Будни юных оборотней (и страдания их друзей)

      Артем дружил с Никитой уже очень давно и всегда думал, что знает своего друга как себя самого. Так он думал ровно до того момента, как они с классом сходили в треклятый Экстрополис, из которого Никита вернулся не то чтобы другим человеком, а просто очень странным. Даже для себя, хотя он и до этого был тем еще шалопаем. Причем эти странности не были похожи на то, что можно объяснить, ну, там… влюбленностью? Пубертатом? Да хоть чем-нибудь! С Никитой просто творилось что-то непонятное, и Артема это начинало пугать.       Первая странность произошла сразу на следующий день после происшествия в Экстрополисе. Никита заявился в школу весь какой-то взъерошенный и как будто растерянный. Что-то в нем беспокоило Артема, но что именно, он понять никак не мог. Никита отвечал невпопад, всё о чем-то думал и иногда выдавал какие-то совершенно неописуемые выражения лица. На литературе, правда, он сначала сложил руки на парту, а голову — на руки, что происходило практически каждый урок — голос и манера вести урок у руссички были такие, что в сон начинало клонить даже полумертвые фикусы на окне, и вскоре, кажется, задремал, что Артема несколько успокоило, и он даже заботливо прикрыл задрыхшего друга учебником, когда вдруг заметил нечто, заставившее его дернуться и завопить дурниной, да так сильно, что Бирюков с грохотом полетел на пол. Никита от резкого шума не просто всполошился, а подлетел вверх, кажется, на метр точно, потом вскочил на ноги и вдруг помчался вон из класса необыкновенно крупными скачками и… на четвереньках, игнорируя возмущенные возгласы учительницы. Несколько секунд в классе была гробовая тишина, перед тем как класс взорвался хохотом. Артем в это время отчаянно барахтался под партой, силясь выпутаться из назойливых объятий, кажется, сломанного им школьного стула. Он все еще был ужасно напуган и растерян. Когда он наклонился к Никите поближе, чтобы прикрыть его учебником, то заметил, что глаза друга не закрыты, как у всех нормальных спящих людей, а прикрыты чем-то белым, выходящим из уголка глаза. Точно такой же штукой, какая была у Никитиного кота Апельсина, когда тот дрых без задних лап, нагло разваливаясь на коленях Артема, стоило тому зайти к Легостаевым в гости. Артем, когда в первый раз это зрелище увидел, перепугался ужасно, подумав, что это кот так глаза закатил, а Никита потом объяснял, что это у многих животных третье веко есть, для защиты глаза, вроде как. Вопрос был в том, что у людей никакого третьего века нет и быть не может. И с какого перепугу Никита взял и… э… пересадил себе это самое веко, Артем понять решительно не мог. Очень хотелось, конечно, списать все на то, что ему просто показалось, но… он ведь сам видел, своими глазами и вполне четко! Да и теперь… ну вот с чего этот обалдуй решил тут скачки с препятствиями устроить? Нет, в этом Экстрополисе совершенно точно что-то произошло, о чем друг теперь молчит как партизан! Артем даже подумал о том, чтобы связаться с Мариной — та должна была знать о брате максимум информации, даже если он сам этого не очень-то хотел, когда нить его размышлений прервала разозленная срывом урока учительница, которая, кажется, уже несколько раз пыталась дозваться до зависшего под партой Бирюкова. Тот получил по итогу строгий выговор, но хотя бы от вызова родителей в школу получилось откреститься. Грозила ли такая участь Никите было неясно, поскольку эта начинающая лошадка ускакала в неизвестном направлении и на урок возвращаться не собиралась, хотя тот и был, конечно, безусловно сорван, и девятиклассники так и не узнали, в чем же значимость, впрочем, горячо ненавидимого ими «Слова о полку Игореве». Класс еще долго не мог успокоиться, периодически похихикивал и перешептывался, а Алена даже чуть не упала в обморок по привычке, но вовремя сообразила, что от смеха все-таки падать совсем неправдоподобно. Артем сидел во всеобщем веселье мрачнее тучи и думал о том, что друга надо непременно найти, приволочь домой и устроить допрос с пристрастием, и возможно даже использовать Эдика в качестве пыточного орудия. «Ага, а рот заткнуть маминой салфеткой», — промелькнуло в голове у Артема, и он невесело усмехнулся.       Виновник торжества обнаружился в школьном коридоре неловко топчущимся у кабинета. Взгляд у него все еще был какой-то дикий, хоть и, слава богу, без третьего века. — Ты куда ускакал, молодая лошадь? — почему-то шепотом поинтересовался у друга Артем. — Да я не знаю вообще. Мне, ну, приснилось просто… а потом ты завопил… да ну так вышло, короче! — Никита озадаченно чесал в затылке. Насчет глаз Артем все же решил не спрашивать. Литература, к счастью (потому что класс вряд ли смог спокойно впитывать знания после такого феерического события), была последним уроком, так что Артем, едва выйдя из школы, потащил Никиту к себе домой. Тот особого сопротивления не оказывал, да и смотрел как-то осоловело. Кажется, ему не очень хватило сна на литературе. Наконец притащив друга домой, Артем отвернулся, чтобы закрыть дверь, как вдруг из-за угла вылетел проклятущий Эдик (вот уж действительно, пыточные орудие. Правда, массового поражения…) и сначала прыгнул на брата, молотя его по спине игрушечным мечом, а потом, когда Никита вдруг подцепил мелкого за шиворот и приподнял (и откуда силы только взялись? Вон, только что плелся, едва ноги переставлял и Артему на шею вешался, а теперь пожалуйте…), вцепился тому зубами в руку, от чего Ник заорал на всю квартиру и немедленно выпустил маленького гаденыша, который тут же стрелой полетел на кухню, видимо, прятаться за маму, которая, на удивление, была дома. И конечно же не преминула поинтересоваться, что такое успело произойти в коридоре. — Ой, здравствуй, Никитка, давно ты к нам не заглядывал! — радостно поприветствовала она Никиту, старательно делавшего вид, что все абсолютно нормально, — пойдем, пообедаешь, а то вы, наверное, голодные такие, после школы-то вашей. — Артем, я там оливки купила, сам поешь и гостя попотчуешь, но сначала суп! Стоит на плите, разогретый. Мы с Эдей сейчас пойдем погулять, но вы тут сами разберетесь, да, мальчики? — продолжила вешать она уже с кухни. — Оливки? — в глазах Легостаева был нескрываемый восторг. Почему-то мысль об оливках вызывала именно его. Артем недоуменно посмотрел на него. Сколько они дружили, Никитос никогда не слыл особым любителем оливок. Но все же Бирюков, как гостеприимный хозяин, вынул из холодильника банку оливок и начал вскрывать ее консервным ножом, когда вдруг под его руку, как настоящий кот, нагло подлез видимо окончательно сошедший с ума Никита, едва ли не припав носом к, судя по всему, вожделенной для него банке. Не обращая ровным счетом никакого внимания на возмущения Артема, он утащил полуоткрытую банку на стол, где руками открыл её до конца (нет, правда, что происходит?! Никитос никогда не был качком и даже спортсменом, откуда такая сила-то взялась?!) пальцами вытащил одну оливку и с наслаждением закинул ее в рот. Артем настороженно следил за ним боковым зрением, пока наливал суп. Понятно, что друга куда больше интересовали проклятые оливки, но не оставлять же его полуголодным, да? Правда, этот огрызок успел умять добрую половину банки, пока Артему приходилось изображать хозяюшку у плиты. — Да что происходит-то?! — наконец возопил тот в совершенном непонимании поведения друга, — Никит, ты ебанулся? Что сегодня устраиваешь? — А что я устраиваю? — как-то игриво усмехнулся тот и с глупой улыбкой уставился на Артема. У того просто отвисла челюсть. Никита выглядел… пьяным. Артему захотелось заорать на весь дом. — Ты что, пьяный? — вместо этого хрипло прошептал он, в ужасе глядя на донельзя счастливого Легостаева. — С чего это? — скорчил тот в ответ недоумевающую рожу. — Вот и я думаю, с чего это, — Артем приземлился на стул напротив и подпер, кажется, начинавшую вскипать голову рукой. Никитос, кажется, уже окончательно вышедший за рамки адекватности, заржал (ну что за коник-то?) и похлопал, судя по виду, переживающего экзистенциальный кризис друга по плечу, правда, сначала несколько промахнувшись и махнув своей лапой по воздуху. — Ешь суп, — только и выдавил охуевающий Артем, подвинув тарелку к весело гогочущему другу. — В нем нет оливок, — обиженно надулся тот в ответ. Лицо у него было, как у трехлетки, которому сначала разрешили конфету, а потом сказали есть овощи. — Так ты что, от них, что ли, такой?! — широко распахнул глаза Артем и немедленно полез в банку, но это были самые обыкновенные оливки, не имеющие в себе никаких намеков на содержание спирта. Ну вот и с чего Никиту могло накрыть?! Бирюков все же несколько опасливо попробовал оливку, но не найдя в ней ничего криминального, съел еще несколько. Ничего, как ни удивительно, не произошло. Зато Никита, если не дурил, был совершенно точно пьян. — Это у тебя, типа, аллергия на них такая? — тупо спросил Артем. Он уже вообще ничего не понимал. Никита важно покивал, пока его шаловливые лапки вкрадчиво выудили из рук Артема загадочную банку. Казалось, не успел тот и глазом моргнуть, как оливочки были жестоко прикончены в пасти Легостаева, и даже рассол (или что это вообще?) из-под них был выпит. Пораженный происходящим Артем даже не предъявил другу за прожорливость и снова подвинул к нему суп, машинально начиная есть свою порцию. Изрядно повеселевший Никитос на сей раз не отказался, и суп вскоре тоже оказался в черной дыре под названием «Желудок Никиты Легостаева».       После этого он довольно потянулся, как сытый кот, и, хитро, насколько позволяло его состояние, взглянул на Артема. Выглядело это, конечно, так, как будто с бедным недоумевающим Бирюковым пытался флиртовать раздолбанный «Жигуль» без одной фары.  — А меня, короче, прикинь — в какую-то… шмокодявку эту… лабораторную превратить пытались! — вдруг выдало это нечто и глупо захихикало. Артем выпучил глаза, но вдруг понял, что никакого смысла слова этого идиота сейчас иметь не будут, а потому только обреченно вздохнул и задумался о том, куда это чудовище теперь деть. Домой его вести — не вариант, поскольку вряд ли Никитины родители поверят в то, что их сын съел банку оливок и стал вести себя так, как будто вместо этого выпил полбутылки водки. Правда, может, их сейчас нет дома… — Никит, а у тебя дома кто-то есть? — осторожно вопросил Артем у дурного друга. — А че? Хочешь там логово сделать? — с совершенно серьезным таблом спросил Никита. — Какое логово, пьяное ты чмо?! Тебя родители увидеть не должны, долбоеб!!! — завопил окончательно переставший вывозить ситуацию Артем.  — А-а-а. Ну, может, Маринка дома, но она-то что… — протянул Легостаев и зевнул так, что у него челюсть хрустнула.  — Тогда поднимайся, и пойдем! Я тебя больше не вынесу… — последнюю фразу Бирюков прибавил шепотом.  Но и с этим возникли проблемы. Никита с трудом стоял на ногах, да и, кажется, не очень-то хотел. Он постоянно порывался то опуститься на четвереньки и пойти так, то окончательно повеситься на шею Артему, которому тащить далеко не похожего на пушинку друга на своем горбу вовсе не улыбалось. Но по итогу ему пришлось все же закинуть руку этого тотального идиота себе на шею и, придерживая дополнительно за шиворот, повести домой. Благо, маршрут «Бирюковы-Легостаевы» Артем давным-давно знал наизусть и мог бы прийти к Никите домой хоть с закрытыми глазами.  Но не с невменяемым другом на плече. Никитос трындел без остановки о какой-то несусветной белиберде, как будто твердо вознамерился довести Артема до сумасшествия.  — …Вот смотри, коты, они, что — правильно, как люди. Вот пацан пацану — не волк, кто тигр, потому что тигр — это кот, он на машине не ездит… А вообще… А-а-артем, ты уроки сделал?! А-а-артем— а-а-абобус… — затирал этот валенок какой-то очередной бред, перемежавшийся диким ржанием, переходящим в неопределенное хлюпанье, когда Артем, ощущавший себя бурлаком-наркоманом, тянущим говорящую баржу, наконец сгрузил не особенно сопротивлявшегося философа на коврик у двери и позвонил в квартиру. Открыла Марина, недоумевающе глядя на открывшуюся её взгляду картину.  — Вот, принимайте груз, — устало произнёс Артем, глядя как Никита растянулся во весь рост по грязному полу, — ни за что не поверишь, чем он так.  — Я вся во внимании. Что это мой любимый братец мог так намешать, чтоб даже меня в юношестве переплюнуть?! — глаза у Марины были по пять копеек.  — Оливки! — воскликнул Артем, не в силах оторвать глаз от валяющегося по полу друга, — он оливок нажрался, а такое ощущение, как будто водки. Может, я не знаю чего, и у него всегда так? Правда, Артем уже успел пожалеть, что задал вопрос, поскольку теперь предстояло, видимо, ловить Маринину челюсть, а не её брата.  — Чего?! — завопила она, с подозрением глядя на Артема, и с полнейший шоком — на Никиту.  — Да правду говорю, даже не успел бы ниоткуда алкоголь добыть, я же с кухни вообще ни ногой, клянусь! — завопил в ответ не менее обескураженный Бирюков.  Марина таращилась на него так, как будто у Артема выросла вторая голова, но все-таки собралась, встряхнула волосами и попросила помочь затащить «этого оболтуса» в квартиру. Этот оболтус затаскиванию в квартиру не сопротивлялся — он уже минут пять мирно сопел на лестничной клетке, заснув сном младенца. Правда, это оказалось еще хуже — Артему с Мариной пришлось изрядно попыхтеть, затягивая безвольное тело сначала в квартиру, а потом на кровать.  — Потом сам помоется, — выдохнула запыхавшаяся и закрасневшаяся Марина, отпуская наконец ни черта не понимающего Артема домой, думать обо всем произошедшем и приходить в еще больший ужас.        На следующее утро Бирюков с некоторой тревогой ожидал появления друга в школе. Очень не хотелось, чтобы хоть что-то из вчерашних происшествий повторилось. Но Никита пришел в школу как ни в чем не бывало и делал вид (или сам думал, черт его знает), что не произошло ровным счетом ничего необычного. Артем, правда, продолжал коситься на него с подозрением. Но за весь день Легостаев, на удивление, ничего из ряда вон не вытворил. Вел себя как обычно, после школы попрощался с Артемом, запрыгнул на скейт и покатил домой. И это все казалось еще более подозрительным, после того, что было вчера, так что Бирюков не нашел ничего лучше, кроме как проследовать за другом. К счастью, тот, увлеченный скоростной поездкой на скейтборде, ничего не замечал, и Артем прошел почти до самого Никитиного дома, и вроде все было нормально, но вдруг прямо перед летящим по асфальту скейтом на дорогу выпрыгнула ощетинившаяся облезлая кошка и яростно зашипела. Ну или кот, черт её знает. Никита едва успел остановиться, а точнее, сделать полицейский разворот (колеса скейта заскрипели об асфальт, почти выбивая искры), но потом… Потерявший бдительность Артем чуть не заорал от неожиданности. Легостаев вдруг опустился на четвереньки и боком попрыгал в сторону кошки, от такого маневра прижавшей уши и испуганно ретировавшейся, тоже злобно шипя. Затем поднялся и как-то недоуменно огляделся, будто сам не понял, что только что сделал. Но все равно пожал плечами, встал на скейт и поехал дальше. Артем, наблюдавший всю эту сцену, невольно присел на землю. Ноги казались подозрительно ватными. В голове была какая-то каша: не то доставать телефон и срочно звонить в психушку и диктовать адрес Легостаевых, не то делать то же самое, но адрес говорить уже свой… Ну, не бывает же такого в мире психически здоровых людей, да? Но все-таки он решил помедлить и просто пошел домой, пусть и совершенно огорошенный.    Потом, после, как-то совершенно не получалось остаться наконец-то с Никитой в одиночестве, дабы допросить его о том, что, собственно, происходит. Но зато вскоре весь город узнал о загадочном Оборотне, затем был тот инцидент в кустах, и, наконец, у Артема получилось застукать друга с поличным у него же дома и заставить рассказать все от начала до конца. Поверить, в целом, оказалось не так сложно после всего произошедшего. Но Артем никогда не смог бы забыть тех самых, первых оборотнических закидонов лучшего друга.