who dreamed of honor and glory

Not to dance with her

Was such a trivial thing

There were girls more fair than she,––

To-day

Ten girls dressed in white.

Each had a white rose wreath.

They made a dead man’s arch

And ten strong men

Carried a body through.

Not to dance with her

Was a trivial thing.

Waring Cuney

Волны тем днём шли внахлёст: темные мазки, взбудораженная шерсть пены. Чей-то корабль перевернулся, как кухонный таз. Танцевать с тобой, знаешь, такая обыденная вещь, сказала Клиона, и Эриния только дёрнула бровью; мокрый песок забивал сапоги, а музыкальные прихоти она бы заменила физической тренировкой, певческие годы кончились. — Разве я не учила, — напомнили ей. — Дорогая, сдвинь правую руку мне на талию и веди. Подними локти, ну. Руки у неё были холёные и обманчиво безобидные, хотя Эриния по опыту знала, насколько хорошо эти пальцы проникают между рёбер — рост Клиона компенсировала изящно схороненной под кружевами яростью: от выпадов лавировала в недееспособном шëлке, вместо нападения брала хитростью. Или беседами, политическими и зубастыми. Нерыцарское. А я, говорила она, и не рыцарь; как же тягостно, моя милая, служить идеализированному, заворачиваться в кольчугу и вести пахарей на смерть, я вывалилась на землю для развлечений. Петь, целоваться и, вон, отбирать у планктона кораллы. — Гедонистка. В вере — спасение. От войны, от злости и бессилия на собственную слабость. Но она ещё могла отшучиваться: снимала стальной шлем и откладывала гарду с острием. Клиона предпочитала держать органы на рукаве — стреляй, не робей, а в человеческих доспехах Эриния помнила её единственный раз на весеннем параде: всю в чистейшем белом от макушки до пяток, озёрная лилия за ухом. Бряцая железом и удерживая поводье между мизинцем и указательным, она хохотала: «Кто любит меня — за мной». И они шли. — Безудержная преданность Матери сулит тебе нехороший финал, — заметила Клиона, мягко опускаясь на ступни. — Тоже комедия. Эриния подобных обращений не одобряла — святотатство, но Клионе, пожалуй, было позволительно по старшинству. Горожане считали еë певицей-кокеткой, не способной орудовать и кухонным ножом, а она удовлетворяла праздное любопытство Аремоники балладами о Нибелунге на мëртвом языке. Ходила по воде. Волны покрылись зелëно-жëлтой рябью. Океаниды, верно. Везде и повсюду — в моменте. Приплыли из южных мест с прелыми листьями, женщинами с загаром и полуденным жаром, обошли крушение в шторме. Сунулись с приказом: «Торопись, блудная сестрица». Клиона уставилась на приглашение с тоской. — Кажется, зовут. Не скучай. — В таком платье? — сухо ткнула Эриния. В ответ моргнули. Ресницы-то у неё остались с жемчужными шариками. — Ты права, негалантно. Ну-ка. Муслиновое полупрозрачное платье, не предназначенное для светского общества, швырнули Эринии в лицо. Следом полетели ажурные трусы, но от них удалось увернуться. — Даже не покраснела, — расстроилась Клиона. Нагота еë красила, разумеется: всё тело как океаническая струя, мерцающая и дрожащая. Поднаторела. — Вижу, что ты купила новое бельё, — Эриния тряхнула свёрток. — Батист больше не в моде? Клиона опрокинулась в воду на лопатки, позволив течению вцепиться в её конечности, и зажмурилась. Море и само лежало, как опущенное сонное веко. — У любовников на него аллергия, видишь ли. Храни, как свою душу. И утонула. Мозглый туман над скалами постепенно рассеивался, и Эриния обратила внимание, что каменные рубцы на них в рассвете окровели. Клиона вернулась спустя неделю, но в том, как она держалась, улеглось что-то пробирающе неправильное: заскорузлость в движениях, двойное дно в словах. Привычный предмет (смоковница или зонт), в потëмках странно лишившийся выражения. Эриния передала ей платье и предложила пройтись. Берег пустовал, был серым, солёным и изрезанным углублениями. Клиона брела босиком, а меч Эринии напряжно звенел при ходьбе. — Когда я была моложе, — вдруг начала Клиона, — двести лет тому назад — шутка, меньше; я жаждала познавать. Многие из нас такие, Эриния, но я была первопроходцем и не забуду истинную красоту и страх; то, сколько я слонялась по регионам неоформленным сгустком и впитывала разнообразие эмоций, составляющее человечество. Оно кололось, рубилось, но любило, а я отплатила ему взаимностью. Юно и прекрасно, разве нет? — И склонно к насилию. — Чего хотела бы ты? — Прощения, — призналась Эриния. — Снятия грехов за наше существование. Клиона замерла. Ты небольшая, подумалось Эринии, и словно бы хрупкая. Не зли, не тронь. Помолчали. — Да, было бы неплохо, согласись? Свобода и избавление. Подала кисть костяшками вверх, будто для поцелуя. Эриния наклонилась. Её изучали, и Эринии почему-то казалось, что Клиона давным-давно всё поняла: и про месть, и про паломничество. Клиона носила на себе монструозную память неброско и недолго, как обычно носят наследственные украшения перед сдачей в ломбард, ни к кому не привязывалась и никого не порицала; но она наблюдала — и рождение детей, и личинок при их разложении, и этот накопленный возраст проклёвывался через рыбью простоту. Как и в то лето. В детстве Эринии наказывали: в овраг не ходи, в лес не суйся — сожрëт голодный волк. Волков не нашлось, но в овраг она скатилась, споткнувшись, кубарем, повалила муравейник, кусты и чудом отделалась растянутыми на лодыжке связками. Доковыляла от родников до озера. Существо походило на доспехи, вытащенные из разграбленного захоронения, несуразные и полые. С забрала свисали влажные лианы. Оно неловко выплюнулось из воды жабой, и Эриния не успела даже вскрикнуть. — Прости, — сообщило. — Это моя третья попытка. И довольно: — Я пыталась сделать его блестящим. Как тебе, нравится? Пресвятая Владычица, взмолилась Эриния, спаси и сохрани. Существо холодно скрипнуло и шмякнулось на бок; в прорезях взбухали завораживающие водные структуры. — Ну? — потребовало. — У людей, — смело прохрипела Эриния, — есть голова. Язык отсох. Что ж такое. — Я знаю, — обиделись доспехи. — Голову трудно лепить. Да и что... это мясное, а с духовным-то у меня давно проблем нет, честно. Просто сплошные рыцари попадаются, Матерь меня подери, приходится складываться из железных кусков и просторечий. Не пугайся ты так, мелкая, я славная озëрная леди. Как тебя звать? Помявшись, Эриния отдала имя. Оно всë равно было скромное, два или три потерянных слога, Касси смеялся, а доспехи оказались в восторге. — Я сближалась с вами и раньше, — объяснили ей, усевшись. — Но в образе духа, поэтому было проще. Мы накапливаем сторонний опыт медленно, а на мне, можно сказать, вообще тренировались, поэтому с телами беда. Зато я пою отменно. Полночная жуть, но ужинать вправду не собиралась. Эриния сжала челюсти и подобралась. — И я пою. Пока скверно, в ноты не попадаю, но я стараюсь, беру уроки у Касси — он умный. А матушка говорит, мол, пением много не заработаю, буду продавать фрукты в отцовской лавке. Не хочу — мух тьма, дети орут. Ничего: скоплю денег, убегу. Прославлюсь и восхвалю нашу милосердную Богиню. Доспехи хихикнули. — Эгерию? — Да, — подтвердила Эриния. — Кого же ещё? Ей неоднозначно кивнули. Покосились на развороченные колени. — Больно? — Ага. — Какие же вы недолговечные, — оценили с интересом. — Сейчас сделаю трюк. Вода её обласкала: влилась в верхние слои кожи, в кровеносные сосуды и ткани, штрих за штрихом стянула в первоначальное состояние. Эриния открыла рот. — Разве я не умница? Похвали. — Спасибо, — поблагодарила Эриния. — То-то. Пойдëм, выведу — не станешь же ты со мной лягушек пугать. Доспехи, судорожно хлябая, сопроводили её по узким тропинкам, спрятанным между торчащих сосен и валунов, прямо к деревне. Густой лес закрылся за ними хвойной стеной. — Не скучай, мелкая, — попрощались. — Я ещё вернусь. Возвращаться вышло некуда — Рем сгубил, но обещание исполнили, как полагается: когда они встретились заново, наступала дальняя студëная зима, волны грохотали под оковами толстого льда, Эриния дралась, выигрывая, с Гаем на заднем дворе, а Клиона вошла через главные ворота, будто те создавались для неё одной. Без оружия и шубы. Породистые псы на длинных лапах завыли. — А вот и ты, — сказала без обиняков. — Заблудилась, извини. Море было покойно: светло-голубая линия горизонта, чешуя летучих рыб под солнцем. Эриния смывала с ладоней въевшуюся кровь; трава и цветы воняли гарью, доспехи давили на грудь. Кланы сшивались косо-криво, и она, не ценившая вышивки, выдирала оттуда чужие мотки. Клиона пропала. В начале объединения Эриния притащилась к ней в мольбе на помощь. Клиона, не отвлекаясь от бумаг, отрубила: — Путешествие приведет тебя к гибели. И ты, и Матерь ошибаетесь. Утренний свет заострял её силуэт, напичканный расплавленным серебром: и новый закрытый костюм, и прямую спину. В полусогнутых твëрдых пальцах застряли страницы, исписанные донизу; дом прозябал в плесени и водорослях. — Жаль, что мы с тобой никогда не найдëм согласия: твоя рыцарская верность отведена не мне, а я не твоя богиня. Но не беспокойся, я всë исправлю. Это моя работа — убирать трупы в конце представления. В Эринии зазвенел гнев, вросший в неë сорняком. — Ты — сплошное бессрочное бездействие, Клиона: умалчиваешь и утаиваешь, не посвящая никого, вянешь в гордом одиночестве. Чего ради — власти, знаний? Клиона пожала плечами. — Фокалорс. — Что? — Я стану, моя славная, частью божественного. Когда Эгерия умрëт, заберу трон вместе с руинами Вечного города и драконьими останками. — А я признаю только одно божество, — скупо отозвалась Эриния, — мою Владычицу, и моя любовь к ней свята. И тогда — ох, тогда Фокалорс рассмеялась. Тень часто вспоминала этот смех: в изоляции, в бесконечной неспособности смириться, в чёрных сожалениях. Столько мертвецов — и ради чего? Царь-музыкант, спроектировавший свою казнь, обязательства и предательства сердца. Владычица, получившая от Небесного порядка частицу Первого, исповедалась: прости, здесь я бессильна. Фокалорс смеялась, а в глазах Эринии стояли злые слёзы. Не смыть. И всё же. Бедный, негодный рыцарь. Сверху послышался шум, и Тень вернулась в точку. Ни рук, ни ног. Чьи-то пальцы вытягивали её из липучего ила, счищали с треснутого эфеса розоватых рачков и камни, и она, прислушавшись, узнала голос. Ты живая, подумала, удивительно. Те же ладони, но в плотных перчатках, низкая певческая форманта. — Ух, ну и красивый же ты, мой драгоценный. Кто это тебя выкинул, бедняжку? Пойдëшь в мою следующую постановку. «И тот, кто явится, будет в семь раз благороднее меня». Так выразилась, кажется; Отклер отказывался тонуть, хотя зловредных озерных дев поблизости не наблюдалось — нырнула, зацепилась сбитыми ногтями за корягу и вдавила оружие в грунт. Сиди и жди. Умора, решила Тень. Взгляд Фокалорс-Клионы, исследовавший её сквозь толщу времени и пространства, определëнно принадлежал человеку.