Сбрасывая маски и рыбьи хвосты

Слабые лучи нежатся в мягких изгибах волн. Антон завороженно наблюдает, как переливаются тёплым блики по иссиня-чёрным волосам Арсения на фоне только-только распустившейся утренней зари. Солёный бриз охотно разносит по небу приглушённые расстоянием крики чаек. Рука в руке, босыми ступнями о гладкие камешки и рыхлый песок, подгоняемые высокими, агрессивно шипящими вслед приливами — действительно высокими, Антону по колено, с его-то шестью футами в росте. Шастун бесстыдно любуется ладной фигурой всего на пару дюймов ниже него самого, полупрозрачной, мертвенно-серой кожей, россыпью родинок и скоплениями чешуек на особенно уязвимых участках. Возвышенную в своей наготе, точно сошедшую с дорогущих живописных полотен. Коих он перевидал немало, растаскивая награбленное с торговых суден в заливе. Арсений — искусство нестандартное, чем дольше всматриваешься, тем больше оно начинает нравиться. Глаза сами собой сползают ниже пояса, останавливаются на точёных бёдрах, перетекают на острые коленки и возвращаются обратно, раззадоренные любопытством. Пялиться на чужой детородный орган не очень красиво, но дело тут — убеждает себя Антон — в том, что у русалов, даже в человеческом обличии, он совсем другой: розоватое отверстие, не походящее на женское лоно, да выступ — максимум зародыш мужского отростка без конкретных очертаний. Никакой пошлости, исключительно научный интерес. В конце концов, Антон в своей жизни лишь одного русала встречал — Арсения. Это вообще история занятная. Антон родился в крохотной неназванной рыбацкой деревушке близ города Воронежа. Большая часть территорий губернии на тот момент контролировалась красноармейцами, пока в августе рейд Мамантова не прорвал Южный фронт и не разбил основные силы дивизии, где служил отец. Маменька всполошилась сразу, как только новость дошла до них к концу месяца и приняла сложное решение временно перебраться в город. Когда одиннадцатого сентября белые зашли в Воронеж, она отчаялась, думала всё — конец. На следующий же день, однако, большевикам удалось выбить белогвардейцев. Впоследствии они попытались окружить их, но безуспешно. Затем огласили списки погибших и пропавших без вести — в их число входил отец. Мама официально осталась вдовой с маленьким ребёнком на руках в разгар гражданской войны. Рисковать сыном, единственным, что она сохранила, ей не хотелось. Она бежала с Антоном через друзей и знакомых отца из страны, подальше от войн. Ей помогли с начальным капиталом, документами и выездом в Испанию, где набирали популярность идеи социализма. Везение, иначе не назовёшь. В марте следующего года она уже находилась в Барселоне. Мама подыскала дешёвую комнатку в районе Эль-Раваль, что располагался к юго-западу от порта. Рабочий квартал, заселённый множеством таких же эмигрантов, как они. Прожили там пять лет, Антону нравилось, несмотря на то что район был, мягко говоря, неспокойным. Наверное, это сыграло ключевую роль в становлении его личности. Он воспитывался криминальными улицами в окружении таких же бесхозных чумазых мальчишек, пока его мать батрачила двенадцатичасовую смену на текстильной фабрике. Однако ситуация к двадцать пятому году между диктатурой Примо де Риверы и оппозицией накалилась настолько, что мама, опасаясь повторения событий на Родине, была вынуждена снова пуститься в бега. На этот раз связей она практически не имела и, объединившись с ещё двумя приезжими семьями, они отплыли в сторону Кариб. Так Шастун и оказался в Карибском бассейне. Они с матерью осели на Кубе, в столице, где Антон пришёл к «пиратству». Воровство не было чуждо ему никогда. Хоть мама до такого не опускалась, этим мог промышлять Антон в их самые тёмные периоды. Он с детства таскал продукты на спор, когда игрался с дворовыми ребятами, иногда они вскрывали дверцы грузовых машин и, признаться, порой на время отбирали игрушки у детей слабее. Карманником себя Антон не считал, но и такое в его практике случалось. С такими навыками и подходом к четырнадцати годам он затесался в одну из местных группировок, занимавшихся контрабандой, в частности алкоголя. А к шестнадцати, спустя два года с отмены «сухого закона», за проявленные смекалку и исполнительные успехи его направили на пару серьёзных перевозок по воде раннером. За которые обещали щедрую плату, и, конечно же, природная азартность взяла своё — Антон согласился. Вы бы видели, какой скандал закатила антонова мама перед его отбытием! Всю улицу на уши подняла. Не то чтобы он её не понимал, но и отступать не собирался, движимый юношеским максимализмом и амбициями. С высоты усвоенного опыта, Антону хочется отвесить себе оплеуху. С другой стороны — он не стал бы этого делать. Если бы не его инфантилизм, он не познакомился с Арсением и не запустил цепочку событий, которая привела к его настоящему. В первую же поставку, а должно было быть минимум две, всё пошло наперекосяк. По прибытии к Восточному побережью, в порт Майами, их кораблём подозрительно заинтересовались. И, вот незадача, при досмотре на борту обнаружили тайники с кокаином в стенах. Про кокаин Антона не предупреждали, его изначально заверили, что юридические вопросы улажены, а работа безопасная и вполне себе легальная. Подвоха стоило ожидать, Антон же не вчера родился, знал как у них заведено и всё равно повёлся на деньги. Он почти убедил охрану дать им мирно отчалить без лишнего шума, однако руководство перспектива изъятия товара на круглую сумму не устроила, и их недалёкий капитан открыл огонь. В ходе перестрелки прямо на глазах Антона были убиты двое из их команды и подстрелен офицер береговой охраны. Шастун успел себя похоронить и извиниться перед мамой, отползая по стенке за крупные выгруженные ящики, пока вспышки и хлопки озаряли вечерний полусумрак. Сдаться и сесть в тюрьму желания не возникало, как не возникало и желания испустить дух. Ударивший в его дурную голову адреналин надоумил воспользоваться суматохой и искать спасательные шлюпки. Очередное бегство. Не подумайте, Антон себя за такое не винил. От подобного не застрахован никто, иногда варианта лучше не бывает. Лишь полу ироничная констатация факта. Уже на приличной дистанции, заворачивая в тень, Антон запечатлел как часть экипажа потопили вместе с судном. Зрелище жуткое — с кем-то он ещё днём делил обед, а сейчас этого кого-то поглотила морская пучина или ждёт суд. Однако сочувствовать долго чужой участи не получается, своя кажется печальнее: он в открытом море без еды и питьевой воды. Глухая ночь, незнакомая местность, дорогу обратно помнит смутно, да и бежал он явно не тем путём, которым добирался. Лодку размеренно покачивают низкие гребни, окрашенные белоснежным налётом. Вокруг пустошь — бесконечная морская зыбь. Антон старается сообразить, в какую сторону он отклонился от берега, но всякий раз сбивается. Проходит час, или два, Антон гребёт прямо, на авось, потому что оставаясь на месте шансов на выживание он себе не прибавляет. Благо, ветер южный, несильный, а поверхность воды отдаёт прохладой. Погода хорошая, майская. Полную луну обрамляют кружева облаков, Антон разминает затёкшие плечи, глядя в небо. Может это божья кара? Может он должен умереть вот так, в одиночестве и мучении, как монах-отшельник? Может это Господь наставляет его на паломничество во имя искупления своих грехов? Или ведёт прямиком в Геенну и скоро Антон скатится по реке Стикс в аидово царство. Забавно это, он вынес из занятий в воскресной школе умение писать, читать и разномастные страшилки про Ад. Ну и азы арифметики, давшиеся с боем. Прочитанная им за всю жизнь книга — копия Библии, раздававшаяся всем детям церковью во время обучения. Он умел всё понемножку и в итоге ничего не умел. Скучать по нему будет исключительно мама, а после и её смерти о нём забудут. Существование Антона было богато на события, но вот сам он оказался вовсе не выдающейся личностью, как когда-то мечтал. Шастун устало укладывается в неглубокое узкое дно, расталкивая вёсла в стороны. Шепчет что-то тихое по мотивам маминых колыбельных. Славянский напев так непривычно слышать от кого-то помимо неё. Смазанные акцентом русские слова мешаются в кашу, он говорит на нём изредка. Антон бездумно шкрябает короткими ногтями ткань на испачканной бурыми пятнами рубахе, мычит. Сквозь накатившую сонливость, он чувствует, как влажный воздух сгущается в белёсую пелену, застилая звёзды и напитываясь лунным светом. Туманная перина мягко укрывает, Антон теряется в ней, отпуская переживания. Будь что будет. Прежде чем он прикрывает веки его покой пронзает мелодия. Выразительный голос выводит из дрёмы, Антон резво подскакивает, едва не переворачивая лодку. Дымка не рассеивается и Шастун тщетно вглядывается в молочные клубы пара с надежной. — Неужели совсем один здесь? — Широкая ладонь обхватывает антоново запястье. Из-за бортика следом выныривает человеческая голова. Вернее, в какой-то мере человеческая. Антон охает от неожиданности, силясь отдёрнуть руку и таращится на чешуйчато-перепончатое создание. Оно ухмыляется, обнажая острые кривые зубы и ловит ярким бирюзовым взглядом испуганный Антона. Гипнотизирует. — Кто ты? — Шастун замирает, как замирает лань, перед тем как на неё набросится лев. Один вид существа отталкивал, вызывал омерзение, оно напоминало барракуду. Но было в нём и что-то манящее, что-то привлекательное в тонких человеческих чертах лица. И глаза его — чистые, насыщенно голубые, каких у людей не бывает. — Тот, кто поможет тебе, потеряшка, — нечто отпускает Антона и он, по инерции, заваливается набок. — За определённую плату. Но ты должен об этом знать, раз призвал меня. — Никого я не звал! Я знать не знаю о чём ты, — Антон недоверчиво бычится. Существо удивлённо дёргает тёмной бровью. — Приплыли, — он совершенно бесцеремонно облокачивается об устрашающе скрипнувший бортик, скрещивая руки на груди. — Тебя звать-то хоть как, пацан? — Антонио. Можно Антон, если произношение позволяет, — Шастун всяко видал, но чтобы нечисть какую… А вдруг он не сбежал, а умер во время потасовки и попал в Ад? От одной мысли Антон дрожит пуще прежнего, сглатывает нервно. — А к… Вам мне как обращаться? — Обычно ко мне обращаются не иначе как «господин», но полагаю, что имени у меня нет, — он хмыкает, взирает сверху вниз неудовлетворённо. — Прекрати, я не собираюсь тебя есть. Пока что. — В таком случае, чего ты хочешь от меня? — Вот ничуть обещания «господина» не утешают. — С этого и стоило начинать! — Существо вновь улыбается ему, менее угрожающе. Так его пасть смотрится даже симпатично. — Я помогу тебе, если поможешь мне. Найдёшь одну мою вещицу. Она где-то на суше, куда путь мне закрыт. Достанешь — доставлю тебя домой в целости и сохранности, и даже больше. — А если не достану? — Вырву твоё сердце и съем пока оно бьётся, обрекая твой не упокоенный дух на скитания, — произносит без намёка на шутку, однако скалиться не перестаёт. — Ты не бойся, я помогу тебе в поисках. — И, если я откажусь, ты просто оставишь меня здесь? — Шастун зябко ёжится, он и не заметил, как резко похолодало. — Весьма проницательно. За всё надобно платить, особенно за сверхъестественные услуги, — существо фыркает с издёвкой. — Кажется, ты уже замерзаешь? – А ты нет? Не могу понять, почему так внезапно переменилась погода? — Потому что на самом деле она не менялась. Ты умираешь, — он тычет когтистым пальцем в живот, заставляя Антона согнуться пополам от невыносимой боли. — Как только я покину тебя, мои чары спадут, и ты умрёшь от потери крови. Рана глубокая. — Не может быть, — Антона лихорадит, он отнимает окровавленные ладони от живота, не верит. Ранение, напротив, непреклонно вторит малейшему телодвижению, ноет. — Бред какой-то! Как же я не почувствовал раньше? — Кто вас, людей, разберёт? — Существо пожимает плечами, слизывая с пальца кровь. — Время. Так каков твой ответ, Антон? — Я не хочу умирать, — Антон смотрит на существо жалобно и сам подсаживается ближе. — Я согласен. На всё согласен, только спаси меня! — Да будет так, — существо ловко вспарывает свою ладонь клыками, задирает края рубашки и добротно окропляет своей кровью повреждённую плоть. Антон срывается на вопль — его будто сжигают заживо. Существо держит его за предплечье крепко, не позволяя вырваться, вторую руку вдавливает ему в живот. На грани сознания Шастун ощущает движение внутри себя, словно мышцы выталкивают из себя инородный предмет, но проваливается в небытие раньше, чем процесс завершается. Антон усмехается, бездумно теребит подвеску из той самой погнутой пули тридцать восьмого калибра Кольт. Он носит её на манер христианского крестика не снимая, ибо его Бог давно Арсений. С той ночи, когда он подарил Антону новую жизнь. Полную величия, славы, денег и, парадоксально, смысла. Взбитая пена лижет голые пятки, Шастун расслабленно откидывается, предаваясь порыву ностальгии. Арсений, подгадав момент, цепляет его за лодыжку и утягивает в воду. Они дружно хихикают, как дети, плескаясь на мелководье. Так и не скажешь, что Арсению больше тысячи, а Антону за двадцать и он важный пират-контрабандист, «благословлённый морскими богами» — в реальности заручившийся поддержкой язвительного русала. Брызги летят в лицо, ослепляют на мгновение, за которое Арсений подбирается вплотную. — Вырывать мне сердце будешь? — Антон лукаво щурится. Арсений молчит, затаив дыхание, припадает устами к его. — С чего бы? Свою часть сделки ты выполнил, — отстраняется, невзначай косится на девственно чистое серебро печатного кольца на безымянном правой руки. — Я честный русал и умею благодарить за хорошую работу. — Скажешь тоже, хорошую. Мы искали его больше пяти лет. А сам я бы в жизни не управился, — Шастун приобнимает его за шею, ласково ероша отросшие пряди на затылке. — Антош, пять с хвостиком лет для того, чтобы отыскать душу древнего сверхъестественного существа — смешной срок. Ничтожный по моим меркам. До твоего появления я уже искал её несколько веков, в том числе с другими людьми. Угадай, где они? — Фу, и этим же ртом ты меня целуешь, — Шастун театрально морщится. Арсений поглаживает перепончатой пятернёй его спину. — Ужасает то, что ты не испытываешь отвращения, безумец, — целует глубже, проникая длинным языком в податливый рот Антона, намереваясь, видимо, вытянуть из него душу и растерзать её. Антон трепещет, разморённый тёплой водой и контрастно ледяными касаниями Арсения. Влюбиться в шантажирующую тебя нечисть так глупо и закономерно с везением Шастуна. Но во всём есть свои плюсы, не можешь побороть — полюби. А уж как он достиг взаимности неизвестно. Антон предпочитает версию, что из-за их тесной связи, установившейся кровавым пактом и общей целью, эмоциональной восприимчивости русалок и, пожалуй, родственности духа. Арсений предпочитает в ответ вспоминать то, что Антон нарёк его именем: «Имя абы как и кому попало не дают». Арсений соскальзывает со спины Антона к кромке штанов и лишние мысли исчезают сами собой. По его кистям тянутся бледными струйками выпирающие вены, Шастун перехватывает его свободную руку и невесомо чертит по ней губами. Арсений робко прислоняется шершавыми подушечками пальцев к щетинистой щеке — человеческие нежности ему чужды, но ради истинной близости хочется научиться отдавать. Склоняется и клюёт в стриженную макушку, оборачивая пальцы вокруг обнажившегося органа. Антон вздрагивает, толкаясь навстречу. Арсений плохо понимает, как действовать дальше, с радостью уступая инициативу опустившейся поверх громоздкой руке. Вдоль ствола, задержаться под крылышками налившейся багровым головки, размазать мутные капли с нажимом — Антон стонет, спускаясь и надавливая у основания. Вода неприятно бьёт ему по торчащим ушам, колышет промокшую насквозь одежду из льна и плотной парусины. У Арсения по телу пускает мурашечную рябь. Он мнёт собственный навязчиво зудящий бугор, нетерпеливо потирает под пульсирующим, царапая бархатистую кожу. Шастун обводит плоские округлые пятнистые чешуйки, тучно сбившиеся на паховых складках. Такие же есть на локтях и коленях, по стройным бокам, на щеках и за перепончатыми к верху аккуратными ушами. Антон садится, устраивая ноги по обе стороны от Арсения и разводя пошире, притягивает его за напряжённые ягодицы и насаживает на себя. Этот трюк ни с мужчиной, ни с женщиной не повторить — лоно Арсения расположено вровень с антоновым достоинством, в отличие от человеческого. Задушено скулит ему куда-то между ключицей и изящной шеей, опаляя судорожным вздохом рельефные жабры. Идёт сухо, болезненно туго — одной влаги Антона не хватает. Арсений приподнимается, зачерпывает слизь с чешуи и смазывает его член. Возвращается в исходное положение и пробует двигаться взад-вперёд. Антон входит легко, впиваясь ногтями в ямочки и плавник на пояснице. Пока Арсений — Шастун не побоится этого слова, — ритмично втрахивает его в мокрый песок. Нависает величественно, раскрасневшийся, сосредоточенно хмурится. Антон увлечённо вылизывает его жабры, шкодливо смеётся и дует на чувствительное, вынуждая замедлиться. Арсения передёргивает, аж выгибает. Его нутро плотно сжимается и Антон спешно выходит, заканчивая рукой и одновременно с Арсением изливается, задевая полы своей рубашки. Арсений обмякает, опирается на грудь Шастуна, утыкаясь носом-кнопкой ему в висок. — Синхронно, — прыскает со смеху Антон. — Рыбы размножаются нерестом, не знал? — Арсений беззлобно прикусывает его ушной хрящик, чуть смыкая челюсти. — Естественно синхронно. — Так ты действительно как рыба… — А ты действительно необразованный орангутанг, — Арсений, отдышавшись, выволакивает Антона из остывшей воды. — Ой, я бы посмотрел каким ты разумным был бы без души, — Шастун стряхивает испачканную мокрую одежду сушится на раскалённый песок. — Столько лет сохранял рассудок без неё и сохранил бы ещё столько же, не переживай, — саркастично закатывает глаза. — Ага, в спячке на дне морском, пока очередной дурачок не призовёт тебя, знаем, — Антон разваливается на солнце, рядом с одеждой, подставляется лучам. — Лучше вот что мне скажи, откуда у тебя ноги? Я не знал, что ты так можешь. — По легенде моего народа, русалки появились, когда в море упала человеческая душа и её съела рыба, — Арсений ложится рядом. — Но в реальности далеко не все русалки имеют душу. А без неё существо неразумно. Но легенда отчасти правдива, души разумных русалок если не людские, то родственные им. Отсюда и ноги на суше. Интересный факт, поэтому неразумные русалки стремятся топить и жрать людей — они ищут свою душу. — Как-то не доводилось задумываться об этом, — Антон присвистывает. — Получается тебя облапошили на самое ценное. — Не облапошили! — Арсений пинает его по икрам. — Это был тёмный, бесчестный ритуал. Радует, что того идиота прокляло насмерть. Такова цена колдовства: чем выше запрос, тем дороже расплата. — Как скажешь, милый. Как скажешь, — Антон ластится к нему, обвивает поперёк торса, зевая. Арсений поёт ему о каком-то маяке на отдалённом скалистом острове, баюкая.