и так в тишине замурлыкивают кошки.

хёнджин вслушивался в шелест воды за дверью — монотонность навивала сонливость и безмятежность. день выжал его, пропустил через чеснокодавку, заклинил мозг. всему его существу срочно требовался оперативный ремонт. он ответственно старался не уснуть, зная, что только за свою усидчивость и непомерное в отношении старшего терпение получит свой кусочек солнца — тёплого и мягкого, поздневесеннего и обещающего всем вокруг и ему персонально счастливый финал. минхо выскользнул из ванной через пару минут, закутанный полотенцем, взъерошенный и брызгающийся душевой водой при резких поворотах. под беззастенчивым хёнджиновским взглядом беззастенчиво прокрался по комнате, скинул махровую цензуру с бёдер — хёнджин чуть не отвёл глаза, но удержался — и натянул домашние штаны-трубы на крепкие ноги, будто нарочно игнорируя существование белья. — с лёгким паром, — запоздало-очарованно курлыкнул хёнджин. минхо мявкнул что-то в ответ, потянулся, хрустя позвонками-сухариками, и смело взял курс на хёнджиновскую кровать. подлез под одеяло, повозился, сплетая фенечки из их конечностей, зарылся носом в тёплую шею, замурчал, когда длинные руки обняли его в ответ. — ты нежный сегодня, — тихонько улыбнулся хёнджин, чуть вздрагивая плечами от мокроты прижатых к щеке волос. — я слишком много терроризировал тебя сегодня, — уркнул минхо, тёплым ёжиковым дыханием щекоча ему сонную артерию. хёнджин улыбнулся ярче и звёзднее. пиар-отдел яро настаивал на картине их абьюзивной химии ещё с предебюта, поэтому с первых же дней на экране они кусались, царапались и рычали друг на дружку. поначалу это было тяжеленно, но потом привыкли. фанаты закрутились восторгом от всованных хёнджину в рот салфеток, злобных взглядов минхо, хёнджиновских испугов от резко поднятых над ним рук, постоянных бытовых поножовщин и яростно-агрессивного флирта, порой граничащего с насилием, так что шанса на смену тактики взаимодействий у них не было. потому было удивительно-умилительно видеть их вне камер — тихого хёнджина, милого минхо. они столько грызлись на людях, что вечером, возвращаясь в совместную комнату, невольно исходились нежностью друг к другу. минхо ещё с дебюта сравнивали с котом, но никто и представить не мог, настолько мурчащим он становился, попадая в руки хёнджина. хёнджин же, привычно тонко-драматичный и под завязку забитый импульсивностью, в скрытой от чужих глаз жизни был горно-спокойным и заботливо-старшим. что бы там кто не думал, а когда их дом укрывало ночью, минхо становился крошечным — гипертактильный, он не существовал дольше пяти минут вне хёнджиновских колен, рук или губ. минхо был нежный и к себе просил нежности, и хёнджин — вроде бойкий и опасно-хаотичный — становился для него основой крепости и устойчивости мироздания. если они оба были дома, их невозможно было увидеть по-отдельности — любую горизонтальную нишу они делили на двоих, потому что минхо был тем ещё мерзляком, ненавидевшем терпеть холод, а хёнджин всегда был тёплым и жадным до мягких кошачьих боков под загребущими ладонями. они много улыбались в обществе друг друга, много смеялись, много нежились и очень-очень много целовались. от секундных касаний до часовых одержимостей — отрываться было не в их юрисдикции. многие фанаты, чуть забегающие за черту обожания, считали минхо агрессивно-активным в постели, а хёнджина — гибко-податливым, а ещё были абсолютно уверены, что между ними звенел и горел воздух от страсти. на деле же минхо обожал лёгкие прикосновения губ хёнджина к своей шее, вес его тела на собственном и плавные, чуть глубоковатые, но неспешные и неизмеримо ласковые движения внутри себя. хёнджин в сексе всегда делал с ним невозможное — нежил настолько, что минхо покидали все мысли, мягко сглаживал с его мышц недельную усталость и напряжение, контролировал каждую реакцию его организма и подводил к грани так ненавязчиво, что оргазмы для минхо никогда не были вспышкой — скорее светом, что неумолимо приближался и в нужный момент достигал пика своей яркости. такой же нежный и ласковый, как и человек, породивший его. минхо обожал долгие поцелуи и долгие объятья, обожал, когда хёнджин шкодливо, но почти неощутимо прикусывал ему нижнюю губу, обожал его руки, ненавязчиво забирающиеся под подол футболки на пояснице, обожал его изогнутые в улыбке губы, сверкающие глаза, моменты, когда он притирался кончиком своего носа к его носу, обожал его чувственность и уверенность, обожал его периодичную шебутливость и громкость, обожал его чувствительность и сентиментальную слезливость, его верность себе и своим убеждениям, его голос спросонья, ещё обожал моменты, когда тот позволял разлечься на своих коленях или груди, проваливаясь в сон. а хёнджину было проще. он просто обожал минхо. они могли сколько угодно грызться и цапаться на глазах фанатов и перед объективами камер, но, оставаясь наедине, всегда сплетались комочками мягкой пряжи и связывались в тёплые свитера обоюдного комфорта. когда-нибудь, возможно, они бы открыли миру правду, но, говоря честно, им нравилось быть такими — скрывающимися, тайными, мурчащими только шёпотом, только наедине и только в губы друг другу. хёнджин знал, что минхо сегодня измотался, и поэтому даже не вздумал бурчать о его последушевой мокрости — а ещё не мог перестать цвести душой от того, что минхо опять попутал колбочки гелей и теперь пропитался его запахом каждым сантиметром кожи. минхо лениво, с силой и усердием приподнял голову, оставляя замерзать уголок шеи, в который тыкался носом, и безмятежно украл с губ хёнджина цветущую улыбку. хёнджин крепче обвил его талию ладонями, сильнее затянул фенечку переплетённых ног, поцеловал в ответ и громко-громко подумал о любви. минхо, кажется, услышал его мысли, потому что вдруг прижался ещё ближе и еле слышно заурчал горлом, ломая человеческую анатомию, неспособную на подобные звуки. глаза неумолимо начали слипаться, заторможились движения. минхо ткнулся носом в нос напоследок, мазнул щекой по щеке, сползая чуть ниже — по пути фыркнул от защекотавших лоб хёнджиновских ресниц, — и покорённо и покорно зарылся мордочкой обратно в шею, согревая уже замёрзшую сонную артерию. хёнджин дотянулся губами до его макушки, коротко поцеловал во всё ещё мокрые и пахнущие им волосы — засыпающий минхо едва почувствовал это движение, но всё равно замурлыкал, потому что обожал эти ласковости хёнджина. хёнджин уснул, чувствуя, что обожает минхо всем сердцем. минхо проурчал до самого рассвета.