Узник

      Собеку нравились контрасты. Особенно хорошо контрастировала вдумчивая венозная кровь – с агонизирующе-жизнеутверждающей артериальной.       Эпатажный красный фонтан, однажды рассёкший унылую, пахнущую плесенью и дурным предназначением стену, ничем не отличался от мазка художника, что тщится запечатлеть красоту заката. С каждым неуловимым мгновением закат меняется и ускользает, и запечатлеть означает впечатать его, умертвить. Но запечатлённая красота может означать смерть лишь по отношению ко времени, несущемуся, как стадо вспугнутых овец, а в этой пыльной обители время не бежало: оно застыло, обмотало тело, как погребальные бинты, и заставило дышать всегда через лёгкое удушье и никогда полной грудью. То, что Собек мог называть «прошлым», слишком далеко отстояло от всего происходившего здесь. И потому броский, дерзкий, многозначительный росчерк во всю стену легко возвращал к тому моменту, когда был произведён – к моменту жизни, вскользь озарившему тьму тягучего небытия.       А вот почерневшие линии, старательно выведенные смоченными в кровоточащих венах когтями, отдавали холодной уверенностью и невозмутимостью творца. Намекали на стержень, ещё оставшийся в измождённом от рыбной диеты теле, и одному только Собеку было известно, на чём он на самом деле держится.       – Лапы убрал, гадина болотная! – вызверился старик, размахивая руками – а точнее, в первую очередь увесистыми перстнями – и отступая от нависшего над ним Собека. А нечего было провоцировать стражников, игнорируя их вежливые просьбы объяснить, кто ты вообще такой и откуда взялся. – Раз фараону так нравятся экзотические зверьки, так пусть развлекают его в пирамиде, а не третируют честной народ. Пшёл вон, сволочь!       – Найдём управу, пап, – проворковала его юная спутница, смирительно трогая отцовскую руку, а острыми глазками бесстрашно и почти насмешливо глядя на Собека.       – Беспредел какой-то, – продолжал брюзжать старикашка, когда милая парочка уже удалялась, – чтоб меня, да посреди белого дня, всякие недочеловеки домогались…       Собек и несколько его ребят, столь унизительно осаженных, не сговариваясь, синхронно сплюнули.       Он-то вовсе не собирался умирать, – хотя, может статься, и не расстроился бы по-настоящему, случись такой исход против его воли. Напротив, особое удовольствие на грани отвращения доставляло наблюдать за тем, как его раз за разом достают из темноты. За их раздражёнными лицами и вечным немым и не очень вопросом: «На кой хрен спасать пожизненно приговорённого?» А ещё приятно было знать, что когда снова заводишь руку, чтобы вспороть себе что-нибудь, у надсмотрщика такой перепуганный вид лишь потому, что паренёк страшится потерять должность. Мелкие, ничтожные люди во власти бессердечной системы, которую сами и породили – но бессознательность служения выдумке нисколько их не оправдывала. Зато этой их абсолютной ничтожностью Собек наконец научился перед самим собой оправдывать будущее насилие, которое он всенепременно свершит над всеми рыхлыми от безнаказанности рожами.       Конечно, «будущее» представлялось Собеку не меньшей выдумкой, чем государство, иерархия, священная власть монарха и прочая лабуда. Но, как показала жизнь, выдумки гораздо глубже непосредственной реальности въедаются в подкорку. Слишком долго Собек плясал под дудку чужих фантазий: скоро настанет черёд его личным фантазиям струиться через взорванные здания и разорванные тела. Впрочем, здесь, в обители застывшего времени, «скоро» мало чем отличалось от «никогда».       – Люди возмущены поведением твоих «ящеров», Собек, – не менее возмущённо, чем «люди», отчитывал его молодой фараон. – Ты перегибаешь палку. Да так, что вот-вот гляди треснет.       – Это вынужденная мера.       – Скажи, ты хочешь переворота? – с оттенком угрозы, которую уже хорошо распробовал и даже научился смаковать, спросил фараон.       – Я хочу как раз обратного.       – Так вот чтобы этого добиться, ты должен уступить и смягчить свои требования, – отрезал он. – И я знаю, – предупреждающе вскинул руки, – что в твоих глазах это выглядит как сдача бастиона. Но поверь, уж мне виднее, когда недовольство знати может вылиться в катастрофу.       У Собека на языке вертелось столько противоречивых и в большинстве своём категорически неприемлемых выражений относительно недовольства знати, – уж не «знатью» ли был обласканный во все щели бастард, угробивший земного предшественника Золотого Царства? – что он просто перенаправил весь яд в рептильи глаза, и без того колючие и неуютные, и уставился на фараона. Фараон всё разглядел отчётливо и только устало вздохнул.       – Сейчас им совсем не выгодно предавать меня. Это почти невозможно: Эксатон – не противоборствующая сторона, которая хотя бы выглядеть может завлекательно, а совершенно точно экзистенциальная угро… да змей меня разбери, – вдруг ругнулся он, – конченое чудовище мой брат, так прямо и скажем. И я бы очень не хотел, чтобы ты довёл нормальных людей до потери остатков здравомыслия. Они и так от каждого шороха вздрагивают, а ты своими обысками и комендантскими часами превращаешь Столицу в военный лагерь… Ради всего разумного, Собек, город защищён гораздо лучше, чем, не в пику тебе будет сказано, патруль из простых солдат. Да, как я уже сказал, ты перегибаешь палку. Даже больше, – совсем разошёлся фараон, – ты возбуждаешь недоверие граждан. Мол, неужели великий Осирис чего-то недоговаривает, и на самом деле щита над городом и шокеров на въезде недостаточно? Может, и нет никакого невидимого щита, и электричеством нас бьют почём зря… А это уже неприемлемо, Собек.       Он перевёл дух и в знак несговорчивости сложил руки на груди, воинственно распрямляя плечи.       – Это всё? – спокойно спросил Собек.       – Да, всё. И рассчитываю, что ты поймёшь.       – Я понял, мой фараон. – Приложив ладонь к сердцу, он слегка преклонил голову, а затем снова посмотрел на своего господина. Видимо, что-то такое мелькнуло в его глазах, что фараон нахмурился. – Могу я идти?       – Иди, – кивнул фараон и проводил его тревожным взглядом.       Может, вся проблема была в гордости Собека. Может, он и покончил бы с собой, не играй в нём какое-то извращённо-юношеское стремление не покориться и вывести из себя лицемерного врага, который с кончиной мерзкого крокодила на самом деле вздохнул бы с облегчением. В глазах большинства он уже давно потерял и те жалкие крохи авторитета, на которых ещё держалась его служба. Зверолюдов недолюбливали все, но если по поводу остальных пока можно было лишь отпускать язвительные комментарии за глаза, то уж относительно Собека никто теперь не стеснялся в выражениях. И – когда он таки доводил тюремщиков до срыва – средствах.       Только Кефер, очевидно пожираемый совестью, доставшейся в наследство от папаши, исправно ходил к нему за философской беседой – и получал в лицо всё то, что копилось в ссохшемся и потому особенно жестоком сердце. Убеждался, что заключённый мятежник и предатель пышет ненавистью и жаждой разрушения, делал из этого неправильные выводы и удалялся до следующего раза, пока снова не нависнет угроза мучительного осознания бессмысленной жестокости своего приговора.       Этот приговор маленький фараон на самом деле подписал сам себе, приговор с отсроченным исполнением. Когда-то Собек был готов принять от него последний смертельный удар – но теперь пользовался подаренной ему жизнью. Ну или хотя бы тем, что жизнью теперь притворялось.       Сет, всё ещё не позволявший себе сменить военную форму на беззубое облачение члена Совета, приказал своим ребятам, разгорячённым и дёрганым от адреналина, расступиться. Когда он вошёл, плотное кольцо солдат снова сомкнулось вокруг до позорно малого числа поверженных мятежников.       – Ты должен был понять, – процедил Собек, сплёвывая розоватую от крови слюну под ноги Сету.       – Что? Мятеж?       Но как бы он ни старался, сквозь напускной металл в голосе пробивалась боль разочарования, недоумения и досады. А точнее, это металл слишком уж слабо скрывал её скребущие сердце нотки.       – Не форму, Сет, не форму. Содержание.       – И с чего ты взял, что его-то я обязательно поддержу?       – Не поддержишь, – он покачал головой, – нет. Поймёшь.       – Ты ошибся.       Собек молчал долго, даже утомительно долго – но Сет терпеливо ждал. Наконец спросил то единственное, что заслуживало быть спрошенным:       – Что вы сделаете с «ящерами»?       – Они будут расформированы и войдут в состав внутренних сил. Им ничего не грозит, потому что они были вынуждены подчиняться тебе, мятежнику, – отчеканил Сет и выдержал обнажающий до самого нутра взгляд. – Ты ведь вынудил их, Собек?       Собек неожиданно для себя расхохотался, надтреснуто, скрипуче, и парочка солдат за спиной Сета едва заметно поморщились. Но сам Сет не дрогнул, разве только на дне глаз сверкнуло нечто вроде обиды: в конце концов, бывший сослуживец и ещё недавно настоящий друг теперь обличительно смеялся ему в лицо.       – Я ценю твоё сочувствие, – сказал Собек как можно желчнее, пока его собственная боль не подступила из груди к горлу. Залить этой желчью сердце, прежде чем поддаться порыву рухнуть мордой в землю и молить о прощении. Начал – доведи до точки: уже поздно было переставлять фигуры на доске. – Для меня у тебя тоже припасено милосердия?       И увидев, как дёрнулось Сетово веко, он решил рушить всё и до конца.       – Фараон сказал, что Суд Лабиринта не имеет смысла, – мрачно доложил Сет.       – Узнаю породу, – свирепо усмехнулся Собек. – Выжить всегда лучше, чем умереть, ведь смерть не опровергнешь, и прочая демагогия… А если я не собираюсь её опровергать? Если я хочу сгинуть в Лабиринте, как подобает воину, а не сгнить в тюрьме до животного состояния? Неужели фараон не исполнит моё последнее желание?       – Ты сделал, что сделал, от большого отчаяния. – Морду Сета наконец видимо перекосило. – И я бы твою волю уважил. Но я подчиняюсь моему фараону, и уж не в таких обстоятельствах мне перечить его вердикту.       – А может, он просто хочет преподать всем урок, – с издевательски понимающей улыбкой протянул Собек. – Хочет показать всем зверушку, сломленную неволей, чтобы отбить охоту выступать против. С одной стороны – Эксатон, утративший право называться человеком, но там случай особый, даже приукрашивать ничего не пришлось. А с другой стороны – живой пример жестокой, но справедливой руки закона. Сошедший с ума в одиночном заточении, пожирающий сам себя бессовестный заговорщик, которому только и место в каменном склепе. О-о, какие контрасты… Так ведь?       – Нет, – прорычал Сет, с трудом выдержавший оскорбительную тираду. – Не так. Но отчего-то тебе очень хочется настроить меня против себя.       – Может, раз уж лететь в пропасть, я хочу лететь, предварительно сбросив весь балласт.       С этими словами Собек, проглотив остатки неуместного раскаяния, сосущего в груди, двумя короткими взмахами когтистой руки перечеркнул царапинами-бороздами знак Золотого Царства, выгравированный на ременной бляшке. Глаза Сета потемнели, и Собек довольно ухмыльнулся, глядя на то, как почти физической болью отдаётся в главе внутренних сил осквернение священного символа. Символа государственности, власти и порядка, вне координат которых Сет существовать не умел.       – Ты просто заносчивый дурак, – тихо, как курящийся вулкан перед извержением, сказал он. – А я никак не хотел это признавать.       – Впредь будешь осторожнее с личными привязанностями, – бросил Собек.       – Уведите его.       Крепкие парни безо всяких расшаркиваний заломили злостному заговорщику руки и грубо потащили прочь. Надо отдать Сету должное – глаз он до последнего не отводил.       Рыбы с металлическим скелетом и до оскомины терпким сухим мясом – это извращение над самим понятием пищи. Но чтобы что-то получить, приходится чем-то жертвовать, а Собек не по своему желанию жертвовал слишком многим, чтобы всерьёз беспокоиться насчёт своей поганой диеты.       Они воистину особенные, эти рыбы, их кости уникальны, одна на другую не похожа. Собек скрупулёзно подбирал нужные, косточка к косточке, уже который год создавая подлинный шедевр о торжестве жизни: совокупность смыслов, вложенных в кровавые настенные послания, но теперь воплощённых в материальном мире.       Ничтожества, что приносили еду в одном ведре и брезгливо забирали другое, с дерьмом, не заходили за черту, куда не дотягивалась цепь на ошейнике. Им было невдомёк, что в тёмном, пыльном и затянутом паутиной углу прячется их смерть.