Дневники Нила Джостена

      Эндрю замирает на краю.       В его пальцах небрежно зажата катушка фотоплёнки — того и гляди упадёт вниз, — испачканные в крови пальцы оставляют скользкие багряные отпечатки.       Насмешливый взгляд направлен на другую сторону крыши.       — Эндрю, — голос Нила дрожит, как и дрожит пистолет в его пальцах, направленный на человека напротив. Он делает едва заметный шаг вперёд, толком не осознавая этого, но останавливается на месте, когда Эндрю дублирует его, отдаляясь назад.       Ближе к чёртовому краю, где последний шаг предшествует двадцати этажам свободного полёта.       — Мы оба знаем, что уже слишком поздно.       — Заткнись, — выдыхает Нил в ответ. Он кричал бы, но сил на крики уже не остаётся — его ответ звучит почти вымученно. Кричать давно бесполезно: нет никакого смысла в сотый раз умолять подумать ещё раз, сдаться, перестать творить эти глупости и подумать, если не о своей жизни, то хотя бы о том, как Нил будет жить дальше с чужой кровью на своих руках.       — Зато тебе не придётся свидетельствовать против меня.       Эндрю улыбается. Улыбка его — не особо старательно вылепленная эмоция на восковой кукле. Она столь же красива, сколь и пуста. Нилу почти дурно от той фальши, которая сквозит в этом бледном лице в каплях от проливного дождя.       — Не пытайся выставить свой эгоизм за благородство.       Оставаться на месте сложно, но каждый его шаг вперёд приближает неизбежный конец, поэтому Нил не шевелится. Ветер бьёт в лицо, дождь стекает по волосам, мокрая насквозь одежда липнет к телу, но он стоит, потому что только это позволяет заморозить это мгновение, в котором нет ничего до и нет ничего после.       — Не пытайся выставить своё влечение за презрение, — парирует Эндрю с улыбкой, и от этого почти перехватывает дыхание. — Я помню, как ты был на моей стороне, детектив, — обращение звучит до приторности сладко, и ледяная дрожь проходится по спине. — Всего один выстрел, и об этом больше никто не узнает.       Нил судорожно сжимает пистолет в руках крепче, потому что палец на курке снова начинает дрожать.       — Прекрати.       — Давай же, Джостен, — с нажимом повторяет Эндрю и вскидывает руку с фотоплёнкой так резко, что Нил рефлекторно придавливает курок пальцем, всё ещё не спуская его. — Кажется, тебе это нужно?       Он знает об Эндрю всё от и до: сколько сахара ему добавлять в кофе, как он шнурует ботинки и каким способом избавляется от трупов своих врагов. Знает, как сонно он щурится по утрам после пробуждения по ненавистным будильникам, как забавно ругается на шумных соседей и как старательно ломает чужие пальцы, заботливо не обделяя вниманием ни единой фаланги.       Нил знает Эндрю еще лучше, чем себя самого.       Когда на крышу врывается полиция, он стреляет ровно в то мгновение, стоит только Эндрю сделать шаг назад.       — Снято!        Натаниэль медленно опускает пистолет — его руки всё ещё подрагивают от того напряжения, с которым он сжимал ствол поддельного оружия. Поливальные машины перестают лить практически сразу же после крика режиссёра, кто-то из особо впечатлительных натур съёмочной группы хлопает — им нравится отснятый материал. Ещё бы не нравилось: они переснимают эту сцену уже в седьмой раз.       — Мистер Веснински, посмотрите на меня, пожалуйста, — подбегает суматошная девочка из команды гримёров, но Натаниэль лишь отмахивается от её попыток протереть ему лицо от фальшивого дождя.       — Было? — оглядывается он на Ваймака.       — Чёрт с вами, было, — отмахивается тот, хотя по его довольному лицу и за милю видно, что он удовлетворён получившейся сценой. — Проверь Миньярда, он там шею не сломал?       — Буду разочарован, если нет, — пренебрежительно отзывается Натаниэль и подходит к краю крыши, стараясь избавиться от этого дурацкого тянущего чувства внутри.       Его сердце пропускает удар за мгновение до того, как он заглядывает через край, но Натаниэль списывает это чувство на собственный профессионализм. Он и до этого слишком вживался в свои роли, проживая жизни своих персонажей, это не раз отмечали и критики, и зрители. В этом не было ничего особенного.       Ему не хочется признавать, что в этот раз каждое слово, сказанное в кадре, отзывалось болезненными уколами где-то внутри.       Эндрю, который по случайному стечению обстоятельств оказывается тёзкой своего персонажа, лежит на растянутом страховочном батуте этажом ниже. Рядом топчется недовольный каскадёр.       Только сейчас, когда Натаниэль видит, что за краем лишь пара десятков футов и безопасное место приземления, тугой узел в его груди чуть ослабляется. Он знал об этом и раньше — эта съёмочная площадка ему уже давно знакома, — но противоречивое ожидание увидеть за краем двадцать этажей высоты и чужое тело на асфальте таилось в нём, пока он и сам не оказался на краю.       — Прыгай ко мне, Веснински, — скалится Миньярд, хотя Натаниэль готов поспорить, что те несколько секунд немого зрительного контакта между ними были без привычной враждебной неприязни. — Хотя погоди-ка, ты же только и умеешь, что прятаться за спиной своего дублёра.       Дублёр Эндрю тоскливо вздыхает в стороне, потому что как раз-таки он не отказался бы предоставить свою спину для этого — из-за безумных желаний Миньярда тот действительно близок к тому, чтобы остаться без работы.       — В моих планах нет перелома шейных позвонков, — прохладно отзывается Натаниэль, наблюдая, как Миньярд соскальзывает с батута на бетонный пол — несколько страховщиков помогают ему встать на ноги.       — Тогда можешь забыть о премии за главную роль, — ухмыляется Миньярд, задирая голову, и Натаниэль демонстрирует ему средний палец, прежде чем уйти в сторону фуршетного стола, рядом с которым крутится основная часть съёмочной группы, получившей наконец-таки долгожданный перерыв.       Профессиональная вражда Миньярда и Веснински начинается ещё во времена дебюта Натаниэля: он приходит в проект, в котором снимается Эндрю, и неожиданно перетягивает на себя внимание зрителей. Натаниэль в те времена ещё не знает ничего о жестоком мире шоу-бизнеса, поэтому, когда Миньярд добродушно протягивает ему руку с предложением дружбы, мысль о подвохе даже и не приходит в голову.       Спустя месяц Натаниэля выгоняют, и он узнаёт, что Эндрю состоит в близких отношениях с продюсером и подкупает репортёров, чтобы те не акцентировали внимание на новой звезде шоу.       Эндрю Миньярд играет грубо, бессовестно, да и к тому же умудряется иронично называть это дружеской помощью. Натаниэль эту помощь и эту дружбу рад бы затолкать обратно в этот грязный рот, да только собственный менеджер сразу даёт понять, что это плохая идея.       «Тебе не нужно нарываться на публичные конфликты» — рассуждает Жан, и ему всё равно, что Веснински как раз этого и хочется.       «Подумай о своей репутации» — напоминает Жан и игнорирует, что именно из-за Миньярда эта самая репутация летит в адово пекло.       «Не связывайся с Эндрю» — говорит Жан, и знаете что?       Плевать Натаниэль хотел на всё, что говорит Жан.       Нет, с Моро они ладят неплохо, — иначе не работали бы вместе уже столько лет подряд, — но некоторые взгляды у них абсолютно не сходятся. Будь эти взгляды политическими или религиозными, они поспорили бы, озвучили бы свои аргументы и остались бы довольны, но здесь всё не так просто.       Единственный аргумент Натаниэля — он не может не связываться с Миньярдом, потому что уже связался и, поверьте на слово, это не то, чем ему хотелось бы гордиться.       Как и ожидалось, к тому моменту, когда ему удаётся пробиться сквозь атакующую стол толпу, от фуршета остаются рожки да ножки. Натаниэль уже привык: здесь ты не крутой актёр на ведущей роли в высокобюджетном фильме, а ничтожная пыль под ногами голодающих операторов, которых словно в детстве недокормили.       — Только посмей заболеть, — угрожающе произносит Жан. Он явно делает вид, что он тут только мимо проходил, но в руках у него тост с красной рыбой. Последний, вероятно, потому что взгляд подопечного он игнорирует с невообразимым профессионализмом. — Когда ты в прошлый раз свалился с простудой…       — Это было один раз, не нуди.       — …агентству пришлось выплачивать неустойку за утерянные две недели от контракта, — невозмутимо заканчивает менеджер, словно и не слышит, что его перебивали. — В твой список дел не вписываются респираторные заболевания.       — А какие-то вписываются? — скептически переспрашивает Натаниэль, всё же находя взглядом то, что вызывает у него аппетит — микроскопические бутербродики на шпажках.       — Любые, которые не помешают тебе выполнять свою работу, — отзывается Жан нейтрально, и его совсем немного хочется ударить. Немного, потому что апогей этого желания пожизненно забронирован Эндрю Миньярдом.       — Генитальный герпес? — иронично предполагает Натаниэль и на скептический взгляд поясняет. — Не смотри так, я же не порноактёр.       Однажды ему предложили раздеться в кадре сериала, в котором он снимался в паре эпизодов, но агентство было категорически против такого развития событий и установило какую-то совершенно космическую цену на дополнительный пункт в контракте, который допускал возможности съёмки откровенных сцен. Натаниэль тогда не особо понимал такой шумихи вокруг себя, — в самом деле, он же тогда был простым пацаном с парой не самых популярных фильмов и нашумевшим шоу за спиной, — но, судя по всему, ребята в агентстве в своём деле разбирались получше него и смотрели далеко в будущее.       На него поставили, и эта ставка сыграла. Призом Натаниэлю быть не особо нравилось, но работу свою искренне любил.       — Я бы поспорил, вполне похож, — опускается на его плечо со спины чужой подбородок. Натаниэль не дёргается (это нормально) и почему-то даже не напрягается (а это уже не очень). Аромат знакомого парфюма обволакивает его парой секунд ранее того, как он слышит голос, поэтому он сразу догадывается, кто к нему подошёл.       — Значит, у тебя проблемы с восприятием эротических фильмов, — фыркает Натаниэль в ответ, но снова не скидывает голову Эндрю и даже не отстраняется.        — Можем посмотреть вместе, — иронизирует Миньярд и обманчиво ненавязчиво касается пальцами влажной ткани футболки, прилипшей к торсу Натаниэля. Он всё ещё мокрый насквозь — кажется, фейковый ливень пропитал его до самых костей. Почему никто не додумается включить горячую воду для этого?       — Можешь заткнуться.       И он всё же дёргает плечом, чтобы Эндрю отклеился от него, хотя, если быть до конца честным, вовсе не испытывает к происходящему какой-либо неприязни.       Они привыкают друг к другу за последние месяцы съемок в крайне плотном графике, потому что их взаимодействие в кадрах увеличивает концентрацию совместного времяпрепровождения и физического контакта. Раньше их максимумом были приветственные дежурные рукопожатия, а теперь они внезапно могут находиться рядом в течение всего съёмочного дня, ведомые своими противопоставленными друг другу ролями. Эндрю на роль главного злодея вписывается отлично — образ садится как влитой.       Натаниэлю, впрочем, роль попавшего в его путы героя тоже приходится в пору.       — Тебя искал Кевин, — говорит Жан Миньярду, когда тот наконец-таки отпускает Натаниэля и отходит в сторону. Хочется покоситься на Эндрю, но всё своё внимание Натаниэль всё же отдаёт выбору напитка из скудного оставшегося ассортимента.       Веснински не слишком нравится эта дружба между Жаном и Кевином, менеджером Эндрю. Пусть они и принадлежат двум разным агентствам, поначалу в голову всё равно приходят шальные мысли о том, что Жан в действительности состоит в сговоре с этими двумя. Позже, конечно, выясняется, что это всё же не так, но подозрение к Кевину это не уменьшает. Эндрю слишком хитёр, так что логично, что и его менеджер — тот самый человек, который тоже может вонзить нож тебе в спину в самый неподходящий момент.       — Поищет ещё, — лениво отзывается Эндрю, отнимает у Нила пластиковый стакан с лимонадом, которого он успел сделать всего пару глотков, и обхватывает губами трубочку.       Чёрт.       Натаниэль отрывает взгляд и раздражённо ловит себя на мысли, что ещё пару секунд назад не мог оторвать взгляд от Миньярда.       Безумие какое-то.       — Вернусь через пятнадцать минут, — дёргает он плечом, кивая Жану, чтобы тот не терял его. Менеджер спокойно кивает в ответ — он знает, что его подопечный выделяется ответственностью и пунктуальностью, так что вряд ли опоздает к съёмке следующей сцены.       Натаниэль ощущает какое-то странное чувство неудовлетворения после сегодняшней съёмки. Все остались довольны ей, но ему постоянно кажется, что сцена должна была выглядеть иначе. После первого прогона он даже заговаривает на эту тему с режиссёром, но Ваймак говорит, что всё снято чётко по запланированному сценарию, так что никакой ошибки быть не может.        И всё же Натаниэль не может успокоиться. Почему Нил Джостен выстрелил в Эндрю? Нет, конечно, на этот вопрос был очевидный ответ: тот был преступником, от которого пострадало огромное количество людей, а сам Нил был человеком, который должен был расследовать это преступление и случайно свернул не на ту дорожку, но…       Что-то здесь было не так.       Натаниэль всегда понимал своих персонажей, он понимает его и сейчас — иногда как будто бы даже больше, чем прописано в сценарии, — но тот факт, что Нил Джостен выстрелил в человека, которого любил, казался смысловой ошибкой во вполне себе логичном сценарии.       Как будто бы, будь он на его месте, поступил бы иначе.       — Хэй, Веснински, — окликает его Эндрю, когда Натаниэль почти успевает уйти. Его хочется проигнорировать, но вместо этого он оборачивается и получает в лицо скомканным сухим полотенцем. — Вытрись, а то заболеешь.       Натаниэль привычно отвечает на неожиданное проявление заботы холодным взглядом и выходит из помещения, на ходу вытирая влажные волосы полотенцем, от которого едва уловимо пахнет Миньярдом. ***       — Что это такое? — спрашивает Жан.       Хотел бы Натаниэль знать на этот вопрос ответ, который звучал бы так, чтобы устроил его недовольного менеджера. К сожалению, ответ знает он лишь фактический, и звучит он довольно специфически.       Они оба ещё раз смотрят на фотографию в твиттере, набирающую репосты со скоростью, предсказывающей, что адвокатам теперь не так просто будет изъять снимок из сети и привлечь причастных к ответственности.       На фотографии, собственно, ничего особенного — лишь Эндрю Миньярд, обнимающий Натаниэля у фуршетного стола на вчерашней съемочной площадке.        Ракурс горе-фотограф берёт отличный: в действительности в этом недообъятии и пары секунд не прошло, но в кадре они смотрятся умиротворённой парочкой, неспешно беседующей о каких-то своих бытовых темах. На своё лицо Натаниэль почти не смотрит, зато на Эндрю фокусируется чуть дольше — мягкий взгляд направлен искоса на профиль Веснински, на губах — лёгкая усмешка. О чём они разговаривали в тот момент?       О порнофильмах, кажется.       — На площадку не допускается пресса, — озвучивает очевидное Натаниэль.       — А это и не официальный канал, — резонно отзывается Жан и переходит в профиль автора поста. Поверхностный скроллинг даёт понять, что их подловила одна из фанаток, то ли пробравшаяся на съёмки тайком, то ли вовсе работающая там. — Служба безопасности уже взялась за расследование.       — Брось, — отмахивается Натаниэль. — Гоняться за какой-то малолеткой ради того, чего по сути нет? Она же не целующимися в гримёрке нас поймала.       — А могла?       Воображение подкидывает слишком яркую картинку, хотя в сценарии точно не было таких сцен — они были ограничены рейтингом и оставляли все фантазии на волю зрителей.       — Не выдумывай, мы друг друга на дух не перевариваем.       Они сидят в баре: сегодняшний день съёмок предшествует двум выходным, поэтому все, практически не сговариваясь, решают, что им просто жизненно необходимо как следует напиться. Натаниэль не спорит, потому что от вечных камер задолбался уже в край, а сегодняшний день основательно вымотал его — они снимали экшн-сцену, в которой ему ради десяти минут материала пришлось с самого утра носиться по перекрытым улицам города.        Какие к чёрту спортзалы? Хотите хорошую форму — просто устройтесь актёром в любой фильм с элементами боевика.       Эндрю сегодня на съёмках не присутствовал, пребывая на интервью для одного из развлекательных каналов — в этот раз с ним не было ни единого кадра, поэтому Натаниэль мог спокойно выдохнуть и спокойно заняться своей работой.       Он думал, что не увидит его теперь до понедельника, но…       — Жан, а что тут делает Кевин? — подозрительно интересуется Натаниэль, останавливая рюмку в паре дюймов от своих губ. Настороженный взгляд направлен на противоположную часть бара, где менеджер Эндрю увлечённо болтает о чём-то с Ваймаком.       — Отдыхает, — спокойно отзывается Жан.       — Отдыхает? — скептически переспрашивает Натаниэль, потому что Кевин не создаёт впечатление человека, который знает о значении этого слова. — Без Миньярда?       — Почему без? — Жан хмыкает, когда Натаниэль невольно проходится взглядом по полумраку помещения в попытках выцепить среди пьющих коллег знакомую светловолосую макушку. — О чём Дэй и говорил…       — Что?       — Для людей, которые друг друга на дух не переносят, вы слишком уж друг другом одержимы.       Натаниэль фыркает. Он с этим утверждением не до конца согласен.       — Поменьше общайся со своим дружком, он плохо на тебя влияет.       — Эндрю Кевину так же сказал, — ещё ироничнее произносит Жан, и ему опять хочется врезать. Либо из-за количества насилия в сегодняшних кадрах, либо из-за того, что Моро опять лезет не в своё дело. Его дело — составлять расписание и устранять скандалы, а не анализировать психологию взаимоотношений двух соперников.       Конечно, Натаниэль тут же ему об этом сообщает в особенно выразительной форме.       Конечно, Жан тут же его игнорирует.       Бездуховно посраться со своим менеджером не выходит, но оба остаются довольны: Натаниэль немного спускает пар, Жан — спускает ему с рук очередное пересечение деловых границ, которые у них за годы совместной работы становятся крайне размытыми. Они не называют друг друга друзьями, но, пожалуй, очень близки к этому слову: когда контракт между ними окончится, они или станут верными товарищами, или же перестанут общаться вовсе.       Натаниэль опрокидывает в себя шот, чуть морщится и соскакивает с барного стула, чтобы присоединиться к какому-нибудь из их забронированных столов. Он как раз делает выбор между свежими актёрами второго плана (потому что те явно чувствуют себя неловко и их хочется прибодрить) и световиками (потому что эти парни просто отбитые на голову и с ними точно не соскучишься), но не успевает определиться, потому что сталкивается с…       Конечно. Вот и он.       — Обниматься будем? — ехидничает Миньярд, потому что Натаниэль отступает в сторону не сразу же после столковения и несколько секунд они стоят совсем рядом.        — Мы не настолько близки, — отвечает Натаниэль и всё же делает шаг назад, сбрасывая секундное оцепенения от понимания, что глаза у Миньярда янтарного цвета, а не чёрного — на съёмках он был постоянно в линзах, чтобы соответствовать тёмному образу главного злодея с пустотой вместо души. Глаза настоящего Эндрю не пустые — в них искренняя насмешка и что-то ещё, что Натаниэль не берётся анализировать.       — В таком случае, добрый вечер, коллега, — дежурно протягивает руку Миньярд, и Натаниэль, хмуро встретив чужой взгляд, всё же пожимает руку спустя несколько продолжительных секунд.       Мурашки при этом рукопожатии ровно такие же, как и при самом первом их знакомстве, пробегаются по рукам и скользят по спине вдоль позвоночника. Натаниэль привык списывать это на что-то вроде статического электричества, потому что иных оправданий собственной реакции придумывать не хочется.       Он не знает, чувствует ли Эндрю то же самое каждый раз, когда они соприкасаются, но это рукопожатие задерживается на лишние секунды как раз по инициативе Миньярда, который сжимает его пальцы чуть крепче, не позволяя отпустить руку.       — О, твой француз уже рассказал тебе о нашей общей проблемке? — Эндрю догадливо улыбается, когда Натаниэль чуть дёргается, стремясь вырвать свою руку. Хватка Эндрю крепкая, надёжная. — Не переживай, тут нет камер.       — Там тоже не было.       — На съёмочной площадке не было камер? Я всё правильно услышал?       Натаниэль раздражённо закатывает глаза, и Миньярд всё же отпускает его ладонь. Покалывание под кожей прекращается, но вместо ожидаемого облегчения Натаниэль чувствует что-то, похожее на сожаление.       Это чувство будто не его, и из-за этого он чувствует себя слишком странно.       — И чего тебе не отдыхается? — задаёт он, собственно, абсолютно риторический вопрос, чтобы перевести тему. Обсуждать глупый снимок ему не хочется — им достаточно всего-то поменьше взаимодействовать вне кадров, чтобы шумиха вокруг них улеглась. Пока пресса не переключилась на них, какие-то там подростки из твиттера не предоставляют для них угрозу. Что они сделают им? Напишут фанфик?       — Соскучился по тебе, — отвечает Эндрю, и это довольно предсказуемо, поэтому Натаниэль демонстративно вздёргивает брови, ожидая теперь уже настоящего ответа. — Ладно-ладно, не смотри на меня так. Пришёл обсудить с Ваймаком кое-что…       Натаниэль машинально кидает взгляд на стол, за которым Кевин всё ещё разговаривает с режиссёром.       — Мне ждать проблем?       — За кого ты меня принимаешь? — Эндрю усмехается. Натаниэль принимает его за человека, благодаря которому его едва не вышвырнули за борт в самом начале карьеры, но кто старое помянет… — Можешь пойти со мной.       Натаниэль одновременно хочет отказаться и согласиться.       — Могу, — отвечает он. — Но только для того, чтобы проконтролировать, чтобы ты не натворил ничего лишнего.       Эндрю смотрит несколько секунд оценивающе и хмыкает:       — Кевин, выйди и зайди нормально.       Натаниэля почему-то радует, что не только его собственный менеджер одержим гиперопекой над своими подопечными. ***       — Вы издеваетесь оба что ли? — ругается Ваймак на них уже десять минут, и Натаниэль до сих пор не может поверить, что они с Эндрю вдруг по воле случая оказывается на одной стороне против всех. Это странно и непривычно, потому что каждый из них всегда машинально старался принять противоположное мнение, чтобы оставаться по разные стороны баррикад исключительно из собственной упёртости.       — Серьёзно, парни, это слишком уже, — качает головой Дэн, которая отвечает за организацию съёмочных павильонов, бронь площадок и перекрытие публичных мест для подмены реальных людей на согласованную массовку. — Вы хотя бы понимаете, сколько это будет стоить?       — Да чёрт с ними, с деньгами, — фыркает Ваймак, и Натаниэль усмехается. Вздумал бы он ляпнуть такое при продюсере — получил бы по шапке. — Вы мне лучше объясните, что вам не понравилось? Сцена вчера получилась бомбезной, всё идеально, лучше не отыграть. Чего вы прикопались к ней оба? — на лице режиссёра отображается какая-то неопределённая эмоция, словно он сам не верит в то, что его ведущие актёры, от склок которых было столько проблем, вдруг с чего-то начали действовать заодно.       — Я же не прошу переснимать эту сцену, успокойтесь, — пренебрежительно качает головой Эндрю и опирается локтями о край стола. Ваймак, которого Кевин несколько минут назад просил именно об этом, мрачно подтягивает к себе поближе шот, который ему определённо пригодится. — Меня просто бесит, что она такая…       — Нелогичная, — помогает Натаниэль, потому что прекрасно понимает, о чём говорит Миньярд. Он ещё вчера думал, что ему показалось, но выходит, что нет, раз даже Эндрю умудрился обратить на это внимание.       — И в чём же её нелогичность? — скептически интересуется Ваймак. — Над сюжетом работала целая группа сценаристов, ребята даже подключали психоаналитиков, так что сомневаюсь, что все они умудрились проглядеть что-то, что вы, глазастые такие, заметили.       — Почему Нил убил Эндрю? — задаёт вопрос Миньярд.       — Тебе экранного времени мало что ли? — фыркает режиссёр, но его вопрос игнорируется в связи с особенной риторичностью — экранного времени у Эндрю было более чем достаточно, учитывая то, что в рамках сценария он не являлся центральным персонажем.       — Я не об этом, — качает головой Эндрю. — Они были взаимно одержимы, если говорить про текущую версию с бромансом, но там и без того понятно, что они любили друг друга. Нил прикрывал его и не собирался даже сдавать копам, не то что убивать. Почему он поменял своё мнение в последний момент?       — Потому что Эндрю — психопат, напрямую связанный с криминальным миром, — Ваймак даже брови вздёргивает, потому что искренне не верит в то, что ему действительно необходимо пояснять столь очевидные вещи вслух. — Ты вообще сценарий читал?       Натаниэль не верит, что это делает — он открывает рот, чтобы вступиться за Эндрю.       — Внимательнее вас, вероятно, потому что Эндрю — не просто психопат; он психопат, который готов умереть ради того, чтобы Нилу не пришлось убивать его своими руками, потому что он не хочет испортить его жизнь, но…       Он замолкает, чувствуя, как сердце болезненно покалывает. С каких пор он стал настолько впечатлительным?       — Но Нил почему-то всё равно стреляет в него, — заканчивает Эндрю, и Натаниэль чувствует его взгляд на себе. — Почему?       Миньярд спрашивает Ваймака, но Натаниэлю отчего-то хочется беспомощно ответить самому.       Он не знает, почему Нил Джостен так поступает. Это неправильно. Он не должен стрелять. Даже если учесть то, что он работал на полицию, и был хорошим парнем, который был должен в конечном итоге сделать свою работу, это всё ещё казалось отчего-то безумно неправильным, и от этого жгло под кожей и щемило за рёбрами.       — Даже если вам кажется что-то нелогичным, — произносит Ваймак, и по его голосу понятно, что он целиком и полностью доволен сюжетом и не видит в нём никаких дыр, — вам придётся смириться с происходящим. Это то, что уже произошло, так что мы уже не будем придумывать какие-то отхождения от сценария.       «То, что уже произошло»?..        — То есть? — озвучивает мысли Натаниэля Миньярд.       — То и есть. Этот сюжет основан на реальных событиях, — отвечает Ваймак и пожимает плечами на недоверчивые взгляды, направленные на него. — Не смотрите вы так на меня, я чувствую себя странно, когда вы действуете заодно.       — Я тоже, — хмыкает Кевин, и Натаниэль кидает на него хмурый взгляд, хотя на самом деле согласен с этим утверждением.       — Если вы не верите, можете расспросить сценаристов. Я не знаю подробностей, но вроде бы они писали сюжет на основании личных дневников Нила Джостена.       — Он действительно существовал? — невольно переспрашивает Натаниэль, потому что эта мысль не укладывается в его голове. Всё это время Нил Джостен был для него вымышленным персонажем, а теперь вдруг оказывается, что это реальный человек? Получается, что и…       — Да. Как и Эндрю.       Позже, когда актёры удаляются из-за стола, Ваймак опрокидывает в себя сразу пару шотов и кривится, тут же потянувшись за лимоном. Ему слишком мало платят за эту работу…       — Эта молодёжь так восприимчива к чужому мнению. Фанаты начали шипперить этих двоих, и они сразу решили, что по сценарию была какая-то там любовь.       — А её не было? — озадаченно переспрашивает Кевин, который лично видел ту химию, которая происходила на экране между этими двумя. Ошибиться было сложно: Эндрю с Натаниэлем чувствовали своих персонажей на сто процентов.       — Нет, конечно, — пожимает плечами Дэвид. — У нас остросюжетный детектив, а не романтическая драма, а Нил Джостен там — всего лишь попавший под чужое влияние хороший парень, одумавшийся в последний момент.       Озвучивать вслух то, что на деле всё получилось ещё лучше, чем задумывалось, Ваймак не решается. Нечего хвалить этих балбесов, ещё не хватало, чтобы они расслабились раньше времени. ***       Сценаристов выцепить оказывается не так просто — это не один человек, а огромная команда, которая никогда не присутствует полным составом на съёмках, поэтому поиски человека, ответственного за финал, становятся задачей не из лёгких.        Натаниэль с Эндрю успевают разосраться во время съёмок одной из сцен откуда-то из начала сюжетной линии, потому что им снова нужно присутствовать слишком близко в кадре, и Ваймак тайком выдыхает. Когда эти двое действуют сообща, в пору ожидать что-то вроде падения метеорита  размером с целый штат. Падения метеорита, впрочем, в ближайшее время очевидно не предвидится.        — Мне нужен кофе, иначе я начну убивать, — раздражённо цедит Натаниэль, чувствуя предательское покалывание на подбородке в том месте, где его касался минутой ранее Эндрю. Может, всё же аллергия?       — Тебе принести? — насмешливо произносит Эндрю, склоняясь чуть ближе, и Натаниэлю хочется подраться с ним ещё раз — теперь уже по-настоящему. — Готов даже накормить тебя.       — Миньярд, заканчивай, тебе нужно подправить грим, — фыркает Ваймак где-то на фоне. О, Натаниэль бы с удовольствием помог сделать этот фингал более натуральным…       — Можем его так оставить? — с улыбкой спрашивает Эндрю, снова касаясь кончиками пальцев лица Натаниэля в фальшивых кровавых подтёках. Тот дёргается, но к стулу его ассистенты привязывают неожиданно крепко, поэтому от его движения ножки неприятно проскрипывают по бетонному покрытию. — Отлично, — смеётся Миньярд и чуть вздёргивает его подбородок выше, заставляя взглянуть на себя — совсем как в только что отснятой сцене. — Мне нравится.       — Миньярд!       — Эндрю, иди сюда.       Натаниэль с Миньярдом синхронно поворачивают головы к своим спевшимся менеджерам, которые очевидно улавливают риск поймать очередные провокационные кадры. За прошедшую неделю шумиха вокруг них успокаивается, но агентства не хотят рисковать, поэтому менеджеры становятся кем-то вроде их личных нянек.       Опустим то, что они были ими всегда.       — Освободите уже его, — приказывает Жан кому-то из команды, когда довольный Эндрю удаляется к своему менеджеру. — Вы двое можете быть поаккуратнее, а, Веснински?       — Вы это ему скажите, — защищается Натаниэль, пока ему ослабляют руки и ноги от верёвок, которые успевают впиться в кожу за время отыгрыша. Какие-то безумные у них тут развлечения, ноль баллов из десяти.       — Скажем, не волнуйся, — фыркает Жан и непримиримо бьёт по рукам Натаниэля, когда тот тянется почесать щеку. — Синяк смажешь, терпи.       — Мне кажется или ты меня буллишь? — иронично замечает Натаниэль.       — Тебе не кажется, — хмыкает Жан и протягивает картонный стакан с кофе, тем самым моментально заслуживая себе всепрощение. — Кстати, там Рене пришла, она сейчас с режиссёром разговаривает. Пойдёшь?       — Рене? Кто это?        Жан скептически смотрит в ответ.       — Вы её с Эндрю вместе искали всю последнюю неделю. Она отвечает за художественную адаптацию.       — Мы с Эндрю искали её по раздельности, — не удерживается от замечания Натаниэль, но с остальным не спорит — цель у них в данном случае была единая.       Спустя два часа они, наконец, освобождаются. Натаниэль получает под фальшивый синяк настоящий, который случайно ставит ему Эндрю, не рассчитавший с направлением удара. В момент съёмки сцены с дракой он даже не замечает этого, но вот позже уже понимает, что челюсть у него саднит вполне себе натурально.       Миньярд ничего не говорит на этот счёт, но кидает охлаждающую мазь перед тем, как уйти смывать грим. Натаниэль не говорит ему спасибо, но чувствует в груди какое-то глупое тепло от мимолётного проявления заботы.       Сам побил, сам вылечил. Психолог в агентстве такие манипуляции эмоциональными качелями всегда называла, но у Натаниэля тут не просто качели — целые экстремальные аттракционы с мёртвыми петлями.       Рене находится в одиночестве в одной из комнат в зоне отдыха — пьёт кофе на диванчике, параллельно набирая что-то на айпаде. Натаниэль сразу вспоминает, что они уже общались, но он не знал её имени до этого момента: из-за громкого имени он уже привык к тому, что случайные собеседники обращались к нему по имени, когда сам он не имел ни малейшего представления, кто они такие. Поначалу это немного раздражает, но позже приходится принять это как данность.       Порадоваться, что нашёл её первым, Натаниэль не успевает, потому что его спины между лопатками касается знакомая рука.       — О, вы тут. Я как раз вовремя.       — Мы тебя не ждали.       — Извините, что нарушил ваше уединение, — дарит Эндрю приторную улыбку и небрежно плюхается рядом с Рене на диван, закидывая ногу на ногу. Он уже успевает переодеться в своё, а вот Натаниэль всё ещё стоит в выделенной на съёмки одежде и выглядит так, словно ограбил ретро-магазин.       — Я могу чем-то помочь? — Рене блокирует планшет и смотрит почему-то на Натаниэля, а не на подсевшего к ней Миньярда, тут же зарабатывая себе баллы в невидимую копилку взаимоотношений с актёром центральной роли. Поначалу она выглядит так, будто должна напугаться неожиданного внимания к себе, но в конечном итоге её взгляд спокойный и уверенный.       — Ещё как можешь, — отвечает Эндрю, будто бы чуть оскорблённый отсутствием внимания к себе.       Натаниэль довольно усмехается.       Эндрю фыркает.       Рене думает о том, что эти двое похожи на детсадовцев.       — Рассказывайте, — произносит она.       И они рассказывают. Рассказ затягивается надолго и чем-то похож на отзывы кинокритиков, потому что Эндрю и Натаниэль уже проговаривали всё это ранее в баре Ваймаку и теперь их речь выглядит так, будто они отрепетировали её несколько раз перед зеркалом. Рассказывают про нелогичность концовки, про эмоции, которые переживали Нил и Эндрю в тот момент, про то, что всё не должно было быть закончится так. Они не против смерти Эндрю (Миньярд, впрочем, ворчливо упоминает, что был бы не против пожить подольше), но тот факт, что Нил стреляет в него, выбивается из сюжетной линии.       Рене слушает внимательно и дожидается, пока поток недовольства затихает.        — Мы действительно ориентировались на дневники Нила Джостена — бóльшая часть копий находится в музее, так что я лично внимательно изучила весь предложенный материал, чтобы художественная адаптация была близка к реальности.       — Бóльшая часть? — цепляется за формулировку Натаниэль.       — Оригиналы находятся в семье Джостена у его потомков. Его внук… не самый дружелюбный человек, — задумчиво произносит Рене и почему-то опять смотрит на Натаниэля. — Я не исключаю возможности того, что у него есть уникальные материалы, которые смогли бы исказить текущее повествование, но он отказался выходить с нами на контакт, пусть и дал официальное согласие на экранизацию в художественном фильме.       Натаниэль переглядывается с Эндрю — кажется, им в голову приходит одна и та же мысль.       — У тебя есть контакты этого неуступчивого потомка? — задаёт вопрос Эндрю, озвучивая их общий интерес.       Рене откидывается на спинку и улыбается.       — Есть. Но для чего вам это?       Натаниэль пытается найти ответ, который звучал бы не как бред сумасшедшего, но получается плохо. Он слишком прочувствовал своего персонажа и точно знает, что тот не поступил бы так? Его сердце разрывается от мысли о том, что Нил выстрелил в Эндрю? Он сойдёт с ума, когда ему придётся позже играть сцену, в которой детективу предстоит забрать фотоплёнку из пальцев изуродованного от падения пристреленного им же самим тела любви всей его жизни?       — Чтобы понять мотивы Нила, — отвечает Эндрю, и Натаниэль снова испытывает странное чувство, будто бы его самого обвиняют в убийстве.       Рене смотрит поочередно на каждого из них, явно прикидывая в голове, чем всё это грозит.       — Я дам вам его номер, — произносит она спустя долгую паузу, — но скажу сразу, что лучше будет, если звонить будет Натаниэль. Поймёте позже, — коротко улыбается Рене в ответ на непонимающие взгляды. ***       Абрам Джостен живёт в достаточно дорогом районе, так что для того, чтобы отправиться к нему, потребности в базовой маскировке нет — здесь их точно не атакуют безумные фанаты, а такси довезёт ровно до нужного места.       — Вы же Эндрю Миньярд, я не обознался? — восторженным голосом спрашивает водитель, и Натаниэль усмехается, поудобнее устраиваясь на сидении в предвкушении интересного зрелища. Эндрю нельзя назвать душкой в отношении фанатов — Кевину нередко приходится разгребать последствия его общения.       — Вы обознались, — недружелюбно отвечает Эндрю.       — Не скромничай, — насмешливо произносит Натаниэль и ловит взгляд водителя в зеркале заднего обзора. — Да, это он.       Пальцы Миньярда болезненно сжимаются над коленкой, и Натаниэль едва не охает от прострелившей бедро боли.       Водитель ничего не замечает.       — Моя дочь — ваша фанатка, просмотрела все фильмы с вами, постерами всю комнату завесила, шальная, — продолжает он тем временем. Натаниэль кидает взгляд на Эндрю, всем своим видом говоря «Всю комнату обвесила, представляешь?», а сам пытается отлепить чужие пальцы от своей ноги.       «Представляю, что повешу в комнате тебя» — транслирует текст глазами Миньярд и на попытки не ведётся, а вместо этого проскальзывает пальцами выше по бедру. Взгляд Натаниэля становится более предупреждающим, взгляд Эндрю — более насмешливым.       — Могу попросить у вас автограф? — врывается голос водителя в их немые переглядки, и Эндрю убирает руку.       — Конечно, — соглашается он неожиданно и протягивает руку, чтобы принять фотографию преданной фанатки и оставить на ней размашистую подпись. — Как её зовут?       Пока Эндрю в неожиданно хорошем настроении коротко переговаривается с водителем, обсуждая, что написать на оборотной стороне фотографии, извлечённой из кошелька, Натаниэль думает, что ад где-то определённо покрылся льдом, раз они находятся в одном автомобиле, едут куда-то по общим делам и даже не испытывают желания перегрызть друг другу глотки.       На личную встречу Абрам Джостен соглашается не сразу — более того, поначалу посылает его на все четыре стороны сразу, как слышит имя Нила Джостена. Натаниэль уже даже представляет, что им придётся забить на их внезапную идею-фикс и смириться с нелогичностью сюжета, но всё же решается перезвонить и объяснить подробнее, кто он такой и почему его это так волнует.       Абрам берёт трубку не с первого раза и подозрительно молчит несколько секунд, когда Натаниэль представляется, а после неожиданно соглашается на встречу.       «Должно быть, он твой фанат» — подтрунивает тогда Эндрю, который до этого подслушивал их разговор.       Верится в это слабо, но Натаниэль принимает это согласие как данность и надеется, что не потратил на это всю свою удачу.       К тому моменту, как они приезжают к нужному дому и проезжают через пункт охраны, которая оказывается заранее предупреждена о гостях, проходит ещё полчаса: Эндрю за это время успевает найти общий язык с водителем, а Натаниэль с некоторым недоверием косится на Миньярда, пытаясь понять, в который момент его подменили.        Когда они выходят из автомобиля, и Эндрю вполне себе нейтрально прощается, в голову вдруг приходит мысль, что все представления об этом человеке всегда ограничивались лишь незаладившимся с самого начала общением между ними двумя и какими-то слухами, которые крутились вокруг Миньярда.        Натаниэль не знал о нём ровным счётом ничего и так уж вышло, что за долгие годы им впервые пришлось вынужденно общаться и быть заодно.       Опыт оказался крайне… непривычный.       Пожалуй, особенно это прочувствовалось, пока они поднимались наверх в лифте под его ненавязчивое гудение. Натаниэль искренне ожидал ощутить привычные напряжение, но того не было — находиться рядом с Миньярдом было… комфортно?       Они встречаются взглядом через зеркало, и Эндрю чуть приподнимает брови. У Натаниэля крутятся на языке странные вопросы: «я один это чувствую?», «это всё так странно, да?», «что происходит?», но он замалчивает все их в себе.       — Почему ты дал этот автограф? — спрашивает Натаниэль вместо этого.       — Почему нет? — пожимает небрежно плечами Эндрю.       — Разве ты не говнюк, который кидается в фанатов их телефонами?       Этот случай в прошлом году пресса облизывала ещё долго: Миньярд тогда вырвал телефон у кого-то из рук в аэропорту и швырнул со всей дури в толпу. Неизвестно точно, пострадал тогда кто-то или нет, но скандальные видео разошлись по всему интернету, впрочем, только увеличив популярность Эндрю.       — Только в тех, кто этого заслуживает.       Натаниэль снова находит чужие глаза в отражении зеркальной стены и едва заметно улыбается.       — Что, даже не будешь отрицать, что ты говнюк?       Эндрю улыбается в ответ.       — Не буду.       Странную атмосферу разрывает звук приехавшего на этаж лифта, и створки открываются. Эндрю проходит вперёд первый, и Натаниэль покорно притормаживает, пропуская его вперёд. Одна из дверей на этаже уже открыта — Абрам встречает их с порога, — но Миньярд вдруг застывает на месте, как вкопанный. Натаниэль по инерции врезается в него и открывает было рот, чтобы спросить, в чём дело, как видит Абрама Джостена.       В первую секунду Натаниэль думает о том, что где-то он его видел. Во вторую секунду — понимает, где: в грёбаном отражении.       — Ты приёмный или у меня двоится в глазах? — оглядывается Эндрю на Натаниэля, и тот с прищуром смотрит на Абрама, который встречает взгляд с нейтральным выражением лица.       Если присматриваться — не так уж они и похожи. Цвет глаз, волосы — да, но вот у них были совершенно разные черты лица, да и сам Абрам, к внезапной тоске Натаниэля, оказался немного повыше него.       Вот что имела в виду Рене, когда говорила, что именно Натаниэлю нужно выходить на контакт.       — Натаниэль Веснински, — протягивает он руку, делая шаг вперёд, и Абрам, чуть затормозив, всё же пожимает её в ответ. ***       Дневников оказывается двенадцать. «Как месяцев?» — шутит Миньярд, но Абрам одаривает его равнодушным взглядом и резко начинает нравиться Натаниэлю.       — Рене говорила, что дневников в музее было шесть или семь штук, — задумчиво произносит Натаниэль, когда Абрам опускает перед ними на стол тяжёлый сундук.       — Возможно, если все обрывки собрать вместе, столько и наберётся — там слишком разрозненные обрывки копий, которые пытались собрать в единое целое, словно одну большую мозаику, — неторопливо отвечает Абрам, раскрывая замок и доставая небольшие потрёпанные книжки в твёрдых обложках. Все они пыльные, и Натаниль чувствует, как у него щекочет в носу из-за желания чихнуть.        — Им было бы легче, если бы ты доверил им для изучения эти дневники, — произносит Эндрю, вставая рядом с сидящим за столом Натаниэлем. Рука мягко касается его плеча, и только в этот момент он едва заметно выдыхает. Напряжение, которое он испытывает, глядя на выложенный перед ним раритет, заставляет отчего-то внутренности скручиваться в тугой узел.       — Кто сказал, что я собираюсь облегчать им работу? — хмыкает Абрам. — Это история моей семьи, и я не собираюсь выставлять её на всеобщее обозрение.       Эндрю скептически поднимает на него взгляд, пока Натаниэль, получив разрешение, бережно касается пальцами кожаных обложек, выбирая один из дневников наугад.       — Но ты согласился, чтобы историю Нила взяли в качестве документальной основы. Из-за денег?       — Я похож на человека, у которого нет денег? — интересуется снисходительно Абрам, и поспорить тут не получается — даже Эндрю со своей квартирой здесь и рядом не стоял. — В моей семье деньги и слава достаются слишком легко, чтобы заботиться об этом. Я согласился, потому что эта история точно так же имеет право на жизнь. И из-за него, — кивает он на Натаниэля, который проходится пальцами по раскрытому развороту, чувствуя знакомую тревогу внутри.       Эндрю переходит черту, но я ничего не могу с этим поделать. С одной стороны я связан своим долгом, с другой стороны — чувствами. Каждый раз, стоит мне подумать о том, что я собственными руками должен разрушить его жизнь, меня разрывает от противоречий.       В последний раз он убил десяток людей на моих глазах, а я снял это на камеру. Его лицо было в кадре, в его руках было оружие, а под его ногами — истерзанные тела, а единственное, о чём я мог думать — то, как он улыбался мне прошлым утром, когда я случайно уснул в его кровати.       Я не знаю, кто из этих двоих — настоящий Эндрю. Тот безумец или человек, который читал мне книги перед сном? Одержимый психопат или этот улыбчивый добряк, который спас выпавшего из гнезда птенца?       Я не знаю, что делать мне дальше. Я просто продолжаю собирать материал, который рано или поздно уничтожит его.       Пока что он уничтожает только меня.        — Натаниэль… ты, кажется, всё же приёмный.       Натаниэль отрывается от чтения и поднимает голову. Ему приходится моргнуть, чтобы прогнать возникший перед глазами образ, который он только что считал со страниц.       — Не думаю. Я слишком похож на отца.       — Значит, приёмный он, — произносит Эндрю категорично и протягивает небольшую фотографию.       Сердце замирает, когда он смотрит на своё лицо на старой фотографии. Он готов был бы поверить в то, что это розыгрыш, но та истрёпана слишком уж натурально для подделки. Если с Абрамом их сходство можно было подвергнуть каким-то сомнениям, но тут сомнения отсутствовали вовсе — каждый фрагмент лица полностью соответствовал его собственным чертам, каждый изгиб, каждая мимическая морщинка, которую только могли уловить камеры прошлого века.       — Это жутко, — произносит Натаниэль чуть сипло.       — Я так же подумал, когда мне прислали твоё портфолио и сообщили о том, что тебя возьмут на главную роль, если я подпишу согласие, — кивает Абрам. — Но согласился я не поэтому, — он раскрывает один из дневников — так уверенно, что нет никакого сомнения, что он знает их наизусть — и пододвигает ближе. — Их история должна жить.       Когда он стоял на самом краю, я ненавидел его. Ненавидел то, как он смотрел на меня в этот момент. Ненавидел то, как разрывалось моё сердце от понимания, что он действительно хочет обменять свою жизнь на мою свободу. Ненавидел кровь на его руках — его собственную и кровь сотен людей, погибших по его по нашей вине.       Эта чёртова плёнка в его руках хранила слишком много доказательств его причастности ко всем этим убийствам. Десятки, сотни раскрытых дел, почёт, уважение, очищение моего имени и доказательства непричастности к этой грязи…       Я был готов закрыть глаза на всё это, но было слишком поздно: на наш след вышли копы. Он был готов на всё, чтобы я не винил себя до конца жизни.       Я был готов на всё, чтобы он был жив.       Когда полицейские ворвались на крышу, я не думал ни секунды. Эндрю уже делал шаг назад, уже шагнул в объятия смерти, когда я выстрелил.       Не в него.       В эту чёртову плёнку, которая должна была стать моим билетом к славе, моим успешным результатом прожитых под прикрытием лет, моей исповедью перед судом.       Думал ли он о том, что я предал его, когда услышал этот выстрел? Почувствовал ли, как плёнка разорвалась в его руках ещё до того, как он начал падать?        Понял ли он, что я был готов на всё, чтобы очистить имя человека, которого любил?       Натаниэль закрывает дневник и медленно выдыхает, прикрывая глаза. Эндрю стоит за спиной, и его руки остаются лежать на плечах — неизвестно, в какой момент он тоже подходит ближе, чтобы прочитать, что находится на пожелтевших страницах, но только его присутствие помогает не провалиться окончательно в скачущие между строк буквы. Он обволакивает своим парфюмом, теплом и какой-то эфемерной уверенностью — словно, оставаясь рядом с ним, даёт понять: что бы ни произошло там, в прошлом веке, сейчас они находятся здесь.       — Вы верите в реинкарнацию? — спрашивает вдруг Абрам, и Натаниэль поднимает взгляд, только сейчас понимая, что всё это время внук Нила Джостена смотрит на них задумчивым изучающим взглядом.       — Я никогда не думал об этом, — честно отвечает Натаниэль, хотя от этого вопроса холодная дрожь проходится по всему телу.       — Тоже не думал, пока не увидел тебя, — произносит Абрам.       Натаниэль смотрит на смазанные строки — Нил Джостен писал их дрожащей рукой. Так легко было представить, как он выводил непослушные буквы, ставил кляксы и зачёркивал некоторые слова, на которых не контролировал силу нажатия, из-за чего они становились совершенно непонятными.       «Понял ли он?..»       — Можно ли где-то найти фотографию Эндрю? — спрашивает Натаниэль и чувствует, как рука на его плече едва ощутимо напрягается.       Абрам качает головой.       — Он был слишком важной фигурой в криминальном мире — любые упоминания о нём при жизни стирались ещё до того, как кто-то успевал выйти на его след, а после смерти его лицо было слишком изуродовано падением, — он поднимает взгляд с Натаниэля на Эндрю и едва заметно усмехается. — Нил позаботился о том, чтобы Эндрю появился призраком и ушёл им же. Все доказательства были на той фотоплёнке, а успел Эндрю понять это перед своей смертью или нет — знает только он сам.       «Я просто продолжаю собирать материал, который рано или поздно уничтожит его» ***       Натаниэль чувствует, как его трясёт откуда-то изнутри, когда он впервые видит поддельное тело Эндрю, лежащего на асфальте. Гримёры постарались на славу: его буквально не узнать. Каждая изломанная кость, каждый вывих, каждая вмятина выглядит столь натурально, что тошнота подкрадывается к горлу. Большинство кадров возьмут со стороны и заблюрят, но то, что Натаниэль видит, сейчас, заставляет его сердце оглушительно стучать где-то в горле.       В руке куклы, играющей роль мёртвого Эндрю, разбившегося с высоты двадцати этажей, находится целая фотоплёнка. В груди — огнестрельное ранение, растёкшееся алым пятном, и Натаниэль смотрит на это, чувствуя, как в голове нарастает давящий шум.       Это было неправильно. Этого не происходило, всё было по-другому — он теперь знал об этом точно, это не было глупой догадкой.       — Натаниэль? — доносится до него голос Жана, и до мозга с задержкой доходит понимание того, что Моро находится в кадре, а где-то в стороне ругается Ваймак, которого успокаивает почему-то Кевин. — Тебе плохо?        Голос Жана серьёзный, и он всё ещё не угрожает ему — это означает, что дело действительно не очень.       — Не хуже, чем этому парню, — отшучивается вяло Натаниэль, и Жан взмахом показывает кому-то, что им нужна пауза в пять минут.       Сопротивляться не хочется: Натаниэль принимает из рук менеджера высокий стакан с кофе и уходит в зал отдыха, чтобы дать себе несколько минут на то, что переварить происходящее, которое он принимает слишком близко к сердцу.       Так, словно это касается его напрямую.       «Вы верите в реинкарнацию?»       Он находит Миньярда в зале: там, где пару месяцев назад сидела Рене, отправившая их к Абраму Джостену. Они тогда думали, что это поможет им что-то понять, но всё будто бы становится ещё только сложнее. Сцены, которые снимаются вперемешку, каждый раз выворачивают душу наружу, а прочитанные дневники накладываются на них, показывая, что не всё в действительности было так радужно.       — Решил не присутствовать на своей смерти? — опускается Натаниэль на диван рядом с Эндрю, и тот с мягкой усмешкой кидает на него взгляд.       — Не самое привлекательное зрелище, если честно.        — Соглашусь.       Удивительно, но за прошедшее время с поездки к Абраму Джостену они неожиданно находят общий язык. Эндрю перестаёт на него огрызаться по поводу и без, Натаниэль чувствует устойчивое спокойствие рядом с Миньярдом, которое разбивается на мелкие осколки сразу же, стоит только им обоим оказаться в кадре. Эта роль выворачивает его наизнанку, заставляя мучиться от чувства вины в том, что они показывают фальшивую историю, созданную для того, чтобы показать Нила Джостена героем, которым он никогда не был.       — Я почти чувствую ту самую боль, когда нахожусь там, — говорит вдруг Эндрю спустя несколько минут, и Натаниэль переводит на него взгляд со стакана кофе в своих руках. Глаза Эндрю тёмные — он не успевает снять линзы.       — Было бы странно, если бы ты не чувствовал этого после падения с двадцатого этажа, — произносит Натаниэль, но Миньярд качает головой.       Не говори этого, не говори, не говори…       — Не эту боль.       Они понимают друг друга без лишних слов: делая шаг в пропасть, Эндрю до последнего момента считал, что Нил был готов предать его.       Натаниэль же знал, что предательство — это художественно адаптированная концовка, в которой бравый Нил Джостен избавляется от главного злодея, обнародует весь полученный им материал и втаптывает Эндрю в грязь посмертно.       — Эндрю… — произносит он и хочет сказать, что это всего лишь их роли, но язык не поворачивается сказать вслух.       Они оба чувствуют, что это не так.       — Хорошие парни всегда побеждают, — произносит Миньярд, стараясь говорить как можно более беспечно. — Это закон.       — Не такой ценой, — отвечает Натаниэль, и понимает, насколько его слова противоречат мнению всех людей, которые работали над этим фильмом.       В фильме должен быть логичный конец — он это понимает лучше других. Логичный конец в их жанре — раскрытые злодеяния и торжество добра, он понимает и это. Адаптация реальных фактов — красивый и банальный маркетинговый ход для привлечения зрительской аудитории, это уже ни для кого не секрет и подтверждённый факт, но всё же…       Эндрю смотрит в ответ на него молча, но Натаниэль знает, что Миньярд согласен с ним.       И именно в этот момент, в голове возникает безумная, абсолютно безумная мысль.       — Насколько сильно нас все возненавидят, если мы сделаем то, о чём я подумал?       — Кевин и Жан снимут с нас скальп, — отвечает Эндрю тоном, согласным на любые аферы, и, когда Натаниэль усмехается в ответ, задумчиво добавляет: — Кажется, я всё-таки верю в реинкарнацию.       Натаниэль тоже верит с каждым днём всё больше и больше, но не упоминает об этом вслух.       — Почему?       — Потому что ещё пару месяцев назад ты меня бесил, а теперь я не могу избавиться от мысли, что хочу тебя поцеловать. ***       Переснять половину фильма — задача не из лёгких. Это на словах всё легко и просто, это лишь поначалу кажется, что рассказать всей команде о том, что они собираются перевернуть вверх ногами половину отснятого материала — это всего лишь немного страшно.       На деле этот процесс оказывается столь долгим и тяжёлым, что Эндрю и Натаниэлю приходится использовать все возможности своего красноречия, чтобы убедить продюсера в том, что то, что написали раньше, это, конечно, очень круто, но теперь нужно увеличить бюджет в три раза, чтобы было ещё круче.       Кевин с Жаном не снимают скальп с них — как минимум, потому что готовы сделать это уже из-за того, что их подопечные всё чаще и чаще попадаются на провокационных кадрах. Менеджеры встают на их сторону с самого начала и первоочередно предупреждают свои агентства о том, что им скоро предстоит нарваться на огромную неустойку, потому что их звёзды большого кино сошли с ума, но не стоит спешить их убивать — это будут оправданные жертвы.       Менеджеры у них красноречивы ничуть не меньше их самих, поэтому, конечно, у них всё получается, что, впрочем, не мешает им каждый раз напоминать о том, на какие риски они шли, доверившись им.        Зал на предварительном показе охает, когда на экране крупным планом показывают разорванную до неузнаваемости фотоплёнку в окровавленной руке, безжизненно вывернутой под неестественным углом. Кто-то вскрикивает что-то вроде «я знал» (ничерта он не знал, кто бы это ни был), кто-то шумно вытирает слёзы бумажным платочком (и его никто не может осуждать за это).       Натаниэль при взгляде на происходящее на экране ощущает смешанные чувства тоски и осознания, что им всё же удалось добиться справедливости.       — Каждый раз больно на это смотреть, — произносит он негромко, не зная точно, о чём именно говорит — о десятках пересмотров на этапе сборок кадров или о том давнем, забытом. Том, о чём они не говорят вслух, потому что всё, что было, уже давно прошло — теперь у них есть время построить новую, более удачную историю.       — А ты не смотри, — произносит Эндрю и мягко разворачивает его голову за подбородок к себе.       И они не смотрят — всё, что было, на экране, известно им лучше многих.       — А как же папарацци? — Натаниэль усмехается, когда рука Миньярда соскальзывает ему на шею, притягивая чуть ближе. — Не боишься, что нас снова поймают?       — Что они там не видели? — беспечно улыбается Миньярд, и его взгляд по-тёплому насмешливый — совсем не такой, как у того Эндрю с экрана. В них так много общего, что в какой-то момент Натаниэль перестаёт обращать внимания на различия, но этот Эндрю — настоящий Эндрю — совершенно другой человек.       Как и Натаниэль Веснински — не Нил Джостен.