажено сначала выходил широкими колоннами из вагонов, а потом, такой же колонной заходил в те же вагоны. Шум и суматоха вокзала всегда вызывала в душе брюнета трепещущие чувства: быть всем и одновременно никем забавно среди стальных вагонов и десятки пассажиров, лица которых то неожиданно появлялись, то резко исчезали из этого мира. Среди таких лиц мужчина осматривался вокруг, в надежде увидеть знакомое. Или не лицо. Возможно, и маску: окрашенную алой краской с густыми деревянными бровями и длинным носом. Но вместо яркого дерева Томиока увидел среди толпы добродушного старика. На нём было надето то голубое хаори, которое мужчина хорошо помнил. Мужчина стоял неподвижно чуть слева от центра платформы; он внимательно осматривал добрым взглядом каждое юношеское лицо, ища среди них своего ученика. Пробираясь сквозь прохожих, брюнет незаметно для Урокодаки подошёл к нему со спины. — Доброе утро, — первым подал голос Томиока. Старик не сразу обернулся к мужчине. А когда седая голова повернулась к Столпу, блеклые глаза прошлись сверху вниз по встречавшему его человеку. — Извините, вы, наверное, ошиблись, — низким голосом вяло произнёс Саконджи. Он не узнал во взрослом, крепком мужчине того ребёнка, которого он когда-то провожал на первую миссию. В памяти взрослых дети всегда остаются детьми, независимо от того, сколько лет прошло. Вот и старший помнил яркие синие блестящие глаза. В то время как на него были устремлены тёмные и навсегда потухший синий океан. Глаза Томиоки на миг распахнулись чуть шире, но затем во взгляде удивление сменилось тёплой и нежной тоской, в народе именуемой "ностальгией". — Извините, но вы, похоже, не узнали меня? — брюнет не смог сдержать лёгкой еле заметной улыбки. Бывший Столп застыл, глядя на улыбающегося Гию. Не веря своим глазам, он сжал морщинистые ладони в кулаки. — Давно не виделись, учитель. Весь пройденный путь до территории Корпуса мужчины не замолкали: старший спрашивал Томиоку о его здоровье, интересовался его жизнью, в которой он не участвовал несколько лет, а брюнет, в свою очередь, беспокоился о самочувствии учителя. Золотые листья смешивались с землёй под ногами. В ветвях полуодетых крон гулял и завывал ветер. — До сих пор не могу прийти в себя. Разум мой не может отпустить того тихого мальчишку, коим ты уже не являешься, — с грустью и одновременно с гордостью начал Урокодаки, не отрывая взгляда от мужчины по другую сторону дороги. — Ты давно стал мужчиной. Время… подвластно лишь молодым, а нам остаётся быть только хорошими зрителями. Под «мы» мужчина подразумевал людей прошлого: таких же, как и он, стариков, ранее пылающих силой и духом. И, чем ярче пылали они, тем быстрее сгорали, стираясь в пыль, которую подхватит время. Мастерство и отвага не похожа была на силу: она исчерпывалась медленнее и иногда жила больше столетий, продолжая жить в следующем поколении. Передать – задача не только опытного воина, но и каждого мудрого доброго человека. — Я мог за пять лет повидать вас, но, увы, не постарался этого сделать, — виновато потупил голову мужчина. Ему было стыдно за то, что не смог найти в себе сил вернуться на гору Сагири после всего, что он оставил там. Было тягостно вновь вернуться туда, где так пусто. Несмотря на тот же самый тёплый и уютный дом у вершины, оно напоминало ему о своём главном поражении. Без рыжеволосого мальчишки родные стены стали холоднее льда. — Не вини себя, — начал успокаивать брюнета старик. — Я прекрасно знаю какого быть Столпом: жизнь от миссии до миссии, тысячи пройденных километров, ответственность. После долгих миссий даже самый сильный человек должен отдыхать, а не возиться со стариками! Действительно, слова Урокодаки имели смысл. Но теперь, когда Гию не отдаёт всего себя служению Корпусу, он хотел бы больше проводить времени с близкими ему людьми. Пока не стало слишком поздно. — Это уже давно нет так. Сейчас у меня много свободного времени. — Появилось время на обретение новых друзей, не так ли? — подметил Саконджи, краем тусклых глаз замечая ответную реакцию на лице молодого человека. — Танджиро часто пишет о тебе и твоих достижениях. За прошедшие месяцы ты наконец открылся миру. Тот юноша, Шинадзугава – человек с безупречной репутацией Столпа, достаточно нелюдимый. — Не понимаю почему вы начали… — не успел Томиока закончить предложение как мигом замолк, стоило грубой старческой ладони подняться на уровне лица. Урокодаки так делал всякий раз, когда требовал тишины от учеников. Несмотря на суровую дисциплину, они оставались детьми шумными и активными. Такой знак помогал бывшему Столпу быстро добиться результата, когда, казалось, не было спасения от парочки дьяволят. — Удивительно что я редко читал об этом в твоих письмах. Мальчик не знает ни лжи ни злых помыслов, поэтому пишет обо всём. Что радует, — продолжил спокойным тоном Саконджи. Перед ним был открыт весь мир: его чуткое обоняние не испортилось с возрастом и также преданно служило своему хозяину. Скрыть от такого человека что-либо было практически невозможно. Начиная с их встречи старик ощущал чужую тяжесть на сердце и разуме. Молодая душа пылала, как пламя: яркие языки судорожно плясали из стороны в сторону и ветер раздувал огонь сильнее, подгоняя и без того неконтролируемый ничем жар. Юноша был полон смятений и размышлений. — Ты привязан к этим местам и людям. По крайней мере, так вещает моя интуиция. Но мне хочется услышать твой ответ. В доказательство своей настойчивости бывший мечник остановился посреди вытоптанной дороги, по которой редко проезжали, поднимая пыль, телеги. Настолько редко, что на земле не видно было свежих следов колёс и копыт. Только человеческие шаги не давали тропе стать частью леса. Томиока остановился следом. Небрежно лежащие длинные волосы противно щекотали шею и уши. «Неужели я привязан к этим местам?». «Нет». Эта земля носит в себе лишь холодные, как жгучие железные щипцы, воспоминания: жизнь Столпа, где каждый день был до тошноты похож на предыдущий, насквозь пропитанный тоской и затхлым воздухом просторный дом, запах жареного мяса и красное от взрыва небо, и бессонные ночи, проведённые в Поместье Бабочки. «Я привязан к этим людям?». «Да». Урокодаки мог назвать «этими людьми» первых встречных, совершенно случайных людей. Может, он и имел это ввиду? Но почему-то брюнет вспомнил своё первое участие в Собрании Столпов, своих отличных от других товарищей, которых он уважал. Вспомнил Танджиро и Незуко, их шумных друзей, Аой, маленьких девочек из Поместья, Оякату-сама и его изувеченные, но такие нежные руки, Госпожу Аманэ… Шинадзугаву. Перед глазами будто снимки, покрытые эмульсией. Пальцы сначала остаются на одном, где среброголовый, покрытый с ног до головы повязками и бинтами, лежит на койке; устремлённый прямо на Томиоку, он крепко держит его за руку. Раздражённо. Картина перед глазами мутная, голова кружилась от отсутствия фокуса перед собой. Почему брюнет видел то, чего не происходило? Затем рука ощупывает ещё один снимок, и ещё один. В кадре всегда был Санеми; вот он, грузно дыша в очередном порыве гнева, смотрит на него; зрачки устремлены на мужчину перед собой, молниями поражая из раза в раз; грудь дико вздымалась. Тогда было достаточно жарко, поэтому на среброголовом не было белого Хаори. — Исчезни уже, — на прощание выплюнул Шинадзугава, увеличивая между ними расстояние. И тоже он, стоит так близко. Лицо расслабленное, а пушистые ресницы нервно подрагивают. Одет в простое серое кимоно, где за слоем ткани были укрыты изломанные линии шрамов. Это было в сентябре. Стояла пасмурная погода, поэтому они решили уйти недалеко от территории Поместья. — Гию, что-то не так? — мужчина повернулся к брюнету всем корпусом. Тёмные, глубокого фиолетового оттенка глаза застыли на лице. Голос звучал так убедительно, что, казалось, среброголовый закончил работу в саду и пришёл к Томиоке. Вернувшись в реальность мужчина был огорчён ею: перед ним простилалась лишь длинная дорога. А рядом стоял Урокодаки-сан, смотря на него тусклыми добрыми глазами. — Они действительно важны для меня, но не эта земля… Вы не зря затрагиваете такие наводящие темы, верно? Старик утвердительно кивнул. На его лице расцвела лёгкая улыбка: прошли те времена, когда Гию, будучи мальчишкой, принимал всё сказанное старшим кротко и молча. Детское сердце не умеет выискивать скрытый посыл в людских речах – недостаёт чёрствости. Сейчас перед ним стоял человек, повидавший всю страну, закалённый под ударом острых когтей и зубов демонов и гадкого людского двуличия. — Наблюдательный. Ничего от тебя не скроешь, — усмехнулся Саконджи хрипло. Кивнув в сторону пункта назначения, именуемого Поместьем Бабочки, он продолжил путь. Томиока последовал сразу же, тенью ступая за ним. — Видишь ли, после долгой службы трудно начать свою жизнь заново, с чистого листа, понимаешь? — Да, — тихо и чётко отозвался Гию за спиной старшего. — А я для тебя не последний человек, Гию. Поэтому предлагаю вернуться домой вместе. Жить как раньше. Тихий горький смешок сотряс старческое сознание. — Как раньше… уже не будет. После сказанного мужчина замолчал. Сзади старика не слышно было шагающего человека. Тишину нарушали лепечущие среди деревьев птицы и колышущиеся от слабого дуновения ярко-жёлтые листья. — Я не предлагаю прожить на горе всю жизнь, Гию. Месяц, зиму – то время, которое потребуется, чтобы свыкнуться. Шаги стали даваться труднее с каждым пройденным метром. С одной стороны Томиока был рад услышать такие слова: если человек о тебе беспокоится и предлагает помощь – значит ты ему дорог. Значит ты любим. Но с другой – становилось страшно. От чего? Знал бы ответ сам мужчина. Вся душа холодела от одной только мысли – возможность что-то потерять. Что-то, что держало на плаву, сохраняло нужное каждому тепло, скрытое за чужой грудной клеткой; расстаться и навсегда забыть родные, приятные глазу лица. Забыть со временем, среди деревьев и снегов, отрадный голос, с лёгкой хрипотцой утром и томный весь оставшийся день; забыть тот низкий тембр, который так по-особенному зовёт Томиоку по имени. Ему было страшно расставаться с Санеми. Почему? Кто бы знал. Люди приходят и уходят – простой закон жизни. Существовали разные причины: ссоры, обстоятельства, недопонимания, различия, смерть… Любовь. И сейчас уходить не хотелось. Теперь, когда наконец наступил покой, они забудут друг друга, найдут лучшую жизнь вдали от стен Корпуса – и это пугáло. Пугáло исчезнуть навсегда из жизни Шинадзугавы. Снова стать Никем в его глазах. Он хороший человек, поэтому без труда найдёт любовь на всю жизнь в виде девушки, которая полюбит его таким, какой он есть – нередко ворчливым, хозяйственным и чересчур крикливым. И добрым, очень добрым. У него будет семья, о которой будет заботиться. А у Томиоки этого не произойдёт: не найдёт себе жену, не сможет построить себе дом, не обзаведётся семьёй – и к этому он готов. Раньше он редко думал о подобном, потому что каждый день казался последним, когда завтра может в миг не наступить. Но сейчас, сидя поздно вечером в полуосвещенной комнате, где плясали тени по стене, однажды понял – не полюбит он никогда женщину. Огонь по многим поверьям народов мира помогал увидеть истину. Сквозь пламя ясновидцы определяли будущее, а трусы только гадали – разгорится ли пожар от такой свечи? Отвергать щедрое предложение учителя Гию не хотел, но и соглашаться пока тоже. Сильный стук в груди советовал ему подождать. «Скоро всё решится, не нужно торопиться», — сказал разум мужчины не своим голосом. — Я не требую от тебя ответа именно сейчас, пойми. Выдался подходящий момент сказать это лично без лишних ушей, вот и всё, — сказал одновременно с голосом разума Урокодаки. — И не скоро я уеду, поэтому не стоит ломать себе голову лишний раз, хорошо? А младшего будто волна накрыла. Уши, скрытые толщей солёной воды, еле различали речь среди окружающего шума, больше смахивающего на протяжный вой бурного течения. Жидкость проникла в лёгкие – ведь иначе не объяснить немощное ощущение у основания горла. Вода резко обратилась в самого злейшего врага. Оцепенение накрыло всё тело: из-за этого хотелось опереться о что-то, но рядом лишь воздушная стена. Или об кого-то. Об кого-то, кому можно было доверять – не бояться закрывать глаза, зная, что тебя поведут в верном направлении; позволить себе однажды упасть, чувствуя при этом протянутую навстречу руку. Это кажется возможным в тот момент, когда Гию находится под взором глаз цвета спелых слив. Сейчас приходится шагать наугад, будучи слепым и крепко стоять на ногах, чтобы ненароком не провалиться в пропасть. Несмотря на отрешенность от действительности, Томиока смог расслышать каждое адресованное ему слово. — Я подумаю над вашим предложением, спасибо вам, — последнее, что сказал за длинное утро брюнет. За деревьями уже можно было разглядеть знакомые постройки и здания. Роща кончилась. Мужчины заметили у больших открытых ворот девушку и парня юных лет; брат с сестрой проводили очередное утро в компании друг друга. Обычно они заканчивали завтрак быстро, чтобы сразу заняться новыми делами, но сегодня они вдвоём решили выйти на крыльцо. Тучи хоть и заволокли полностью небо, но семье Камадо хотелось провожать последние тёплые дни – и, неожиданно для себя, отпуская уходящее лето, они встретили им родного не по крови человека. Незуко активно махала вышедшим из лесной гущи, немного подпрыгивая на двух ногах пока Танджиро с его фирменной широкой улыбкой побежал навстречу, чтобы обнять сильными руками учителя. Брат с сестрой тут же окружили старика. Они повели его за руку в дом. Старший брат хотел пригласить провести время вместе и Гию, но он, скромно стоя всё это время в стороне, приподнял мирно руку. «Я позже присоединюсь», — говорили за хозяина потемневшие синие глаза. Камадо решил на сей раз отступить, оставляя мужчину одного со своими заботами. Томиока остановился между ворот и тропинкой из щебня, которая направляла гостей внутрь здания. Брюнет молча стоял, смотря на аккуратно выложенную дорожку под своими ногами. Иссиня-чёрные пряди лезли в лицо и свисали с сильных плеч, беспорядочно двигаясь в такт осеннего ветерка. Оглянувшись, глаза застыли на золотой увадающей роще. Вдох. Воздух в груди стал твердеть, как камень. Тяготело и сердце, которое ещё умело изнывать под рёбрами. Шаг. И мужчина ступил на щебень, боясь уловить взглядом белоснежную копну волос среди отцветших садов.

***

Стоял хмурый ноябрьский день. Солнце с каждым пройденным днём радовало яркими лучами всё реже и реже. Сквозь окна проступал слабый свет, отражаясь в зеркале, в которое смотрелась розовощёкая юная девушка. Гребень из кости, украшенный симметричным узором, утопал в каштановых длинных волосах с каждым движением женской руки. Дверь комнаты тихо отворилась. — Незуко, окажи небольшую услугу, будь добра, — с просьбой к девушке обратился Столп Воды. Она обернулась и приветливо улыбнулась мужчине. Бледная небольшая ладонь жестом подозвала к себе, приглашая гостя ступить в комнату. Мужчина подошёл ближе и присел на деревянный пол, потупив голову. Не убранные в хвост длинные волосы свисали тяжёлым грузом. Розовые большие девичьи глаза заметили в руке Томиоки ножницы, зажатые в пальцах. Она сразу смекнула что к чему и ловко отодвинулась от круглого зеркала, позволяя брюнету сесть напротив предмета. — Пойду принесу чашу с водой, — на лице красовалась та же милая приветливая улыбка. — Сухие волосы ведь не стригут. Камадо юркой кошкой пробиралась в неосвещенные коридоры. Ей потребовалось около трёх минут, чтобы найти всё необходимое. Вернувшись в комнату, она увидела мужчину, занятого своим тоскливым, как последние дни, отражением. Неизвестно почему, но брюнет стал ещё более задумчивее и мрачнее, чем был раньше. Многие о нём беспокоились, а брат и сестра часто заходили к нему, чтобы составить ему какую-никакую компанию. Неделю назад он стал реже встречаться с Шинадзугавой, потому что тот часто уходил в ближайший город по своим делам. А Гию и не хотел напрашиваться лишний раз, поэтому с нечитаемым выражением лица провожал среброголового каждый раз. Девушка села так, чтобы в зеркале она могла рассмотреть чужое лицо, находясь при этом за широкой спиной. Когда она подготовилась полностью к работе, мужчина передал ей стальные ножницы. — Какие у вас пожелания? — Как тебе угодно, — лениво протянул он, игнорируя своё измученное неизвестным недугом блеклое отражение в зеркале. Пусть Томиока и почти свыкся к жизни без одной руки, но некоторые повседневные хлопоты давались ему с непосильным трудом; одной из такой проблем и был уход за волосами. Густые и длинные иссиня-чёрные пряди всегда небрежно ниспадали, контрастируя с бледной, как молоко, кожей. Все детские и подростковые годы он пытался усмирить их: расчесывал их каждые три часа, убирал под туго стянутую ленту, наносил на них разные косметические средства. Итог один – смоляная копна, которая вечно норовила залезть в лицо и глаза. С годами тщетные попытки сошли на нет и мужчина смирился; большую часть времени он просто убирал волосы в хвост. После потери руки он дольше оставался в ванной комнате, занимаясь их изнурительной промывкой. Лента левую руку не слушалась – юркой змейкой сползала по запястью на пол. Долго он не решался распрощаться с ними: в детстве ему с уходом помогала сестра, сколько раз расхваливал смоляные пряди Сабито. Руки, в честь уважения к прошлому, которое скребло его душу на тонкие нити, каждый раз отпускали металлические ножницы. Очередная привычка, от избавиться которой не находилось ни сил, ни желания. Вот так и получилось, что его волосы – ещё одна вещь, тянущая его на дно, к тысячам разбитым обломкам его воспоминаний. Но, рано или поздно, каждому терпению приходит конец. Девушка взяла у затылка маленькой рукой густые волосы чтобы расчесать их гребнем побольше. В зеркале мужчина видел, как девичьи глаза нетерпеливо зажигались ярче. Что-то Незуко явно хотела сказать, но, кажись, старалась усмирить своё любопытство. Указательным и средним пальцем она зажала волосы до выбранной ей длины, показывая нужное через отражение. — Столько будет достаточно? — Да, вполне. Когда волосы были как следует смочены, женские пальцы уже ухватили ножницы, поднося их к лицу. Металл приятно обдал холодом щеку. Девушка загадочно хмыкнула, не скрывая озорной улыбки на круглом лице. — Как у Шинадзугавы, — заметила вслух Камадо, состригая первую крупную прядь. Мужчина, услышав знакомое имя, весь сжался внутри. Словно по щелчку он резко обернулся к девушке, взирая на неё снизу вверх. Гию не смущала пара острых лезвий у его лица, устремленные на его правый глаз. Благо реакция девушки помогла избежать очередной травмы по глупой случайности. Незуко мигом убрала руку с ножницами подальше от чужих глаз. На пухлых щеках проступила бледность. — Томиока-сан! Ну что вы делаете! — с громким писком вскрикнула она, стараясь как можно дальше убрать бытовое оружие от мужчины – мало ли какой он ещё провернёт трюк. А брюнет будто и не слышал замечаний со стороны девушки: он пожирал её побледневшее лицо взглядом. — Что ты имела ввиду? Незуко обречённо вздохнула. Будучи старшей сестрой она прекрасно знала, что мальчишки часто пропускают всякого рода замечания на их выходки между ушей. Даже когда они проживали уже свой третий десяток. — У вас похожая структура волоса: они густые и пушистые. К тому же вам его длина подходит, — девушка снова приступила к своей работе. Аккуратно она взяла одну прядь и легко повернула в нужное направление чужую голову, ухватив её за подбородок. Мужчина смиренно подчинился; он смущённо поджал губы. Что на него нашло? Стоило произнести кому-нибудь имя среброголового рядом с Томиокой, то он на глазах менялся: нервно ковырял короткими ногтями пальцы во время разговора, покусывал внутреннюю сторону щеки зубами. Они не ссорились, и обид брюнет на друга не держал. «Странно…», — витал в своих мыслях Гию. Неожиданно для себя он начал разговор после недолгой тишины, которую нарушали лишь щелчки от стальных ножниц. — В последнее время нам редко удаётся с ним увидится… — В том городе Шинадзугава-сан работу ищет, — монотонно поддержала разговор Камадо, попутно сдувая небольшую прядь со своего лба. — Хоть и у него достаточно хорошие выплаты от Корпуса. Санеми часто уходил утром и возвращался всегда до захода солнца. Брюнет довольно часто видел его отдаляющийся силуэт, скрытый лёгкой стеной тумана. И на закате, когда кожа с белыми шрамами розовела от красного солнца вместе с взъерошенными волосами; мужчина, затаив дыхание при виде такой картины, всегда встречал его у деревянных ворот. Сегодня Санеми также ушёл после завтрака. Дни в его отсутствие тянулись мучительно долго, поэтому, до возвращения мужчины, Томиока старался занять себя полезными делами – например, практика в письме единственной рукой. Это было довольно трудно, а иногда это казалось невозможным. С детства он был правшой, но, увы, остаток своих дней лишь левая рука будет служить ему верой и правдой. На бумаге вырисовывались тушью новые кандзи, а душа не давала покоя, столбенела каждый раз лишь при от одной мысли — Шинадзугава уже давно отправляется в город не ради поиска заработка. — Ты действительно в это веришь? — в лоб спросил мужчина, смотря на летящие вниз чёрные прядки. Девушка на секунду замерла. Она даже не задумывалась о подобном раскладе: с чего бы Столпу скрывать правду ото всех? Хотя, по интонации брюнета, она в миг поняла смысл чужих слов. — Он не врал бы, верно? К тому же не думаю, что Шинадзугава нашёл там себе «подругу». Большие глаза, смотрящие сверху вниз на Томиоку, видели, как начала постепенно наливаться кровью бледная ‐ с этого момента оголённая – шея. — Ведь если он по-настоящему влюбится, — продолжила она как ни в чем не бывало. — То вы первым узнаете об этом. Странное тепло распространилось по капиллярам. Действительно ли они настолько стали близки? Сердце – довольно хрупкая штука, поэтому каждый старался сохранить его по-своему: часто люди, забыв про своё собственное сердце, бережно держали чужие; большинство прятали душу ото всех, стараясь больше никогда не пустить трещину дальше по стенкам. А некоторые открывали их только избранным: аккуратно и постепенно. И, кажется, кто-то уже давно открыл брюнету своё нутро. На широкие плечи одновременно опустились две маленькие ладони. Гию настолько провалился сквозь время, что не сразу заметил окончания работы девушки. — Пришло время показать всем новый образ, не считаете? — круглая красивая женская голова опустилась на уровень мужского лица. Длинные каштановые волны обнимали коротко подстриженные смоляные пряди. Не прошло и пяти минут как Незуко вела за руку Столпа по коридорам, желая показать свой проделанный «труд». Она довольно горда собой, особенно сегодня – это был первый раз, когда она стригла кому-то волосы. У них в семье это делала мама, поэтому и младшей Камадо хотелось попробовать. По дороге они встретили несколько членов Корпуса: охотников, парочка какуши и Киё – всем понравилась новая причёска мужчины. Хоть он сам особо и не был рад такому вниманию к его персоне, но всё равно молча терпел, побеждённый братской любовью к девчонке. Когда в другом конце коридора показался другой член семьи Камадо, Незуко уже подбегала к брату, довольно повиснув на левой руке Томиоки. Парень по-своему оценил труд сестры: расхвалил и сестру и Гию на десять лет вперёд, иногда забывая вбирать воздух в лёгкие. Спиной мужчина почувствовал на себе чужой пристальный взгляд. Не успел он повернуться, как услышал поступающие в их сторону шаги. — Шинадзугава-сан, вы сегодня вернулись довольно рано, — воскликнула девушка, не прекращая держать онемевшую руку. — Что-то случилось? Беловолосый прошёлся взглядом по Незуко: весёлая, с розовыми щеками, держалась за брюнета с нескрываемой радостью. В столь юные годы она потеряла свою человечность и близких, но продолжала так же широко и ясно улыбаться. И Шинадзугава хотел лишить её жизни, лишить её шанса на счастливую жизнь. Может быть и были демоны, подобные ей, но ненависть к таким чудовищам душила светлую надежду. «Чудесный ребёнок», — пронеслось в голове с нежностью. Чудесный ребёнок, ради которого три человека добровольно отдали бы жизни: мальчишка Камадо, бывший, почитаемый всем Корпусом, Столп и последний в истории истребителей демонов Столп Воды. Среброголовый обомлел, когда увидел срезанные иссиня-чёрные волосы: длиной доходящие до мочек ушей концы устремились в разные стороны; добавленный объём идеальное контрастировал с острыми и тонкими линиями лица Гию. Красиво. — Здравствуй, — язык беловолосого заплетался с каждым произнесённым слогом рядом с объектом его тайных обожаний. Мужчина был не уверен в своих действиях и словах, но виду он, конечно, никогда не подавал. — Здравствуй, — тихо ответил Томиока, борясь с возникшей из ниоткуда тяжестью в груди. Исподлобья он кратко смотрел на среброголового и его белые длинные ресницы, не подходящие его острому дикому разрезу глаз. И даже разрез не мешал своему хозяину тепло смотреть на окружающих его людей. Санеми разговаривает с Незуко. Гию не может различить их речь, в голове только звучал громкий ритмичный стук. Девушка растянула губы в улыбке, редко кидая взгляды в сторону брюнета. Танджиро стоял рядом и также охотно поддерживал разговор с мужчиной. А Томиока стоял ни живой, ни мёртвый, снова скрытый под толщей солёной воды. Сквозь неё к нему тянулись длинные пальцы, покрытые маленькими розоватыми полосами; они застыли в паре сантиметров от лица, чтобы ухватить одну прядь. Горячим дыханием он опалял сильные костяшки, которые касались бледной щеки. Касание не длилось больше пары секунд, но для мужчины пронеслась целая вечность. — Тебе идёт, — с нечитаемым выражением лица произнёс среброголовый. И только сейчас синие глаза увидели тень усталости на лице Санеми. Неужели у него снова проблемы со сном? — Пойду отдохну после дороги, — в своей ленивой манере протянул Шинадзугава. Брюнет провожал взглядом уходящую фигуру до последнего. Когда среброголовый скрылся за поворотом, он развернулся в противоположную сторону. — Мне нужно идти, — кинул слабо семье Камадо Томиока перед тем, как уйти прочь. Самовольные ноги привели его на энгаву; захлопнув со слабым стуком сёдзи, мужчина облокотился о дерево спиной. Морозный воздух медленно проникал в лёгкие, обогащая кислородом беспокойную голову; на ветру короткие пряди плясали в беспорядочном танце. Осенний холод помог скрученным в клубок мыслям немного распутаться. Пусть брюнет и не был одет по погоде, но он не боялся простудиться от дуновения приближающейся зимы – ведь, казалось, он уже был болен. Поднятый взор на серые тоскливые облака пытался отыскать среди грозовой гущи ответ. Прошла секунда, пять, но ответа так и не последовало. Столп сделал несколько тяжёлых шагов вперёд и присел на деревянные светлые доски, свесив ноги к внутреннему опустошенному садику. Аккуратные пальцы коснулись мраморной щеки – она пылала огнём. И не только наступающий мороз был тому причиной. Рука коснулась отстриженных концов в том месте, где несколько минут назад застыла ладонь Шинадзугавы. Повторяя действия среброголового, мужчина едва коснулся своей щеки. Приятные ощущения, который ему принес контакт сильных утонченных пальцев, не покидали брюнета ни на секунду. Пульсация по щеке медленно перешла к приоткрытым губам. — Гию-сан, почему вы так быстро ушли? — сквозь дрёму звучал звонкий голос. Пальцы, медленно, будто изучая, плыли по линии челюсти, представляя не свои, а чужие пальцы: крепкие, с аккуратно подстриженными ногтями и пленительными узорами из шрамов на коже; они были горячими; мягко и нежно касались щеки. Неожиданно пальцы перешли к уголкам губ. На секунду мужчина опешил. — Гию-сан! — растягивал гласные ещё громче знакомый голос. Он звучит рядом или доносится где-то вдали? Но пальцы продолжили по-хозяйски блуждать по контуру рта; надавив сильнее на тонкую губу, он в миг забыл как дышать. Раздался громкий крик, зовущий мужчину по имени: — Гию-сан! Мужчина вздрогнул на месте, убирая ладонь с побледневшего лица. Он медленно повернул голову в сторону крика – перед ним сидел на энгаве Танджиро, размахивая ногами в непонятном ритме. Он хлопал своими ясными рубиновыми глазами и смотрел прямо на Томиоку. Что за привычка? Прочистив сухое горло, мужчина первый начал диалог: — И как долго ты сидел… здесь? Парень будто и не замечал ошарашенной интонации старшего. — Я сразу последовал за вами! Звал вас, звал, а вы смотрите на этот засохший куст и молчите… С пальцами во рту. Брюнет медленно спрятал ладонь под складками хакама, прикусывая щёки изнутри. А внутри, кроме возникшего стыда, неприятно ворочалось что-то большое и склизкое, пробивающее на холодный пот. — Извини, — провинившийся потупил голову. В горле стоял горький ком. — Сегодня со мной творится неладное… И вчера творилось, и неделю назад. Мужчина долго думал, когда же он стал таким… странным. А именно с лета, после того фестиваля, жизнь Томиоки стала похожа на узорный фейерверк: запутанные линии пылали в тёмном беззвёздном небе и сгорали в миг; ночи становились чертовски длинными и полными призраками настоящего, когда призраки прошлого только покинули его. Темнота подло обманывала брюнета, часто видел он в непроглядной тьме знакомый, ясный силуэт мужчины; помнил, как эфирные руки тянулись к нему, чтобы отправить в ночь, скрытую ото всех. А Гию послушно подступал каждую ночь ближе, забывая про всё на свете. Впервые образ человека преследовал его повсюду, во сне и наяву. Среброголовый стал его лихорадкой, зависимостью и панацеей в одном лице. — Может вы простудились? В такое промозглое время часто болеют, — предположил Камадо, встревоженно глядя на удрученного мужчину. Томиока скептически хмыкнул. На поникшее лицо пала лёгкая тень. — Болезнь? Безумие? Кто бы знал... На энгаве Поместья царила тишина: Гию прикрыл тяжёлые веки и прислонился головой к ближайшей колонне, Танджиро надул губы, погружаясь в пучину размышлений пока за закрытыми сёдзи плясали тени членов Корпуса. И даже сейчас он видел сквозь тьму Санеми. — Как я мог забыть! — громко воскликнул юноша. От звонкого голоса мужчина за секунду отпрянул от деревянной колонны и не сводил глаз с парня. — Вы хотите узнать что с вами, верно, Гию-сан? — Верно, — кивнул в подтверждение он, внемля энергичному добродушному Танджиро. — Так вот, — продолжил Камадо. — Я много практиковался, изучал пределы и грани своего обоняния..! Следом должна была прозвучать захватывающая и до жути долгая история о тренировках Танджиро, но Томиока решил не вдаваться в подробности, перебив парня: — Ближе к делу. — Хорошо! В общем при хорошей концентрации я смогу понять ваши запутанные чувства! Последовала торжественная пауза. — И как вам идея? — робко спросил Камадо, медленно утихая после пламенного повествования. Мужчина не отличался наивностью – жизнь, которую он видел на улицах всей Японии, научила его многому. И первый выученный закон гласил: «Довериться можно только себе». Но другого выбора у него не было; он столько лет отрицал и заглушал в себе эмоции и ненужные – на его взгляд – мысли, что ему понадобится время, чтобы понять себя полностью; когда столько лет он отрицал в себе всё человеческое, мешающее ему выполнять свою работу, подобно стальной машине. А проницательный взгляд парня так и манил к себе Гию, как свет фонаря притягивал сотни потерянных мотыльков и ослепленных мошек. — Можно… попробовать, — смирился со своей несчастной участью брюнет. Довериться человеку, невинному, как младенец и не умеющему врать — чистое безумие. — Хорошо, приступим! — Танджиро повёл носом в разные стороны и размял смуглую шею. Сильно зажмурившись, он подозвал мужчину. Тот медленно приблизился к чужому лицу, зажмурившись сильнее парня. И на что он идёт? Ради чего? Последовал недовольный возглас: — Не так близко! Это неприлично. Столп от удивления даже приоткрыл глаза, но немного отпрянул от парня, как тот и просил. — Чуть-чуть левее, правее. Вот! Идеально! Как бы не была сцена комична, для мужчины это было то ещё испытание – давно его терпение не подвергалось таким пыткам. Наконец Камадо открыл свои большие темно-красные и глаза – он закончил. На его лице проявилось удивление, затем засияла лёгкая улыбка. — С вами всё в порядке, — с облегчением кивнул Гию Танджиро. — Вы просто влюблены. Мужчина не поверил своим ушам. — Как? — мелко подрагивающими губами спросил он. — Ты в этом уверен? — Романтическое влечение нельзя ни с чем спутать! Это как яркое пятно на картине, написанной черно-белыми красками – бросается в глаза только так! — парень хотел искренне разъяснить такую тонкую науку, как человеческие чувства, старшему. Но Томиока уже не пытался вникать в чужие слова, озвучившие его смертный приговор. И всё это – трепыхающееся сердце, всплывающие из раза в раз тёплые воспоминания – предупреждало мужчину на протяжении недель о совершенной им ошибке. — Я так за вас рад! Ведь это так… — Ужасно, — на одном дыхании вполголоса перебил парня брюнет, стеклянным пустым взглядом блуждая по мёртвому саду. — Я вновь всё испортил… Подсознание Танджиро советовало ему выслушать несчастного, поэтому он слабой деформированной рукой пододвинулся ближе к мужчине. — Только всё пришло в норму и вот снова по накатанной… Мне нельзя было влюбляться. — Почему? — шепотом разрезал осеннюю прохладу Камадо. — Нашей дружбе с ним придёт конец, ведь ему не нужно это, — мужчина коснулся ладонью своей груди, укрытой под толщей ткани. — Сердце. Оно копошилось под костями и мышцами свободолюбивой по натуре птичкой, вынужденной молчать под золотыми прутьями клетки. Пташка на миг утихла, поджав крылья – Столп хотел проглотить свой проклятый язык. Он рассказал о любви к мужчине так легко, будто они с Танджиро обсуждали тёмные тучи над головой. Паника постепенно утихла, когда он увидел перед собой такой же добродушный взгляд и порхающие тёмные ресницы. Чистую душу, не тронутую соблазнами и грязью. — Ты не удивлён? — Я? Думаю нет. Я не вижу в подобном ничего плохого, — спокойным тоном высказал своё мнение паренёк, беззаботно озираясь то на голые ветви клёна, то на удивленного старшего. — Нет, это на самом деле плохо… Это мягко сказано – на самом деле это означало полное отчаяние, с почти что сто процентным шансов дело, обречённое на провал. Как подобное не обзывали: болезнь, извращение, психическое расстройство, дефект, ошибка. Болезнью было видеть во мраке чужой образ. Извращение – мазать по губам пальцем, мечтая ощутить тепло рта среброголового в своём собственном. Дефектом родился Томиока, ошибкой стали их первые шаги навстречу друг другу. — С чего вы решили, что ваши чувства останутся безответными? — внимал голосом разума Камадо с переполненной решимостью и желанием помочь. В убыток себе он утешает приговоренного к казне, выступая последней, слабой надеждой на лучшее. Гию повернул голову к юноше, смиряя его досадно-снисходительным взглядом тёмной, бурлящей синевы. До тошноты праведно. В духе Танджиро. — Верно Урокодаки-сан говорил... Ты слишком наивен, — мужчина поднялся на ноги, заслоняя собой парня от взора хмурых облаков. Бросив короткое: «Увидимся», он оставил паренька одного, ступая по деревянным полам коридоров. Всё в миг перестало освещать ему дорогу – мир погрузился во тьму, когда глаза же видели мир чётко и ясно; во тьму погрузилось всё, что вызывало радость в душе мечника. Смело и отчаянно он ступал вперёд во мрак, как ступали сотни на очередную плаху. «Я хочу, чтобы Шинадзугава наконец обрёл заслуженное счастье». Поэтому он разрушит своё. «Пусть живёт настоящим, устремленным в будущее». Тогда он останется гнить в прошлом. «Я сделаю всё ради него». Потому что любит. Нащупав рукой дверь, Томиока вошёл в знакомую комнату. Глаза смотрели вдаль, не замечая седовласого старика. — Надо же, Гию, какими судьбами, — мужчина шёл навстречу брюнету, но в нужный момент остановился – бледное лицо осталось равнодушным и смиренным. — Когда изволите вернуться? — монотонно спросил молодой человек, смотря сквозь обеспокоенного учителя. — Через неделю, перед первым снегом. — Я вернусь на Сагири с вами, Мастер.