Бесконечный круизный отдых

Но если люди находят в себе силы подарить друг другу отдых Даже не думая о том, когда они увидятся и где Это верх взаимопонимания Но как быть если сама жизнь и есть бесконечный отельный отдых Или стремление к нему

Овсянкин — "Бесконечный отельный отдых (верлибр)"

День 1

— Здравствуйте, в эфире выпуск дневных новостей и мы продолжаем. В Барселоне продолжается крупное расследование: напоминаем, что два дня назад, в понедельник, в полицию Каталонии поступило обращение о краже со взломом. Заявителем был ни кто иной, как сын сенатора Х, заявивший о пропаже неких ценных бумаг из своего кабинета. «Мы расследуем кражу со взломом, которая произошла в воскресенье вечером в квартире Барселоны», — отметили в полиции. Общая сумма ущерба до сих пор не оглашается. Новый поворот в этом деле предоставила газета «El Pais», опубликовав расследование о том, что в доме сына сенатора была обнаружена картина Сальвадора Дали «Метаморфозы Нарцисса». Полотно было украдено из частной коллекции еще полгода назад. Полиция испанской Каталонии подтвердила в найденной картине пропавшее полотно. Об этом нашему корреспонденту сообщили в пресс-службе региональных правоохранительных органов. Как именно картина попала в руки сына сенатора Х и для каких целей? Чтобы ответить на эти вопросы, полиция начала дополнительную проверку сенатора Х и его ближайшего окружения на факт причастности к незаконной торговле культурными ценностями. А на этом все, мы вернемся к вам после короткой рекламы. Женский голос оборвался на половине слога, так просто и беззаботно лепетавшего на испанском. Комната, пусть и на несколько мгновений, но погрузилась в тишину — ее прерывали лишь писки птиц в открытом балконе и скрип трущихся об нагретый асфальт шин. Если бы звук имел физическую форму, можно было бы увидеть, как он хлопьями медленно опадает на пол, покрытый крошкой местного песка. — Скажешь что-нибудь? Курсед выдыхает, выгоняя из своего тела весь скопившийся там воздух без остатка, чувствуя стягивающую боль в районе шеи — это именно то, что преследует его уже несколько дней: боль, непрерывная головная боль, а все из-за кучки сраных идиотов, которые не могут подумать, прежде чем сделать что-то. — Кроме того, что он хуесос ебаный? Кусок дерьма, не способный справиться с малейшими обязанностями? Бесполезный выродок своего папаши, который только и делает, что лижет задницы министрам и избирателям, пытаясь остаться на посту? Одноклеточное, не способное думать самостоятельно? Кроме этого, мне сказать нечего. Мапп, сидящий на низком гостевом стуле рядом, заливается смехом, ударяя товарища по загорелому плечу рукой. Курсед от этого едва заметно шипит, кривясь в лице, потирая потемневшую кожу: это в планы явно не входило. Когда он паковал чемодан, когда ехал в аэропорт, когда флиртовал со стюардессой около туалета, он рассчитывал вернуться домой через несколько дней. Но все изменилось — крайне быстро, резко и неожиданно, — и шли уже пятые сутки под покровом чужой страны, в небольшом местном хостеле, плечом к плечу с напарником, который, к слову, был готов к этому не больше: на третий день оба покрылись красными пятнами от солнца, на четвертый — деловые брюки стали деловыми шортами с ободранными краями. — Ты связывался с заказчиком? — Курсед отбрасывает пульт на не заправленную кровать, поднимаясь на ноги. Его мучает жажда — уже началась сиеста и зной с улицы выжигает весь кислород в номере. — Он знал, что цель занимается незаконной скупкой подобной хрени? — Какая уже разница, — говорит Мапп, откидываясь локтями на твердую спинку. Его отросшие волосы потрепал здешний климат, превратив в кашу из спиральной лапши — черные пряди вились в пружины от соли и влажности, а солнце выжигало макушку до состояния сена. Парень внимательно следил за тем, как друг проследовал к шкафу — на нижней полке сиротливо расположился минибар, опустошенный почти в половину, — доставая последнюю бутылку воды. Он выглядел не лучше — по природе своей очень бледный, сейчас он был похож на что-то среднее между переваренным раком и зажаристой свининой: обгоревшая на солнце кожа покраснела, лишь отдаленно напоминая ровный загар, волосы напитались солью и влагой, которая вымыла из них красную краску в отвратительный розовый, а отросшие корни побелели, мерцая на солнце как почетная седина. — Напиши ему, что за это полагается надбавка, — Курсед делает несколько глотков холодной, пахнущей канализацией воды, капли которой начинают течь мимо, впитываясь в распахнутую светлую рубашку. Утирает рот тыльной стороной ладони — кажется, влага высыхает быстрее, чем он успевает моргнуть. — Я не шучу. Иначе я лично внесу эту блядскую бумагу обратно в дом. Надо проверять информацию, у меня пока еще одна жизнь и я не хочу провести ее в тюрьме из-за какого-то дебила. — Если ты вернешь ее, то потеряешь жизнь быстрее, чем сможешь покинуть дом. Курсед наигранно выдавливает из себя улыбку, отворачиваясь к окну — оттуда слабо, едва различимо доносится прогретый солнцем ветер, пропитанный переспелыми плодами деревьев у дороги и липкой влажностью, что касается кожи, превращаясь в россыпь соленых бусин на ней. Парень делает последний глоток, успевший потерять прохладу водопроводных труб, сминает бутылку, бросая ее к остальному мусору: фантикам, упаковкам от хлебных изделий, одноразовым приборам и баночкам с готовой едой. Эта горка еще аккуратно хранилась в контейнере у стены, но уже пошатывалась от малейшего воздействия, грозя разлететься по всему небольшому номеру пластиковым градом. Никто из них не был заядлым поклонником чистоты, если это касалось домашнего хозяйства, никто и не думал, что они останутся здесь дольше трех суток, однако человек существо удивительное — изнывая от жары, пропуская сквозь себя литры соленого пота, покрываясь пятнами от контакта с солнцем, они все же смогли с этим примириться, мало по малу, но адаптировавшись в совершенно другом — как погодном, так и социальном — климате. Курсед кряхтит, падая на кровать с влажными простынями, потягиваясь всем измученным зноем телом. Он устало сверлит потолок глазами, слыша, как чужая рука скользит где-то рядом и как просыпается старенький телевизор с бесконечным выпуском новостей и рекламы на экране. — Нам нужно покинуть эту чертову страну. — Все пути отрезаны, на каждой таможне проверяют так, что разве в очко не лезут. Все ищут эти бумажки, — Мапп лениво щелкает каналы, выбирая между суточными репортажами и черно-белым кино. — Попытаемся покинуть страну и останемся здесь навсегда. — Покинуть страну не покидая страну… — проговаривает в полголоса, падая в бесконечный поток мыслей в своей голове. — Круизный лайнер компании Royal Caribbean отправится в плавание по Средиземному морю уже в эти выходные! Успейте купить билеты на сайте, или по телефону х-ххх-ххх-хх-хх. Порадуйте себя и своих близких незабываемым отдыхом на борту самого крупного лайнера! Под мелодичный испанский голос из рекламы, Курсед проваливается в полуденную дрему, сквозь сон слыша крики чаек и чувствуя запах морского побережья.

***

В маленькой комнате слышится резкий лязг бегунка, открывающего дорожную сумку: небольшая кожаная сумка, темная, с широким ремнем, чтобы носить ее на плече — с такими обычно путешествуют продавцы чего-нибудь, скупщики сувениров, любящие продавать их в несколько раз дороже в своей стране, коллекционеры и мелкие чиновники, имеющие при себе множество бумаг с различными печатями и назначениями, — каждая из них стоит не дороже бумаги в общественном туалете, однако, бизнес есть бизнес. Курсед достает из сумки две смятые рубашки, бросая их на пол: одна, белая, могла похвастаться расползшимся пятном от местного вина на груди в районе пуговиц, вторую постигла та же участь, только вином оказался кусок зажаристого мяса. Обе рубашки были испорчены и не оказались в мусоре лишь по одной причине — Курсед не умел стирать, а потому наивно верил, что все можно исправить, если захотеть и иметь на это деньги — ни с тем, ни с другим у него проблем не было. Вытащив наружу еще несколько бесполезных вещей, руки, наконец, касаются «черной метки», наделавшей столько шуму и неприятностей. Света в номере не много — одна потолочная лампа, держащаяся на добром слове, и вкрученный в стену светильник, который только и делал, что притягивал к себе различных насекомых темными ночами. Курсед окончательно садится на пол, вытаскивая наружу листы, обернутые в пищевую пленку, прищуривая глаза. На первый взгляд в них нет ничего необычного — обычные документы о покупке недвижимости, налоговые отчеты и регистрации торговых марок. Такие сейчас есть у каждого торговца на улице, разводящего вас на апельсины по цене курицы, единственная разница — вместо фруктов — несколько помещений, не самых дешевых, которые вскоре станут если не отелями, то центрами для тридцатилетних мужчин в галстуках. Зачем и для каких целей заказчику понадобились эти бумаги Курседу не известно, да и мало ли, о чем эти богачи думают, его дело простое — согласиться, сделать, получить деньги. А для чего, почему и как оставьте безработным — задаваться такими вопросами привилегия низшего класса. Сейчас, из-за этой небольшой стопки бумажек, их дела шли хуже некуда, и никто не знал, куда в конечном итоге они придут. Они могли надеяться на случай, и просто ждать у моря погоды, когда удача улыбнется им возможностью легально покинуть страну без детального досмотра — могут пройти недели, месяцы, пока это, наконец, произойдет, когда ажиотаж погаснет и всем снова станет все равно на этого сенатора Х и на всю его семейку. Могут пройти недели, месяцы… но Курседу хотелось вернуться домой прямо сейчас, принять прохладную ванну, выпить любимого белого вина, лечь в кровать перед телевизором и пропасть за просмотром сериала от всех приставучих и раздражающих людей. Парень вздохнул, прогоняя мечты прочь — от нытья легче не становилось, даже на чуть-чуть. Он убрал документы обратно в сумку, забивая ее немногочисленной одеждой, расползаясь на полу как прокисшее молоко — пахло от него так же, да и чувствовал он себя примерно на столько. Доски под спиной дарили какую-никакую прохладу, позволяя растянуться во весь рост. Завтра его ждет такой же нервный и напряженный день, как и сегодняшний — он будет пропитан потом и солью, запахом маленького плохо проветриваемого помещения и несвежими простынями, со вкусом как подгнивающий на солнце персик. Одно и то же, одно и то же… Прищуриваясь в темноте, Курсед замечает загнутый край какой-то листовки, затерявшейся у него под кроватью среди комков пыли и грязи. Пересиливая себя, он протягивает руку в рассадник чумы, нащупывая неприятный глянец кончиками пальцев. Покрытый песком и пятнами, рекламный буклет, оставшийся, видимо, от прошлого постояльца, выныривает наружу, улыбаясь ему женщиной на обложке в свете тусклой лампочки. «Royal Caribbean»

День 2

Утром Курсед резко просыпается, почти падая с узкой неудобной постели на скрипучий пол — тело прилипает к скомканной простыне, покрытое потом от ночной духоты, мокрые волосы неприятно скользят по лбу, с которого медленно скатывается теплая соленая капля. Новый день наконец наступил — парень совсем не чувствует себя отдохнувшим, словно прикрыл глаза всего на мгновение. Но прошло несколько часов — солнце за окном любопытно заглядывает сквозь щель в шторах, оставленную для вентиляции, в тишине номера слышны голоса снаружи: что-то на хорошем, родном испанском и Курсед не понимает ни слова. Он морщится, как абрикос на июльской жаре, скидывая подобие одеяла на пол — тело неприятно вялое, склизкое, глаза уставшие, со взмокшими стрелами ресниц по краям. Это то, к чему парень все никак не может привыкнуть — просыпаться после ночи в аду, в самом пекле, с полным ощущением, что все внутренние органы сварились заживо, как в том огромном медном быке из средних веков.

***

Чужая дверь открывается не сразу, заставляя Курседа стучать еще громче, собирая на себе долгие взгляды проходящих мимо постояльцев — вероятно, те спускались на общую кухню, чтобы приготовить себе завтрак, или собирались пройтись до моря, чтобы утопить в нем неприятный осадок после душной ночи, — но парню в коридоре было абсолютно все равно на них и на их утренние дела — его дела были в разы важнее и он пытался решить их прямо сейчас. — Знаешь, на секунду я был уверен, что за дверью копы, — в момент, когда казалось, на тонкой деревяшке появится трещина, Мапп открыл ее с тихим протяжным скрипом, тяжелым сонным взглядом смотря на человека за ней. — Тогда почему открыл? — Они не стучат, — ответил парень, делая шаг в сторону, позволяя пройти внутрь его маленького номера. — Они сразу ее выламывают. Курсед хмыкает, довольно улыбаясь, падая на чужую, наскоро заправленную кровать, раскидывая руки и ноги звездой, отмечая, что не его одного ночью варили в кипятке. Но это уже и не важно — такая мелочь не может бросить и тени на внезапно отличное настроение, поплывшее по разморенному телу. Мапп скептически гнет бровь, закрывая дверь за внезапным утренним гостем — не то, чтобы тот не любил заявляться к нему без предупреждения, но обычно он делал это вечером, глубоко под ночь, пьяный и покинутый очередной девочкой с улицы, с бутылкой белого вина и колодой потрепанных карт. Но на дворе было раннее утро, такое же чистое и яркое, как улыбка на чужом обгоревшем лице. — Собирай вещи, сегодня мы уезжаем, — говорит Курсед, прежде чем Мапп успевает закончить внутренний анализ его поведения, подкидывая в уравнение дополнительную горстку неизвестных. — Что ты задумал? Вместо ответа, парень запускает руку в карман шорт, доставая оттуда два помятых конверта, что получил от хозяйки всего несколько минут назад, протягивая их другу. Он даже не смотрит, прекрасно зная, какую получит реакцию: Мапп глупо пялился на бумагу в своих руках, раз за разом читая пропечатанную желтоватым цветом надпись прямо по центру: «Royal Caribbean International», прежде чем пораженно вскрыть содержимое. — Знаешь такую поговорку, — Курсед встал с чужой кровати, вставая напротив окна, загораживая любопытное солнце. — Если ты заперт в Испании, улети из Италии.

***

— Ну и ну, — присвистывает Мапп, разворачивая небольшой рекламный буклет, который на деле оказывается в два раза больше, перекрывая оранжевый солнечный свет за лобовым стеклом. — Не думал, что такие круизы все еще популярны. Еще моя бабушка праздновала здесь свой медовый месяц с одним из своих любовников. Они, кстати, развелись через месяц. — Сколько раз она была замужем? — Около семи, — парень сминает огромный лист, проводя пальцами по карте лайнера, пытаясь бегло запомнить расположение важных комнат — профессиональная привычка. — Если бы не инсульт, их было бы восемь. Инсульт ее восьмого мужа. Сама она умерла от старости. — Как жаль, что я не успел с ней познакомиться, — Курсед стряхивает пепел в окно, одной рукой поворачивая автомобиль в сторону — за стеклом несменяемые пейзажи Барселонских улиц, усеянных низенькими домами с прямыми крышами, белыми, словно камень, разбавленные пушистыми головами оливковых деревьев и длинными ногами качающихся пальм. Он улыбается, бросая взгляд в сторону друга. Впереди начинает виднеться голубая полоска моря. — По твоим рассказам она классная тётка. И как у нее мог вырасти такой внук? — Вы еще встретитесь, — усмехается Мапп, пряча листовку в карман свободных шорт. — В аду обязательно есть дом престарелых. Вечерний порт оживлен: около небольшого здания снуют люди, гремя чемоданами и громко разговаривая из всех углов — парковка оказывается забита до отвала, машины стоят косым цветастым рядом под облезлыми высокими пальмами, прячась от еще не скрывшегося Испанского солнца. Курсед обводит их глазами, пытаясь высмотреть место для их форда, нервно барабаня пальцами по кожаному рулю — из открытого окна в салон проникает здешний воздух, пропитанный запахом рыбы, соли и йода. Он глушит мотор, выходя из машины в вечернее пекло разогретой улицы — хлопает дверью, прощаясь со своим стальным конем, на котором он провел все эти дни. Некая грусть закрадывается в темных прищуренных глазах, пока их не скрывают темные линзы очков — черный старенький мустанг будет, пожалуй, единственным, по чему Курсед и правда будет скучать. Мапп ставит на землю их общий небольшой чемодан, в которой они уложили все самое необходимое — два комплекта одежды и небольшой керамический бык в качестве сувенира. Он расправляет затекшие плечи, оглядываясь по сторонам, поправляя соломенную панаму на голове: высокие пальмы медленно качают своими раскидистыми головами от порывов морского ветра, создавая плавучие тени на асфальте. Все пространство рядом было забито машинами — всевозможные голоса перебивали сами себя, вплетаясь со стуками колёс чемоданов, криками чаек и собственным дыханием испанского порта. Длинная, нескончаемая вереница людей тянулась по парковке, зыбко теряясь в дверях огромного здания, создавая очередь длинною в несколько жизней. — Кажется, это надолго. Там есть лавка с хот-догами, перекусим? — В этом нет нужды, — говорит Курсед, кивая куда-то в сторону. Там, с боку от основного входа, ютилась другая дверь, огражденная почти велюровыми лентами, выглядящая так сиротливо на фоне потока туристов по соседству. — Ты взял вип-билеты? — Зато нам не придется стоять в очереди. Идем. — Идиот, мы не можем тратить так много денег. — Можем, пока за все платит тот старикан, — Курсед бросает ключи на водительское сидение, захлопывая дверь, оставляя полюбившуюся машину на забитой стоянке. Больше он ее не увидит, возможно, когда настанет ночь, кто-то угонит ее для личных утех — ему на это уже все равно, через несколько часов он отбудет от этих берегов, навсегда покидая душные улицы Барселоны. — Его дружок скоро отправится на заслуженный отдых, о чем только и трубят все журналисты. В твоем чемодане — гарант его свободы, хочет получить его — пусть спустит несколько зеленых на то, чтобы я хорошо поспал и вкусно поел на борту этого чудесного судна. План был до ужаса простым, по крайней мере, Курсед был в этом уверен, и от того гениальным — в 6 вечера огромный лайнер Oasis of the Seas, набитый туристами, отбудет от порта ХХХ в Барселоне. Пересекая Средиземное море, через три дня корабль окажется в водах Италии, где совершит две последующие остановки: Пиза и Рим. На таком большом судне даже если исчезнет десять человек, пройдет некоторое время, прежде чем это обнаружат, что уж говорить о двух неприметных туристах. А там останется только поймать такси до аэропорта и улететь первым рейсом домой. — Я бывал во многих местах этого мира, но еще ни разу у ног такой женщины, — Курсед слышит, как Мапп за спиной ударяет себя по лбу, и не может сдержать растущей улыбки, замечая расползающийся румянец на женских щеках. Девушка, одетая в форму, как у сотрудников банка, разве что без огромного банта на шее, заметно смущаясь от столь неожиданного внимания, на мгновение забывает установленный регламент, глупо мажа взглядом по документам в руках. — Мы рады предложить услугу всем вип-гостям по доставке багажа прямо в их каюты, — говорит она, подготавливая бортовой бланк, заглядывая за спину молодого человека в очках, лучезарно улыбающегося ей. — Джентльмены? — Не стоит, — отмахивается тот, опираясь рукой о стойку. — Мы с моим другом журналисты, фотографы. В чемодане находится оборудование и прежде чем подняться на борт, мы бы хотели сделать несколько снимков снаружи. Для нашей статьи в… — В «El País», — быстро добавляет Мапп, кивая головой на всю эту несусветную ложь, в которую закапывал их Курсед. — В «El País», — повторяет тот, замечая блеск удивления в подведенных голубых глазах напротив. — Только давайте оставим это между нами. Быть журналистом под прикрытием это так утомительно. Получив на руки документы о сдаче паспортов, ключи от кают, пропуск, дорожные карты и долгий женский взгляд в спину, мужчины отворачиваются от стойки, хватая тяжелый багаж, толкая чемодан по брусчатке, направляясь к выходу. Внутри вовсю работают кондиционеры, не давая людям почувствовать, что значит середина лета в Барселоне — пассажиры в ожидании рассредоточились по всему этажу, занимая все скамейки для отдыха, забивая сумками остаток пространства. В здании можно было увидеть буквально всех: прыгающих вокруг чемоданов детей в ярких панамках на резинке, их раздраженных мам, завернутых в тонкую ткань парэо, спящих отцов, со спущенными на лица кепками. Тут же виднелись строгие пиджаки и лакированные туфли, группы студентов с рюкзаками, большие компании стариков в парных футболках и солнечных очках в помещении. Всех их мужчины проходят мимо, не задерживая взгляд. Оказавшись на улице, помимо ужасного зноя, тут же прилипшего к коже, они видят его — их плавучий отель на пять дней, дарующий заветный билет на ту сторону. — Нихуя, — присвистнул Мапп, останавливаясь, прикладывая ладонь ребром ко лбу. — Сколько интересно стоит такая махина? Корабль, словно небоскреб, возвышается над причалом в своей стальной немой тишине — похожий на слоеный пирог, он рябил множеством окон пассажирских кают, гордо поднимая острый нос над стоячей водой и людьми, смотрящими на него с нескрываемым восхищением. Лайнер Oasis of the Seas компании Royal Caribbean оказался действительно гигантским, как и заявлялось в рекламе —Курсед задрал голову вверх, поправляя солнечные очки — с этой точки они могли видеть только часть огромного судна, частично скрывающего чистое вечернее небо Испании. И выглядело это великолепно. — Порядка миллиарда баксов. — Не мало. Они успевают выкурить по сигарете, которые успешно стреляют у прохожего пенсионера, прежде чем им разрешают подняться на борт. Отсюда, сверху, слышно, как мелкие волны скребут бок их лайнера, безуспешно пытаясь раскачать этот огромный корабль, вставший на их пути — напрасно они разбивают вдребезги свои нестабильные тела, оставляя лишь мокрые пятна на днище. — Люди больше не собираются на причале, чтобы провожать корабль в море, — разочарованно вздыхает Мапп, оглядывая пустую площадку перед портом. — Даже помахать некому. — Если ты утонешь, никто и не вспомнит. — Говори за себя, — ударяет друга в плечо, хватая багаж, направляясь к небольшому скоплению людей на палубе, собирающемуся около членов экипажа. — Маринка шлет по десять сообщений в минуту, когда я не отвечаю ей сразу. И ее не волнует, сплю я в этот момент или принимаю душ — для нее я всегда умер. — Добро пожаловать на борт лайнера Oasis of the Seas компании Royal Caribbean, — громкий, слегка хрипловатый голос мужчины в белой капитанской рубашке разносится по открытой палубе, заставляя всех собравшихся обратить на него внимание. — Мы сделаем все возможное, чтобы сделать ваш отдых идеальным. Перед ними, ровным строем, как консультанты в магазине, расположилась команда корабля — не вся, лишь те, кто будет управлять их отдыхом издалека, позволяя лайнеру плыть, музыке играть, а напиткам разливаться по стаканам. Курсед сразу примечает двух красивых загорелых девушек чуть сбоку, одетых в форму то ли стюардесс, то ли официанток, улыбающихся и держащих руки перед собой. Капитан с командой быстро прощается с туристами, оставляя их на попечение нескольких сопровождающих — одна из девушек, что кольнула взгляд Курседу, подзывает часть их группы вип, прося следовать за ней, не разбредаться и не отставать. — Круизная компания Royal Caribbean считается одной из лучших в мире. Крупнейшие круизные лайнеры за всю историю мореходства принадлежат именно ей, а оснащение и обустройство этих гигантов воплощает в себе современные разработки и технологии. Флот компании на данный момент состоит из 25 лайнеров, в ближайшее будущее еще ожидается пополнение рядов Royal Caribbean International, — рассказывала девушка, уверенно направляясь по коридорам, больше похожим на аллеи или улицы в небольших городах — все везде светилось, блестело и цвело живыми растениями, высаженными в большие горшки. — Круизы на лайнерах «Роял Карибиан» охватывают все акватории земного шара: Карибский бассейн и Средиземноморье, Северная и Южная Америки, Австралия и Европа давно освоены и отмечены проверенными маршрутами. Наш морской круиз на лайнере Oasis of the Seas по Средиземному морю продлится восемь дней. С подробным расписанием вы можете ознакомиться в бортовой газете, которая уже ожидает вас в ваших каютах. Изнутри лайнер выглядит головокружительно, в самом прямом смысле этого слова: персонал проводит людей через длинные, украшенные стеклом и мигающими вывесками коридоры, позволяет туристам увидеть закоулки торговых рядов с узнаваемыми брендами, почувствовать запах еды, уже доносящийся с открытых кухонь — бесконечное количество сверкающего стекла, зеркал, отражающих безумство внутренней планировки: в стенах, потолке и даже полу можно было увидеть удивленные и радостные лица тех, кто проведет здесь свой отпуск, пользуясь всеми благами человечества, находясь далеко за пределами суши. Эта огромная посудина, до упора набитая всевозможными развлечениями — плавучий торговый центр, работающий двадцать четыре на семь, время в котором становится разменной монетой за удовольствие. Путь наверх специально шел через самые яркие, самые необычные и притягивающие глаз места, заставляя кучку охающих туристов захотеть вернуться сюда снова и как можно скорее. Свободное время, коего у человека, оказавшегося на корабле, в открытом море, больше, чем предостаточно, быстро заполнялось всевозможными развлечениями, которые предоставлял лайнер на своих огромных палубах: скайдайвинг, полеты в аэротрубе и тарзанке, серфинг на искусственной волне и ледяной каток, скалодром и площадка-трансформер Seaplex, капсула North Star и многое другое. Если пассажир предпочитал более спокойный отдых, его тут же окружали SPA-салоны и сауны с оздоровительными процедурами и массажем, многочисленные магазины и бутики беспошлинной торговли, аква-театры и вечерние шоу, мастер-классы и различные курсы, которые, хоть и входили в отдельную подписку, но набирали десяток-другой желающих подтянуть испанский или научиться печь торты из без глютеновых коржей. Даже половины зоны, отведенной для вип-персон, хватит с головой, чтобы провести отпуск без какого-либо напряжения — можно прожить здесь месяц и не охватить и четверти всего, что предоставляет лайнер, у них на это есть всего 5 дней — тут не стоит даже пытаться. Курсед с нескрываемой жалостью окидывает взглядом шезлонг, который заприметил еще вчера — тот расположен под небольшим навесом рядом со столиком для напитков — идеальное сочетание, чтобы провести час-другой наслаждаясь шипением моря и криками пернатых чаек, ждущих, когда кто-нибудь из посетителей бросит им кусок хлеба. Нельзя привыкать к тому, что бросишь — иначе вместе с этим ты выбросишь и часть себя. В стоимость их с Маппом круизного билета включена каюта с небольшой террасой и отдельным выходом на палубу, питание по системе «все включено», все развлекательные программы на борту: ежевечернее шоу, ночные клубы, живая музыка, мастер-классы согласно ежедневной программе дня, пользование бассейнами, джакузи, тренажерным залом, посещение спортивных площадок. Чтобы подняться на палубу для вип-пассажиров, сопровождающие сотрудники предлагают использовать лифты — огромную вереницу зеркальных гробов, перемещающихся вверх и вниз под тихую джазовую музыку. Жилой коридор выглядит совсем как в фильмах: длинный, хорошо освещенный, с темным красным ковролином на полу и зеркальными вставками меж дверей, чья вереница протянулась от лифта до конца корабля. Хорошая изоляция позволяет не слышать музыку, коей полнится все остальное пространство лайнера, спокойно отдыхая вдали от торгово-развлекательной суеты. — Встретимся через два часа, — говорит Курсед, доставая из кармана бортовую карту, открывая свой номер в этом плавающем отеле. Мапп согласно кивает, забирая чемодан и скрываясь в дверях рядом. Каюта оказывается ожидаемо шикарной, такой, как ее описывали в буклете: узкий коридор быстро расширяется до размеров полноценной комнаты, превращаясь в спальню с большой двуспальной кроватью у стены. Рядом — две тумбы с прикрученными светильниками, низкий круглый стол с аккуратной стопкой бортовых журналов и рекламных листовок. Вместительный шкаф с качающимися внутри вешалками, любезно предложенный халат с вышивкой «Royal Caribbean» на груди и скрытый на нижней полке минибар с бутылками минералки и сладостями. Но не это заставляет людей вывалить дополнительные деньги за возможность провести ночь в плавающей консервной банке — Курсед бросает пыльную дорожную сумку на белоснежную кровать, распахивая длинные шторы в пол — за чистым, прозрачным стеклом стелется море в предзакатных сумерках, сотрясаемый мелкой рябью теплого ветра. Розовато-голубое небо размазывается над горизонтом, мягко отражаясь на всех поверхностях. Парень открывает дверь, делая спешный шаг наружу — его собственная терраса на двенадцатом этаже с видом на бесконечную водную гладь, с запахом соленого прибоя и криком отдаляющихся чаек. Это его личная гора Эверест, откуда он сможет наблюдать за миром, стелящимся у его ног — он так далек, так недоступен, и при этом так низок, что остается лишь смотреть свысока на пучину, у которой нет дна, у которой есть лишь один зрачок, все время наблюдающий в ответ. Курсед довольно улыбается, втягивая воздух, позволяя себе привалиться на перилла террасы и прикрыть глаза на мгновение. В такой момент, оказывается, мир и правда перестает существовать, превращаясь в одно бесконечное ничего — теплое и великое, невольно возвращая человека к его родному небытию, в котором тот пребывает все время, за исключением этих жалких семидесяти лет. Простояв в тихом одиночестве какое-то время, Курсед вернулся обратно в номер, прикрывая дверь, чтобы кондиционер смог полностью охладить спальню. Оставив немногочисленные вещи в шкафу, парень расположился на кровати, рассматривая глазами ничего из себя не представляющий белый потолок. Его охватила усталость. Она уже давно жила в его теле — медленно циркулировала вместе с кровью, напитываясь ей, становясь с каждым разом тяжелее свинца. Тревога и постоянная нервозность сжали в тиски все мышцы, легкие, облепили колючими иглами стучащее сердце, причиняя боль от самого физического существования. Но теперь со всем было покончено — мягкий матрац полностью поглотил его, холодный воздух кондиционера пробегал по коже, охлаждая каждый ее участок, и тело начало растекаться по кровати, так непривычно расслабляясь. Но не успел Курсед прикрыть глаза и отправиться в сон, как желудок протестно простонал откуда-то из плоского живота. Скоро должны были подать ужин, а они толком и не позавтракали за сегодня — если не считать порошковый кофе на заправке и две простые булки оттуда же. Поэтому, нехотя соскребая себя с постели, парень встал, переоделся, окинул взглядом свое новое место жительства, прежде чем выйти наружу, оставляя гудящий кондиционер за главного, отправляясь в соседнюю каюту.

***

— За это и выпить не грех, — говорит Мапп, поднимая бокал в воздух. Отплытие лайнера они застают прямо в ресторане, когда официант приносит лежащего кверху лапами лобстера, политого сверху всевозможными соусами и новую бутылку сухого вина. С их столика отчетливо видно, как медленно, под пронзительный гудок, берег Барселоны начинает отдаляться — мигающие огоньки города тускнеют, их съедает растущая водная пелена, пока те и вовсе не пропадают из виду. Корабль начинает свое путешествие куда-то за расплывчатую линию горизонта под аккомпанементы живой музыки — несколько скрипачей скользят смычком по натянутым струнам, и в воздухе начинает пахнуть богатством, перемешанным с прохладным запахом водорослей и ароматами мяса, готовящегося на открытой кухне. Курсед чувствовал себя самым настоящим гостем — его осыпали вниманием, приветственно улыбались, предлагали только лучшие блюда и выпивку, занимали праздное время бездумным весельем, но не посвящали во внутренние семейные тайны, двусмысленно переглядываясь меж собой. Каждому гостю рано или поздно пора отправиться к себе, и Курсед это понимал — он мог довольствоваться всем лишь какое-то время, пока его «пора» не стукнет на часах. — Выпьем, — говорит он, ударяя своим бокалом о стенки чужого. Отужинав, гости начинают расползаться по лайнеру, с интересом разглядывая каждые его закоулки. Курсед теряет Маппа в первую же минуту, продолжая движение без него. Громкая музыка и нескончаемый поток голосов заставляют спуститься ниже на открытые палубы, где отдыхают обычные посетители, заполняя своими пестрыми нарядами большой холл, увешанных зеркалами и витиеватыми фигурками под золото. В первый вечер команда подготовила все, чтобы туристы не успели заскучать по дому и не заперлись в каютах, уткнувшись в телевизор — в центре зала несколько аниматоров зазывали детей и подвыпивших взрослых присоединиться к их танцам, музыка била по ушам не хуже любого ночного клуба, отовсюду тянулся запах жареной еды и сладких напитков — лед стучал о стенки стаканов, трескаясь от разливаемой газировки. Курсед смотрит за всем этим с лестницы, не решаясь спускаться вниз — кругом было слишком много развлечений, чтобы выбрать с первого раза: от водных горок до зрелищного приготовления мяса на открытом огне. План развлечений подразумевает буквально все, что может представить себе разбалованный человеческий мозг. Но все рушится в один момент, как карточный домик складывается от неловкого дуновения ветра — среди веселящейся толпы, Курсед видит знакомую макушку друга, одетого в яркую красную гавайскую рубашку, пытающегося схватить зубами яблоко на веревке под смех и аплодисменты собравшихся вкруг детей. Парень чувствует, как его губы нервно дрогают и разворачивается обратно. Такой отдых явно не для него. Кажется, где-то рядом была дегустация вин.

День 3

— Хорошо тут, — Мапп несколько раз вращает стакан в руке, позволяя жидкости образовать свой темный водоворот, утягивая ко дну аккуратные ровные кубики льда, звенящие от ударов о граненые стенки. Мужчина делает глоток, слегка хмурясь от горечи спирта, скользнувшей по языку, поджимая влажные губы — как и ожидалось, в баре первого класса напитки будут соответствовать и даже нули на ценнике больше не кажутся такими лишними. Это место они нашли случайно, наугад ткнув пальцем по бортовой карте, выбирая, где провести время до ужина. Соляриум расположился в носу лайнера на самой верхней его палубе. Стеклянные косые перегородки должны были защищать это место от внезапной непогоды, но сейчас, когда в небе не было и намека на мутное белесое облако, сквозь прозрачные пластины можно было наблюдать за кричащими птицами, сопровождающими корабль в его долгом путешествии, и за ярким диском солнца, сильно припекающим в разгар полудня. Людей на палубе было немного — помимо них двоих, Курсед мог видеть лишь одну семью, расположившуюся в тени высаженных пальм у бассейна и двух пожилых женщин, тягающих коктейли через трубочку и разгадывающих кроссворд за столиком у бара. Остальные предпочитали менее жаркий отдых этажами ниже — где-то среди бутиков, ресторанов и воды, крытой от солнечных лучей. Зато здесь было спокойно, играла тихая музыка, создавая атмосферу полного релакса, позволяя развалиться на диване-ракушке, наслаждаясь холодными напитками с видом на безграничную пустыню моря, без единого намека на острова. Липкий солоноватый бриз касается лица, обдуваемый теплым ветром — от него пахнет чем-то, что невозможно описать одним словом, что просто не вмещается в одно предложение: это запах греческой оливы, запах буйного залива в Италии, запах испанской сиесты, запах рыбьей чешуи и почти растворившийся тонкий аромат духов темноволосой незнакомки — все это каплями витало в воздухе, делая его осязаемым, но легким. Мапп инстинктивно прикрыл глаза, вдыхая полные легкие, пока те не начало покалывать: — Даже пахнет иначе. — Возьми Маринку и живи здесь, хоть месяц, — говорит Курсед, усаживаясь обратно на свой диван, тут же проваливаясь в его мягкой сидушке, оставляя новый стакан на вытянутом столике рядом. Силуэт друга удачно скрывает от него яркий желток, растекающийся по небу, кусающий покрасневшую кожу и заставляющий волосы терять прежний темный цвет — в тени, парень может видеть блестящую рябь маленьких далеких волн, сопровождающих их огромный лайнер в этом неторопливом путешествии к берегам виноградников, заводов Ferrari и домов Versace. — Та она не поедет. — Ты все еще ей не сказал? — друг отмахивается от чужих слов, на мгновение хмуря брови. — Да че ты паришься? Скажи просто и дело с концом. Если она нормальная, то все поймет, — Курсед поднимает свой стакан, перебирая его пальцами от внезапно кольнувшего холода. Улыбается, откидывая назад за плечи отросшие и выцветшие волосы, наощупь походившие на жесткие пучки соломы — соль и солнце напомнило ему о часах, проведенных в салоне за осветлением и о мягких руках парикмахерши Алины, которой он так и не решился написать в тот раз. — У каждого Эскобара должна быть своя Вирджиния. — Ничего ты не понимаешь, — говорит Мапп, уводя взгляд на неменяющийся вид с террасы — морская пустота преследовала их и днем и ночью, не давая намеков на приближение суши. — Есть люди, чьи желания, мечты, чья жизнь дороже твоей собственной. Ты поймешь, какого это, когда встретишь такого человека. — Я не залезу под каблук ни к какой телке. — Звучит как тост. Курсед кривит лицо, борясь с желанием ударить друга по голове — вместо этого, он все же пьет за свое неприступное эго, растекаясь на диване, позволяя лучам солнца ложиться на уже нагретую кожу. Он даже щурится, когда это тепло начинает проникать внутрь, распространяясь по телу: крики чаек, невесомый ветер в волосах и тихая музыка — получать желаемое спустя несколько дней нервного хауса вполне приятно.

***

— Выглядит многообещающе, — Мапп заглядывает в небольшой коридор, кусочек которого видно в веренице бесконечных зеркал, останавливая свой взгляд на шумных автоматах, выплевывающих монетки за каждый удачный спин. Он говорит достаточно громко, чтобы это было слышно сквозь играющую в помещении музыку.— А разве ты не играл в GoldenPark пару дней назад? Неужели тебе не хватило? — Знаешь, есть пословица: если Бог дает тебе казино, сделай ставку, — Курсед хлопает друга по плечу, прежде чем достать пластиковую карточку из кармана свободных шорт. — И ты собираешься во все это играть? — Конечно, — парень дает борт-пропуск охраннику на входе. Тот открывает свою огромную книгу, находя нужную выдуманную фамилию в списке вип-гостей, приветливо отстегивая велюровую ленту-ограждение. — Ты в деле? — Конечно, — отвечает друг, протягивая свою карточку следом. Приглушенный свет спрятанных в потолке ламп, нитями прошивающим и потолок, позволяет теням безнаказанно опускаться на пол, создавая атмосферу загадочности и скрытности. Вереница игровых автоматов, россыпь игорных столов, рулетки, шелест раздающихся карт и бесконечные разговоры, прилипающие к красному ковролину под ногами. Отсутствие часов, улыбающиеся инспекторы в узких жилетках и длинный, мерцающий где-то вдали бар, прямо рядом с разменным пунктом — деньгами здесь явно не пахнет, хотя все вокруг кричит об обратном: каждая секунда здесь стоит кому-то несколько зеленых, а ставка все продолжает расти, заманивая в свои сети. Это — крупнейшее казино на борту. За этими стенами — бескрайний океан, палящее солнце, тонкий мерцающий вдали горизонт и яркие коктейли с зонтиками. Но тех, кто склонил свои спины перед массивными аппаратами с фруктами, столами из зеленого сукна и глянцевой россыпью карт, мало волнуют медленно дрейфующие пейзажи вокруг — они платят деньги не за запах соленого прибоя и не за звонкий крик на рассвете, все, что им нужно — звук рулетки, надпись «win» на экране и возможность легально всадить зарплату на этом плавучем острове, со своими законами, правилами и льготами. Пока на суше за ставки все еще упекали в тюрьму, на лайнере имелось аж три этажа азартного наслаждения, готового выпить из человека все, нередко последние, соки. Но люди всегда приходят сюда добровольно — это самоубийство в стиле южного берега. Курсед быстро теряет Маппа в толпе стариков в гавайских рубашках и солнечных очках — богатые пенсионеры день напролет крутили звенящие фрукты в автоматах, сливая всю пенсию до последней монеты, оставляя своих многочисленных внуков без гроша в кармане. Парень смотрел на них, пока продвигался в сторону барного островка, думая, что если он и соберется дожить до старости, то только так — отдать половину нажитого «Sweet bananza», а другую потратить на Bugatti Chiron, чтобы ездить на ней ночами по длинным пустым улицам. Другого и желать нельзя. — Один стакан Macallan. — Извините, можно взглянуть на Вашу карту гостя? — улыбаясь, спрашивает бармен, вытирая руки о полотенце на плече. — Разумеется, — Курсед посылает в ответ такую же улыбку, бросая на стол платиновую черную карту — лучи ламп стойки скользят по пластику с тонкой гравировкой, говоря все за своего владельца. С таким предметом не нужны ни одни слова, это ключ к любой двери на этом лайнере, к любым развлечениям, еде и напиткам. Приветливый бармен — кудрявый, в черной рубашке и красном галстуке — быстро ставит перед гостем ребристый стакан с темным, почти черным виски, бросая два ровных кубика льда. Те звонко ударяются друг о друга, поблескивая в приглушенном свете. — Пожалуйста, ваш выигрыш, поздравляю вас, — доносится со стола с рулеткой рядом. Дилер объявляет общую сумму, передавая ее довольному мужчине напротив. Тот макает кончик сигары в свой напиток, забирая несколько цветных фишек, бросая их в карман расстегнутого пиджака — его лицо уже неестественно красное, а ноги едва не роняют тело на землю, когда он встает со стула. Курсед качает головой, наблюдая за всем со стороны — его куда сильнее привлекают столы чуть поодаль, где, собравшись в кучки, раздавали блекджек и классический покер. Он любил все, что хрустит в руках — новые купюры и игральные карты были в том списке далеко не на последнем месте.

***

Курсед возвращает стакан на стойку, забирая из рук бармена новый: это уже пятый, или шестой — вести подсчет, словно не имеет смысла, после таких проигрышей хочется только одного — влить в тело целую бутылку, а лучше две, чтобы ядреный спирт глубокого оттенка пропитал там каждый миллиметр, подчистую уничтожая еще здравомыслящие клетки. Лучше стереть их всех разом, забывая плохие дни так же просто, как дни рождения знакомых — так даже не стыдно, если не помнишь, считай что и не было. Курсед кивает человеку за стойкой, благодаря за напиток, получая в ответ дежурную приветливую улыбку и пожелание удачи: это вызывает ответную улыбку на слегка обгоревшем на испанском солнце лице — удачи желают только тем, у кого ее нет, но парень слепо уверен, что она уже давно лежит в его кармане, просто каждый рыбак знает — чтобы поймать крупную рыбу, нужно пройти через несколько мальков. Его немного ведет в сторону, когда он отлипает от бара, сканируя глазами игровой зал: белые рубашки под горло и приталенные жилетки — если бы не бесконечные спины из соседнего зала и не звуки удара шарика о рулетку, можно было бы подумать, что здесь проходит чей-то выпускной. Парней дилеров в зале было не много — больше, чем запах легких денег, игроков привлекали молодые девушки, стоявшие за столами и ловко пересчитывающие падающие на стол фишки. Для игры с определенной красавицей могла выстраиваться очередь, где, уже опьяненные баром кавалеры, выжидали своего звездного часа — показать свое мастерство и посветить приличным чеком в кошельке. Девушек, однако, это мало заботило — они не пытались запоминать ни имен, ни фамилий своих игроков, за глаза давая самым отличившимся различные прозвища, чтобы после смены посмеяться над ними с коллегами в своих каютах. Сделав несколько глотков и покрутив в руке оставшиеся фишки, Курсед, прищурившись, направляет свой неустойчивый шаг к одной из ближайших свободных рулеток, предвкушая хорошую игру. — Здравствуйте, — парень за столом мимолетно поправляет упавшие на глаза волосы, прежде чем посмотреть на нового игрока. На застегнутой жилетке в свете множества разбросанных по залу ламп, поблескивал небольшой бейджик с аккуратно пропечатанными буквами: «Акума». — Добрый вечер, — тянет, улыбаясь, занимая высокий стул, слегка ерзая на нем, находя самое удобное положение для победы. Осадок от проигранных за покерным столом фишек быстро исчезает, стоит глазам зацепиться за блестящий барабан, а пальцам коснуться грубого зеленого сукна. Когда-то давно, еще до знакомства с Маппом и первых больших денег, Курсед играл в рулетку каждый день, иногда сливая все в ноль, иногда вынося из банка стоящий чек. Годы тренировок заложили в нем особую свою стратегию, которой он не изменяет до сих пор, пусть казино в его жизни и стало значительно меньше. — 300 на третий сектор. Крути, — бросает дилеру, даже не смотря на табло статистики, отправляя на сукно три черные фишки, предвкушая крупный выигрыш. Парень принимает сделанную ставку, озвучивая ее по рабочему регламенту, закручивая спин в огромном барабане — небольшой металлический шарик скользит по ровному ряду чисел, отстукивая понятный только богу казино ритм, прежде чем приземлиться на красную единицу. — Один, красное, — повторяет дилер, забирая фишки себе во флот. — Ваш выигрыш составил 0 долларов. Хотите продолжить? Курсед цокает языком, делая большой глоток, потирая ладони в неизвестном предвкушении, говоря самому себе, что первая — разминочная, и что теперь ему точно повезет. Он закрывает несколько чисел разом, расставляя фишки между линиями, образуя известный только ему рисунок. — Крути, малышка, — усмехается, довольно оглядывая сделанную ставку, откидываясь на спинку стула. — У папы еще остались грязные фишки в кармане. Если ты понимаешь, о чем я. Поймав волну азарта после нескольких поражений, Курсед возвращает все потерянные деньги одной меткой ставкой на число, пополняя банк почти в два раза. Но казино — та еще сука, требующая все больше, и больше с каждым разом, опутывающая и разум, и тело, что уже не принадлежит его владельцу: все, что есть перед глазами — бесконечно вращающиеся цифры, красные и черные пятна, быстро вращающиеся под спокойную джазовую музыку где-то извне. После второго нуля, Курсед начинает бросаться ставками налево и направо, то заставляя все поле, то рисуя узоры на его полотне, пытаясь словить редкий выигрыш, отказываясь принимать от дилера копейки, раз из раза уходя в минус. Курсед залипает на пальцы, вращающие рулетку, неприлично долго всматриваясь в них, забывая, кому именно они принадлежат — не милой девочке и не роковой красавице в красном платье, а уставшему, почти засыпающему на ногах парню, что проигрывал его деньги, явно подкручивая что-то у себя под столом. — Давно ты здесь? — внезапно спрашивает Курсед, от чего дилер заметно теряется в лице. Он снова и снова закручивает колесо, принимая ставку за ставкой, что начинали выходить за грани его понимания, поджимая губы, пока шарик со стуком отсчитывает ячейки, прежде чем внезапно упасть в одну из выигрышных. — Несколько часов, — бросает небрежно, устанавливая долли на сыгравший номер. — Тридцать три, черное. Ваш выигрыш составил 17 долларов. — Да я не про это, — отмахивается рукой, даже не забирая фишки, тут же раскидывая их по полю в хаотичном порядке, заставляя колесо снова закрутиться. Он давно потерял счет времени, не оставляя в стакане даже льда — почему-то, ему снова стало весело, после нескольких минут беспросветного тлена. Возможно это потому, что мистер «рубашка-под-горло» наконец выдал из себя что-то, не прописанное в регламенте — его серое лицо на миг оживилось — Третий год. Каждое лето и весну. — Нравится? — Сэр, вы должны сделать ставку или освободить стол, — добавляет, слегка склоняя голову, смотря требовательно из-под опущенных ресниц. Курсед стреляет в него взглядом в ответ, мысленно прикидывая, на что еще можно развести этого парнишку. Теперь, даже значительный риск получить минус по кошельку не кажется такой большой проблемой — мир, медленно теряющий краски от закрутившейся карусели однообразности, внезапно начал заново сиять всевозможными цветами — люди удивительные существа, быстро привыкающие ко всему, что их окружает, и каждая мелочь, не соответствующая общей картине, вытряхивает их из ровной бесконечной колеи. Это похоже на американские горки — долго вверх, а потом резко вниз, так, что органы срываются с места, подлетая и сталкиваясь друг с другом. Непередаваемые ощущения — то же самое чувство Курсед уловил только что, сам не зная, откуда оно появилось. — Зеро-шпиль, — бросает фишки, не считая. — Сколько тебе лет? — Я не могу отвечать на вопросы личного характера здесь. — А если не здесь? — Ваш выигрыш составил 75 долларов. Хотите продолжить? — Что насчет не здесь? — Извините, меня это не интересует. — Да ладно, — цокает языком, выкладывая неприличный символ из белых фишек. — Так сколько? — Двадцать семь, — спокойно отвечает дилер, принимая ставку. — У меня есть сын, Никита, маленький такой. — А жена, девушка? — Жена ушла от нас. Ваш выигрыш составил ноль долларов. Хотите продолжить? — Я могу быть, стать. Всем хочется экспериментов. Один раз можно пойти ва-банк, ты так не считаешь? — Я считаю, что ты уже напился в слюни, — отвечает парень, понижая голос, филигранно переходя с английского на родной язык, не скрывая появившегося раздражения. — Сэр, вы должны сделать ставку или освободить стол. — Выбери число, — говорит Курсед, подхватывая разговор, улавливая знакомую речь, которую не слышал уже неделю, довольствуясь обществом одного единственного человека. Забавно, насколько низменна бывает человеческая натура — стоит найти в толпе кого-то, кто хоть на один процент похож на нас, как сила внутреннего притяжения выкручивается на максимум, отбрасывая все ненужные вещи под названием здравый смысл. Парень за рулеткой вскидывает удивленный взгляд из-под ресниц и всего на секунду заминается. — Что, простите? — Назови любое число от нуля до тридцати семи. — Извините, но я не могу. — Просто назови любое число, — опять английский, сбивающий с толку. — Ноль. — Комплит на зеленое. Дилер объявляет об окончании приёма ставок, озвучивает ее для уверенности, и уже было собирается запустить спин, как парень напротив него встает со стула. — Сдачу оставь себе, — говорит он, улыбаясь напоследок, оставляя после себя пустой стакан, что вертел в руках всю игру и шлейф странной недосказанности, окутавший теплым, почти удушающим шарфом. — Ваш выигрыш составил ноль долларов, — произносит в пустоту, выставляя долли на красную девятнадцать. Акума выстраивает полученные фишки во флот, закрывая стол, еще какое-то время смотря в след странному незнакомцу.

День 4

Голубое чистое небо, от такого же цвета водной глади, отделяла тонкая полоса опустившихся облаков — они медленно выплывали из-за горизонта, разбавляя бликами верхний купол, пока солнечный свет игрался с мелкими волнами, окрашивая их спины в ослепительно белый. Такая рябь создавала видимость фактуры, превращая море в большой синий камень, и казалось, стоит опустить руку чуть ниже, его можно будет сжать, почувствовать неровности подушечками пальцев и унести с собой в качестве сувенира — все море в своем кармане, вместе с криками чаек и запахом соленых водорослей. У Курседа снова адски болит голова. В маленькой черепной коробке плещется целый океан, омывая волнистые рельефы полу спящего мозга, дрейфующего внутри. Вчера он выпил так много, что день виделся ему набором белых пятен, словно кто-то неуклюже уронил пепел на пленку, выжигая какие-то моменты подчистую. Он стоял около металлического ограждения на открытой палубе своего двенадцатого этажа, там, где расположились шезлонги и столики, зонтики и небольшой бассейн в тени высаженных пальм, держась за голову руками, опираясь локтями о перекладину. Ему следовало поесть, но от мыслей о еде желудок скручивало в тугой канат, и остатки ужина подбирались к горлу переваренной жидкостью — Мапп уже сказал ему несколько лестных слов, говоря о том, что другу нужно запретить посещать любые заведения, где есть возможность поиграть в казино — иначе он не только станет нищим раньше времени, но и заложит там печень, покрываясь желтыми пятнами поверх красных. Пытаясь сбежать от непрошенных наставлений, Курсед оказался на палубе под палящим дневным солнцем, тут же жалея об этом — духота и мелкое покачивание приклеило его дрожащее тело к парапету, не давая сделать и шага. — Не лучший день, чтобы заняться самоубийством. Внезапно громкий голос силой вырывает Курседа из похмельных американских горок, которые он сам себе устроил, решив опустить голову вниз. Зрение медленно, но вернуло привычную четкость, собирая воедино по кусочкам фрагменты темно-синего моря с белесыми завитками волн. Парень сморщился, не сразу понимая происходящее, отлипая, наконец, от дразнящей его желудок воды, поднимая голову — перед ним, совсем рядом, так, что можно свободно дотянуться рукой, если отпустить нещадную перекладину, стоял парень в белой рубашке по кисти и свободных брюках, загнутых на концах. — А когда будет лучший? — Кто знает, — тот оперся боком об ограждение, слегка склоняя голову, отчего отросшие пряди черных волос соскользнули со лба на глаза, прищуренные от яркого солнца. Незнакомец мазнул незаинтересованным взглядом по Курседу, чья кожа от головной боли приобрела серый оттенок, бросая его в играющие со светом волны снизу. — Рад видеть Вас за пределами игорного стола. — Взаимно, — отвечает, улыбаясь по привычке, чувствуя, как и без того разрывающаяся голова начинает раскалываться вдребезги. Он потирает нагретые веки, от которых глаза неприятно колет, пытаясь вспомнить, где он мог видеть этого парня, когда они пересекались и что именно он сказал ему, раз тот решил подойти. Но как бы он не старался, в голове сверкало явное решето из воспоминаний, ослепляя своими внезапными вспышками. Курсед выдыхает, качает головой, решая, наконец, сдаться. — Плохо помню, что было ночью. — Плохо помните, как пытались склеить меня за рулеткой? Тело невольно дергается, стоит незнакомцу переключиться на другой язык. Глаза Курседа распахиваются, брови скользят вверх, но лишь на мгновение, которое тот прекрасно контролирует, беря себя в руки — он клонит голову в бок, без зазрения совести рассматривая фигуру рядом с собой, отмечая, что даже если это парень, а не милая женщина, вкус алкоголем не испортишь: тонкие кисти рук, бледная, будто вообще не тронутая светом кожа, светлые зеленоватые глаза, впалые щеки без признаков щетины, губы с трещинкой в уголке и точеная, скрытая за воротником шея, с рельефной линией разлившейся тени. Утро после холостой свистопляски и правда выдалось интересным, и Курсед едва заметно прицыкивает языком — был бы он женщиной… — А у меня получилось? Парень качает головой, посмеиваясь: — Не слишком ли крупно Вы играете? — Меня интересуют только такие ставки. Не люблю вертеть в руках мелочь. — В таком случае, рад за Вас, — пожимает плечами, отрываясь от перекладины, собираясь уйти, бросая из-за спины. — Казино работает с семи до четырех, вы еще успеваете сделать свои крупные ставки. — Вы что, злитесь на меня? — Курсед распрямляется, его рука машинально тянется к человеку, пытаясь положить ладонь ему на плечо, но он быстро одергивает себя, не давая этому случиться. — Я не сказал вам и слова плохого. Вы просто так оскорбляете честного человека. — Честные люди не ставят черные фишки на третий сектор, как только приходят играть, — парень останавливается буквально в метре, оборачиваясь назад, бросая нечитаемый взгляд из-под прикрытых век. — Честные люди точно не просят дилера назвать для них цифру, чтобы поставить на нее последний банк. — У каждого свое понятие честности. — Всего вам доброго, — скупо улыбается одними уголками губ, огибая ровный ряд шезлонгов, оставляя Курседа одного на палубе, утонувшей в дневной тишине. Он смотрит вслед удаляющейся спине, пока та не скрывается за поворотом, пропадая где-то в районе лестниц. Раскалившееся пространство начинает покалывать кожу, заставляя убрать руки от перекладины, ощущающейся как тостер — уплотнившийся воздух стал вязким, склизким, ощутимо скатываясь к легким, обляпывая их изнутри. Курсед поздно улыбается, даже смеется, чувствуя, что голова перестает гудеть, словно по щелчку — незнакомец, появившийся из неоткуда на пустой палубе, вошедший в пространство как нож в растопленное масло, изрядно повеселил его, оставляя после себя легкость мыслей и долгожданный расслабленный вздох. Тонкое, неуловимое предчувствие веселья не покидало его ни на секунду — казалось, что именно этого и не хватало на корабле, до краев забитого всевозможными развлечениями — живого говорящего человека. Не тех улыбчивых официантов и лакеев у лифтов, не громко разговаривающих туристов на прогулочных палубах, не полуголых артисток ночных театров и даже не мягких рук массажисток в салонах. Нет. Во всем этом пространстве не хватало человека, и он пришел, тяжело ступая прямо по солнечному сплетению. Курсед откидывает назад мокрые волосы, покачивая головой, продолжая тихо посмеиваться. Кажется, его ждет что-то поистине увлекательное, способное скрасить томительные дни ожидания.

***

— Как там, кстати, твоя бабушка? — спросил Курсед, смотря на Маппа из-под сползших на кончик носа солнечных очков. Вокруг них вилки ударялись о плоские тела тарелок, разрезая мясо и рыбу на небольшие кусочки, звенел лед в стаканах и чувствовался терпкий запах сигар. — Жива, здорова, — парень снял с головы свою соломенную панаму, успевшую потрепаться в нескольких местах, оставляя ее на столе рядом с блестящими от масла морскими закусками. — Буквально недавно созванивались, все у нее в порядке. Курсед едва заметно кивает, прикрывая глаза, расслабляя тело на широком стуле с подушками, позволяя солнечным лучам слоями ложиться на него сверху — открытые участки покрасневшей кожи, еще пропитанной запахом Испании: оливой, цитрусами и невыносимой жарой, — медленно нагревались, отправляя разряды тепла по всему организму, таявшему, как брошенный на асфальт пломбир. Он тихо прыскает от смеха, прежде чем смочить губы алкоголем в руке — идея заменить рабочие бумаги на покойную старушку, чтобы чрезмерно любопытные люди видели в них лишь заботливых внуков, не казалась ему настолько смешной, когда он только подумал об этом. На деле, это хоть и оказалось бесполезно — за столиками для вип-посетителей почти никого не было, а те, кто были, совершенно не обращали на них своего внимания — но было забавно. — Когда накоплю достаточно денег, свалю с этой работы, возьму Маринку, и мы уедем куда-нибудь, — Мапп запрокинул голову, наслаждаясь светом, проникающим на ресторанный дворик сквозь стеклянный потолок. Рядом с ними гудел кондиционер, даруя ленты прохладного воздуха, заставляя растекаться перед поздним обедом. Стул под ним внезапно тоскливо скрипнул, словно тоже предавшийся мечтам и надеждам, так ярко сверкающим в голове, но так далеко расположенным, прямо как звезды в ночной бесконечности. — Может, в горы. Может куда-то к пляжу, на Гавайи, чтобы каждый день пить соки, лежать на песке и смотреть на серферов. Может, я и сам встал бы на доску. А может, купил бы небольшой бар на берегу, каждый день разливал всем пива, а вечером смотрел бы бейсбол с соседями. И никакой заботы о собственной заднице. Курсед на это ничего не ответил, забирая с тарелки последний кусок крабового мяса в острой панировке. В отличие от Маппа, он не был так недоволен своей работой — дома его никто не ждал, разве что курьеры, которым он оставляет приличные чаевые, когда напьется и хочет съесть гречи с мясом поздней ночью, и продавец в винном магазине на углу, знающий про него больше, чем родная мать. Остальные, Курсед в этом уверен, даже не заметят его отсутствия, если в один из дней его голова станет фермой для выращивания рыбной прикормки. После плотного позднего обеда, Мапп отправился проводить время лежа на кровати, залипая в медленный тормозящий интернет, охлаждаясь под кондиционером, пока солнце окончательно не скроется с небесного купола. Курсед какое-то время делал то же самое, ворочаясь в постели, пытаясь уснуть, то укутываясь в одеяло, то сбрасывая его на пол. Его не покидала мысль, что он вернулся в тот захолустный номер в хостеле Испании, где днями умирал от жары, чтобы потом страдать от удушливого сухого воздуха вечера, просыпаясь в луже собственного пота. Тяжело вздыхая, приняв душ третий раз за день, парень вышел из своей каюты, направляясь в неизвестную сторону, бродя по этажам закрытых палуб в поисках одноразового веселья. Он прошел мимо водных горок, крошечного парка аттракционов, входа в кинозал и комнаты, где старушки играли в крокет. Ничего из этого не могло заинтересовать его, и Курсед не удивился, когда ноги сами привели его в стены казино, словно сама судьба подталкивала его потратить несколько банкнот в игровых автоматах. В памяти начали всплывать обрывочные воспоминания, никак не складывающиеся в единую картинку: все, что он помнил с той ночи — жалкие непонятные кусочки. Курсед останавливается у входа, едва заметно хмурясь — тот незнакомец с палубы, видимо, они познакомились, пока он играл в казино, в рулетку, оставляя за ней последние деньги с баланса. Тот не был расположен к нему дружелюбно, но и не выказывал явного презрения — на пьяную голову, Курсед, вероятно, наговорил ему много странностей, однако тот даже не разбил ему лицо — значит ли это, что тот специально оставил ему эту лазейку, или просто не обратил внимание на очередного посетителя с проблемами с алкоголем? Курсед мысленно потирает ладони, с предвкушением протягивая охране свою карточку посетителя — найти того парнишку будет как минимум весело.

***

Курсед не скрывает вздоха разочарования — он обошел всю площадку, занятую казино, еще раз, но так не нашел и намека на парня, что встретил сегодня днем, словно тот, на деле, оказался не более чем миражем, маячащим где-то на горизонте в океане, рассыпавшимся от дуновения ветра. Сколько не старания удержать его, но чем сильнее сжимались руки, тем быстрее тот пропадал, песком высыпаясь наружу. Он раз за разом бегает глазами по искрящим маленьким вывескам, по пищащим игровым автоматам, которые почти выпускают салюты, когда очередной немецкий пенсионер выигрывает в «три семерки». Мечется, кажется, впервые в жизни сомневается — сомнение, любопытство и недовольство начинает зудеть где-то под кожей, на обратной ее стороне, задевая нервы, кусая их острыми зубами. Профессиональная ли привычка, доводить любое дело до конца, или банальное нежелание мириться с разочарованием проделанного пути заставляет Курседа обернуться, обращаясь к единственному крупье мужчине: — Уважаемый, — кричит он, и взгляды парней пересекаются. — Здравствуйте, — тянет, приваливаясь к пустующему игорному столу. «Меридей» блестит на бейджике, приколотом к жилетке, и Курсед мысленно ударяет себя по лбу — надо было хотя бы спросить его имя. — У вас тут не работает человек один, пониже меня ростом, бледный такой, с темными волосами, длинными, почти по плечи. Глаза зеленые, вроде, ну, такие. Крупье хмурится, опуская брови — барабанит пальцами по столу, напрягаясь, от чего Курсед сам впадает в некую легкую тревожную дымку. Он не был уверен наверняка, что тот парень работает здесь, не был уверен, что видел его прошлой ночью, по правде, Курсед вообще не был уверен в правильности своих действий, однако ноги сами привели его сюда и уходить ни с чем — удар ниже пояса по его эго. Даже если это ошибка — он должен ее совершить, чтобы потом сожалеть о случившемся, а не о том, что так и не произошло. — Ничем не могу помочь, — внезапно сухо отвечает парень. — Если вы про Акуму, то сегодня не его смена. Курсед закусывает губу, прежде чем попытать удачу снова: — А где он может быть, не подскажете? Но удача смеется ему в лицо: — Да кто его знает, — пожимает плечами Меридей, опираясь локтями об изогнутую поверхность пустого игрового стола. — Можете, конечно, поискать, но вряд ли найдете — этот лайнер такой огромный, что если кто-то потеряется, его будут искать не меньше недели. И жизни не хватит, чтобы все тут обойти. — А как-то связаться с ним можно? Записку, там, оставить, я не знаю. Крупье задумчиво кривит лицом, закатывая глаза к потолку — Курсед нервно ударяет пальцами по карточке в кармане «деловых шорт». Все в этом мире продается и покупается, просто по разной цене — кому как не ему об этом знать. Парнишка за столом явно не откажется от лишней сотки-другой, а Курсед не откажется узнать хотя бы номер палубы, где обитает его любитель ставить все на ноль. Но прежде, чем он сумел осуществить свой план, крупье нырнул под стол, подзывая к себе странного посетителя. — Он живет в каюте для персонала, куда пассажирам нельзя, но вы можете воспользоваться внутренней почтой, — Меридей протянул ему игральную карту, отбракованную после первой утренней игры. На глянцевой поверхности теперь, помимо красного ромба и шестерки, красовалась беглая надпись.

***

Курсед выходит на открытую палубу лайнера, слегка покачиваясь — судно медленно рассекает черные волны, погруженные в ночную дремоту, устремляясь в туманную неизвестность. Кругом нет ничего — ни проблескового маячка, ни света береговой линии, ни других таких же блуждающих лайнеров, — только море, размазанное на километры, запах соленой сырости и приглушенные звуки веселья, доносящиеся с других палуб. Там люди, отдавшие часть зарплаты на отпуск, используют его по полной, растворяясь в бесконечной вечеринке. Море поразительно спокойно, мутный размытый круг луны в небе опускает едва различимую дорожку света на застывшую гладь, покрытую мелкой рябью. Она нитью тянется с горизонта до борта корабля, ударяясь об него, утопая где-то под его днищем. Бьющийся свет беспрерывных дискотек рассыпается где-то рядом, ускользая сквозь мириады окон. — Весьма оригинально, — знакомый голос доносится сбоку, заставляя повернуть голову — Акума, одетый в рабочую жилетку и брюки, держит в руках конверт бортовой почты, направляясь прямо к нему. — Я умею удивлять, — Курсед улыбается, скрывая удивление за улыбкой — он не верил, что тот все таки придет к нему на встречу, когда писал то глупое несерьезное письмо. Ему даже показалось, что он вновь вернулся в школу — такое несуразное чувство, словно он пишет понравившейся однокласснице, приглашая погулять после уроков. — Я это еще вчера понял, — Акума останавливается рядом, опираясь локтями о выступающие перила, копируя чужую позу. Курсед осторожно подходит ближе, так, что их плечи начинают едва соприкасаться друг с другом: свободный рукав его гавайской рубашки сминается грубой тканью чужой рабочей формы. Акума не обращает на это никакого внимания, продолжая ловить глазами бегающие белые завитки волн. — В какой-то момент я подумал, что тот парень меня наебал, — тихо прыскает от смеха, смотря на то, как еще теплый ветер играет с пружинкой выбившихся темных волос рядом, протягивая руку, чтобы к нему присоединиться. — Вы с ним вместе? — С Меридеем? — Вы встречаетесь? — Да, — Акума отталкивает чужую ладонь, бросая на Курседа взгляд со всей серьезностью в топких глазах, отчеканивая каждое предложение. — Каждое утро. Каждый вечер. Вот уже второй месяц подряд. Парень довольно хмыкает, не спеша отстраняться — он набирает воздуха в легкие до упора, пока они не начинают пробиваться наружу сквозь красноватую кожу груди, улавливая в нем не только соленый запах прибоя, плескающейся рыбы и цветочный аромат казино, но и какой-то особый, тонкий флер, пробирающийся внутрь маленькими царапинами, заставляющий остывающее к вечеру тело вспыхивать вновь и вновь. Это был запах, который Курсед теперь узнавал из тысячи, но все никак не мог понять, что именно это было. Ему просто это нравилось, а когда ему что-то нравилось, он просто брал это, не смея себе отказывать — такая философия жизни. — Посетители лайнера не должны использовать внутреннюю почту для связи с сотрудниками, — Акума переходит на разговорный английский, отчитывая Курседа за неподобающее поведение, и это звучит так правильно, что Вселенная, кажется, содрогается на секунду. — Для этого есть отдел администрации. — О, признаюсь, моя ошибка, — слегка склоняется корпусом, делая вид, что сожалеет, даже не пытаясь убрать улыбку веселья с лица. — Но вы тоже ее совершили, господин крупье. Помнится, в нашу первую встречу, ты ни за что оскорбил этого порядочного и честного человека, — ударяет себя пальцем в грудь, привлекая все чужое внимание. — За это ты составишь мне компанию завтра на вечеринке на девятой палубе. — Прошу прощения, а когда это я соглашался? — раздражённо спрашивает Акума, снова переходя с английского на родной для себя язык. На родной для них обоих язык. — Прощаю, — Курсед легко следует за ним, прыгая с языка на язык, чувствуя, как собственное настроение резко устремляется вверх. Нехотя отлипает от перил, отпуская вид черного спящего моря, медленно покидая палубу. — В общем, буду ждать тебя завтра. Акума некоторое время стоит на палубе, переводя организм на автопилот — мысли разбредаются опустевшей площадке, смешиваются с шипением моря и тихим гулом ветра в ушах. Темнота застает его врасплох, как и внезапно произнесенные слова одного очень странного, а оттого занимательного пассажира. Будет ложью сказать, что Акума никогда не видел таких за все годы работы — видел, видел и далеко не один раз: за игровыми столами, рулеткой, в ресторанах их лайнера и прогуливающимися на борту длинными вечерами. У большинства из них были дети, жены, кто-то приезжал вместе с ними, сбегая от семейной жизни к мальчикам крупье, оставляя у них за картами и свою и чужую зарплату. Кто-то приезжал один, в надежде найти одноразовое летнее увлечение, которое забудется сразу, как корабль причалит в порт — такие воспоминания хоронят слишком глубоко, редко доставая их из ларцов память темными зимними днями, утапливая вместе с сушеными апельсинами в стакане глинтвейна. За спиной послышались голоса, заставляя Акуму отмереть. Только сейчас он понял, насколько глупым был весь их разговор, позволяя себе посмеяться с него — проходящие мимо пассажиры не обратили на это никакого внимания, продолжая свой торопливый путь вдоль ограждения, бросая фразы о том, насколько прекрасна сегодняшняя ночь. И правда, впервые со дня отплытия невидимые темные облака не скрывали диск луны, позволяя ему кататься по небу, отпуская по воде белесые нити. Акума посмотрел туда, где мерцал далекий спутник, не переставая глупо улыбаться. Это же что-то вроде свидания, верно? Но луна ничего не ответила, продолжая играть с россыпью веснушек-звезд возле себя. Она и правда была сегодня необычно красива.

День 5

На самой верхней палубе, в крытой ее части, протянулась длинная прогулочная аллея Boardwalk — красочная прогулочная палуба со всевозможным множеством кафе и ресторанов, рассыпанных по площади как кораллы по морскому дну. В отдалении, где-то между рекламными флажками и винтовыми линиями горок, спускающих детей с мезонина, ютилась небольшая французская карусель, увешанная фонариками и лампочками как в самом настоящем парке аттракционов. Курсед провел ладонью по одному из искусственных растений, спрятанному в длинный незамысловатый горшок, поднимая голову — прямо над ним, под открывающимся видом на однородное голубое небо, блестела внушительных размеров надпись: «Oasis of the Seas». Курседу скучно. Он вышел из номера, не в силах сидеть в четырех стенах в томительном ожидании, то и дело вскакивая с кровати, сбрасывая с нее подушки и одеяло, падая на нее снова, чтобы в конечном итоге обреченно выдохнуть, выйдя наружу. На лайнере можно было найти буквально все: от спа до аквапарка, от скалодрома до выставки ретро автомобилей. Курсед раз за разом просматривал карту в руках, с тоской понимая, что ни одна кричащая яркая надпись не может привлечь его внимания — взгляд попросту скользил мимо, картинка казалась серой и неприглядной, словно мир с каждой секундой терял такие драгоценные для него краски. Признаться в этом сложно, но все же, кривя сердцем и щурясь от палящего морского солнца, проникающего сквозь открытый потолок, Курсед ни на секунду не перестает надеяться встретить эту растрепанную темную макушку снова, поймать на себе недовольный взгляд зеленых, мутных, как цветущая вода глаз, и — всего на секунду, — уловить проблеск улыбки на бледном лице. Лайнер огромен, они могут встретиться где угодно: у бассейна на нижних палубах, в одном из ресторанов, на корме, на торговых улицах в самом центре корабля, даже в лифте — везде. Мест было так много, что, казалось, не встретиться будет нереально — но 4 день подходил к концу и пресловутое слово «везде» начало покрываться темными мрачным пятнами. Везде так же означало и не встретиться никогда. И чем ниже оказывалось солнце над горизонтом, тем сильнее Курсед поджимал губы, недовольно вышагивая вдоль своей палубы. Он напрягался. Наверно впервые с момента, когда заказ оказался на грани провала. Возможно даже сильнее, чем тогда, сидя в коморке дешевого отеля в Испании.

***

— И что ты здесь делаешь? — Собираюсь подождать тебя тут. — Ты от скуки помрешь, — Акума пропускает тихий смешок, вскидывая брови. Еще день назад он был бы удивлен, увидев Курседа в казино в разгар полудня, праздно гуляющего от автомата к автомату, потягивающего свежевыжатый сок из трубочки. Но сегодня это казалось чем-то привычным, чем-то настолько логичным и правильным, что в солнечном сплетении кольнуло несколько раз. Парень сидел на стуле для игроков за покерным столом, наблюдая за тем, как Акума готовит рабочее место. — Тут за исключением этих, — едва заметно кивает головой в сторону нескольких пожилых мужчин в несуразных кепках и стаканами содовой в руках, что с самого утра засели за автоматы, проигрывая по доллару в фруктовых рулетках. — Никого не будет до вечера. Скоро им надоест, они переключатся на бинго и снова на автоматы. И так пока не стемнеет, — Акума улыбается, слегка опускаясь корпусом на стойку, опираясь на руки, смотря Курседу прямо в глаза. — Крупные игроки приходят вечером. А это уже не моя смена. — А тебе это прям нравится, — отвечает тем же, оказываясь близко к чужому лицу — не так, чтобы это могло вызвать вопросы, но так, чтобы собеседник мог понять все без слов, читая по одним только губам. — Обслуживать этих загорелых стариков своими бледными ручками. — Эти «загорелые старики» бывает оставляют мне на чай мою месячную зарплату, так что да, —понижает голос, повторяя произнесенную фразу медленно, растягивая ее как хороший терпкий мед. — Мне нравится обслуживать их своими бледными «ручками». — Помнится, в нашу первую встречу я тоже оставил тебе на чай. — Да, — Акума отстраняется, поправляя образовавшиеся заломы на форме. — Ты сказал, что я могу забрать себе выигрыш и проиграл. — Внимание куда дороже любых денег. — За внимание я не могу купить себе кофе, — пожимает плечами, усаживаясь на высокий стул для сотрудников. День работника казино не был чем-то насыщенным или интересным — как только Акума закончил приготовления, стол открылся для игроков и редкие шатуны спешили занять место, бросаясь фишками и сминая в руках чистые, еще хрустящие карты. Спустя всего час, Курседа и правда поглотила неимоверная скука — игроки не отличались друг от друга, в основном приходя компаниями, из которых один всаживал все деньги, а другие подбадривающе стояли рядом. Когда Акума перестал обращать на него свое, пусть даже крошечное внимание, Курсед и вовсе потерял ко всему интерес. Все приходящие люди оставляли за рулеткой сущие копейки — он мог выложить больше, в разы больше, поставить все на зеленое, уходя ва-банк. Он может — и он это делает: Курсед на время оставляет игровой стол, направляясь к пункту обмена, обращаясь к приветливой девушке за стойкой. Несколько красивых слов и чаевые, и наличка, упакованная в обычный бортовой конверт оказалась прямиком у него в руках.

***

— Что это? — спрашивает Меридей, забирая конверт из рук друга. Простой белый конверт без каких-либо опознавательных значков, печатей и адресов. На борту есть своя внутренняя почта, чтобы посетители могли связываться друг с другом находясь на разных концах палуб, не тратя половину суток на дорогу. Но это было что-то другое — пощупав конверт, парень аккуратно вскрыл его. Меридей замер на мгновение, бросая долгий взгляд на друга, продолжающего сидеть на стуле, сложив руки на груди. На дне конверта находились слегка изогнутые зеленые купюры. — Сколько? — Три. — Сотни? — Тысячи. Глаза Меридея машинально расширяются, брови взлетают вверх. Он непонимающе смотрит то на помятые корешки банкнот с изображением мертвого президента, то на Акуму, пребывающего в удивительном спокойствии. — Откуда это у тебя? Кто-то забыл, пока играл? — парень запечатал конверт обратно, плотно скользя пальцами по еще клейкому срезу, ненароком прощупывая купюры внутри — три тысячи номиналом по сотне не только выглядели, но и ощущались внушительно, особенно для молодого человека, работающего на круизном лайнере за две с половиной в месяц. Это нельзя было назвать полноценной работой, но этого вполне хватало: в казино на их этаже приходили играть только состоятельные люди, вся еда была за счет компании, а атмосфера бесконечной вечеринки не давала вспоминать о том, что время уходит. Это привилегия моря — здесь не надо заботиться об оплате счетов, недвижимости или учебы — просто наслаждайся звуками волн, пей коктейли и стирай ноги на одной из сотен дискотек внутри палуб. Поэтому Меридей справедливо подумал, что конверт, который он держал в руках, принадлежал одному из посетителей, который играл в казино, прибавил градуса и оставил сбережения внутри. Возможно, это даже были его последние деньги — некоторые люди годами копят их, чтобы словить большой куш на лайнере, думая, что здесь удача точно повернется к ним лицом. Меридей усмехнулся со своих мыслей, собираясь отдать конверт обратно владельцу, но тот, внезапно посмотрел другу в глаза, качая головой. — Это от того парня. Который приходил играть, когда я подменял Морфи, — небольшую каюту сковала внезапная тишина, заставляя Акуму чувствовать себя неловко. Когда он увидел конверт на столе, то и сам подумал, что кто-то просто забыл его, забыв после игры. Он не хотел его забирать, однако записка, оставленная рядом, помогла быстро определить владельца — тот странноватый парень, представившийся журналистом, что позвал его сегодня на вечеринку и все утро прокрутился рядом, пока тот работал. — Если он может вот так просто разбрасываться такими деньгами, то он либо работает на правительство, либо на мафию. И ни один из вариантов не имеет ничего общего с фразой «спокойная жизнь до старости», — Меридей кривит лицом, все же возвращая надутый конверт. — Из какой он газеты? Или это телевидение? — Акума молчит, пожимая плечами. — Так ты не знаешь… — Зачем мне спрашивать о таком? Это не прилично. — А брать 3 штуки баксов — верх приличия? — качает головой, набрасывая рабочую жилетку на плечи, снимая ее со второго этажа их общей кровати. — Тебе надо их вернуть. Уж не знаю, на кого именно работает этот чокнутый, но это явно не что-то, что облагается налогами. — Да я и не собирался брать, — Акума машинально мнет пальцами купюры в тонком конверте, пытаясь, видимо, просверлить в нем дыру взглядом. Он не знал, для каких целей Курсед дал ему это, но так же не был уверен, что вернет деньги обратно. Всегда удобно быть популистом, пока реальность не смоет с пирса, захлестывая волной быстротечной жизни. — Просто решил тебе показать. В казино тоже, знаешь ли, не много законных денег. Казино в принципе мало чего общего имеет с законом, однако же мы там работаем. — Однако же, разве не поэтому ты все время говоришь, что увольняешься после каждого рейса? — И, к твоему сведению, я все еще здесь. — бросает конверт на тумбочку, вставая со стула, чтобы закрыть за приятелем дверь, подгоняя не до конца одевшегося Меридея. — Иди давай, не хочу слышать от менеджера потом, что ты опоздал из-за меня. Тот ничего больше не сказал, бросив долгий взгляд на друга напоследок.

***

— Не хочешь объяснить? — спрашивает Мапп, опираясь плечом о стену. Он несколько минут молча наблюдал за тем, как его друг крутился перед зеркалом, пытаясь впервые за все это время причесать мокрые после душа волосы. В каюте сильно пахло одеколоном, словно кто-то разбил его прямо по средине, на кровати хаотично были разбросаны вещи — те немногочисленные рубашки и шорты, что были у Курседа в дорожной сумке. — Что тебе объяснить? — отвечает вопросом на вопрос, с тяжелым вздохом бросая попытки привести прическу хоть в какой-то порядок. Из зеркала напротив на него смотрело отражение, которое он не видел со времен старшей школы — кажется, в последний раз он так собирался на выпускной, надеясь провести время в компании той симпатичной одноклассницы. Отражение за это время успело подрасти, полностью теряя черты подростковой неуверенности. — Что это за внезапные походы по клубам с мальчиками из казино? Или ты настолько ушел в минус, что тебя заставили отрабатывать? — А ты тоже хочешь? — Курсед окидывает себя взглядом напоследок, поправляя манжеты на рубашках, прежде чем направиться к выходу. Хлопает Маппа по плечу, забирая бортовую карту с тумбочки. — Извини, не знал, брат. В следующий раз возьму и тебя с собой. Надеюсь, Маринка не будет против. — Не забудь, что завтра мы уезжаем. Парень молча кивает, улыбаясь сдержанно. Выключив свет в каюте, Курсед провожает Маппа к себе, закрывая после него дверь, запрыгивая в один из стеклянных пустых лифтов на их этаже. Он все прекрасно помнит, но сейчас его еще ждет обещанное веселье. Помещение оказалось в несколько раз больше, чем Курсед мог представить: кто-то действительно смог уместить целый ночной клуб — один из тех, что плотно прибиты бетоном к асфальту любого мегаполиса, — на гигантской лодке, спокойно рассекающей морскую гладь острым металлическим носом. Погода благоволила им все эти дни — судно не мотало в стороны от порывов ветра, дно не скрипело по ночам от давления, не давая спать мнимым пассажирам с нижних палуб, шезлонги не заливало дождями, плавно стекающими обратно в синюю пучину. Ничего из этого и близко не подходило к горизонту — в зените всегда мигало солнце, гладь оставалась спокойной даже темными вечерами, а ветер приносил лишь тяжелый запах йода и озона, прилипающий к обгоревшей коже и вьющимся от влаги волосам. Из-за размеров лайнера качка действительно ощущалась в разы меньше, чем на маленькой яхте или рыбацкой лодке, от чего многие люди не отказывали себе в удовольствии выпить лишнего и отдать последние силы, прыгая на танцполе под ремиксы популярных песен, играющие по всему судну с утра и до самой ночи — пассажиры довольны и платить за авторское право не нужно, просто бизнес, ничего личного. Еще несколько дней назад, Курсед и не подумал бы, что посетит одну из подобных дискотек — однако жизнь вещь занимательная, никогда не знаешь, к какому берегу прибьет твою одиноко дрейфующую лодку в этом бесконечном космическом океане вселенной. И правда, каждый на этом круизе был обречен на веселье, Курсед не стал исключением. Он окинул взглядом танцпол, где уже собралось немало людей — даже отсюда, с мезонина, он мог чувствовать жар, исходящий от их отваренных в разогретом воздухе тел. Краснощекие, пропахшие кремами от загара и йодом, пассажиры лайнера передвигались от барной стойки по стенам, покачиваясь в такт музыке, звучащей из огромных колонок. Курсед лениво оперся локтями о витиеватую перекладину перил, осматривая человеческий террариум под своими ногами: в полумраке, осыпанном разноцветными пятнами светомузыки, мелькали различные головы и тела, словно муравьи в огромном наваленном муравейнике — их всех объединяла видимость какой-то деятельности, на деле бессмысленной, но иногда именно такие глупые вещи придавали жизни хоть какие-то краски. Курсед не мало отличался от них сейчас, стоя на невысокой надстройке, пытаясь заранее осмеять самого себя — шанс того, что Акума здесь появится, стремится к нулю с невероятной скоростью, заставляя неловко переминаться с ноги на ногу, балансируя между двумя лестницами: вниз, в гущу всех событий; или наверх, обратно в номер, к бортовому телевизору и не заправленной кровати. Парень отстукивает пальцами непонятный ритм, сбиваясь несколько раз, когда люди просят его пропустить их. Время словно начинает отстукивать секунды прямо по его голове, не принося ничего, кроме тянущей боли в висках — раздражающая музыка и режущие глаза вспышки, от всего этого начинает крутить желудок, и парень, не скрывая разочарования, собирается покинуть мезонин, но что-то внезапно меняется. Кто-то посмотрел на него снизу вверх. Курсед соврет себе, если скажет, что этот мимолетный взгляд, всплывающий из темноты, то и дело озаряемой яркими вспышками софитов, прикован не к нему — он чувствует его кончиками пальцев, чувствует, как зрачки в чужих глазах разом устремляются к его лицу, стекая вниз, прожигая дыры в слегка измятой одежде. Парень проглотил внезапно проявившуюся на лице улыбку, засунул руки в карманы свободных шорт, нарочито медленно спускаясь вниз по лестнице. — Ты все-таки пришел. — Сказал старшему менеджеру, что продуло под кондиционером, — Акума слегка щурит глаза, резким насмешливым выдохом отвечая на чужую вальяжную походку. Наигранно кашляет в кулак, улыбаясь сначала одним, потом и вторым уголком губ. — Не ты один умеешь играть по крупному. Курсед отвечает ему тем же, пока его взгляд медленно скользит снизу вверх, начиная со свободных черных брюк, полностью скрывающих ноги, с большой — явно не на один размер, — рубашки, словно специально застегнутой не на все пуговицы, так, что из-под ворота видно косые линии выпирающих сквозь бледную кожу костей, заканчивая шеей и еще влажными волосами, уложенными впопыхах. — Я тебя и не узнал, — врет, не чувствуя ни капли сожаления. Он узнал бы его в толпе, даже если бы Акума надел на голову мешок для картошки. — Выпьем? — Ну, можем еще просто так в проходе постоять, если тебе такое нравится. Курсед забирает два стакана со стойки, кивая бармену, чтобы тот удалился в другой конец, — протягивает один из напитков Акуме, чьи глаза смотрят насмешливо из-под лобья: под нижними веками прослеживается темная линия долгих дней без нормального сна — природный smoky eyes, от которого парень сглатывает, пытаясь тушить внутренний пожар спиртом в руке. — Не знал, что журналисты в наше время получают так много, — говорит Акума, по привычке сначала вдыхает запах тяжелого, но сладкого спирта — разноцветная жидкость отдает чем-то цитрусовым, вероятно из-за ликера и плавающей на поверхности дольки лайма. — Хорошие журналисты, — Курсед щурит глаза в ответ, улыбаясь одной стороной. Ему становится все равно: на время, перекатывающееся с вечера к ночи; на то и дело вибрирующий телефон в кармане; на гневные смски Маппа, проклинающего всех его родственников до десятого колена. Ему все равно на эту музыку, раздающуюся из огромных колонок по периметру зала — из них играет уже десятая неизвестная ему песня, под которую разморенные от дневной жары тела прыгают на танцполе, кружась в цветастой бесконечности. — Италия или Испания? — неожиданно спрашивает Курсед, заставая врасплох. Тень удивления скользит по чужому лицу, прежде чем ее смывает волной привычного равнодушия, которым парень одаривал его все эти дни. — Ни то ни другое, — отвечает Акума, пожимая плечами, свободная рубашка с которых так и норовит соскользнуть вниз. — Там нечего делать, кроме как спасаться от жары летом и ждать ее зимой. — И ты делаешь это здесь? Спасаешься от жары посреди моря? — И от жары в том числе. За ненапряженными разговорами алкоголь улетучивается почти мгновенно: Курсед полностью расслабляется, рассказывая одну историю за другой, совсем не связанных друг с другом. Рассказывает про черепаху, что плавает в большом аквариуме в забегаловке около его дома, о том, как однажды пытался покормить ее хлебом от бургера, но получил выговор от женщины с метлой и боялся приходить туда снова какое-то время. Рассказывает про стол, что купил перед отъездом и так и не смог насладиться им по полной, про любимое белое вино и машину, что пришлось продать, и о чем он сожалеет до сих пор. Акума не спрашивает ни о чем, о чем Курсед не хотел бы рассказывать — о родителях, работе, бывших отношениях. Тот делает точно также — какая разница, что было тогда и что будет потом, если здесь и сейчас они сидят вместе, заказывая уже не стакан, а целую бутылку, понимая, что пары коктейлей для сегодняшнего вечера — катастрофически мало. Курсед подпирает рукой подбородок, слегка склоняя голову в бок, оглядывая парня напротив — лицо, которое он заприметил недавно, совсем случайно выбирая его из толпы других серых и однообразных лиц работников казино, и которое успел изучить вдоль и поперек, проходя по одним и тем же линиям сотни, миллионы раз. Те накладываются друг на друга плотными слоями, как если бы взгляд мог рисовать, словно выточенный карандаш или перманентный маркер — его следы были бы повсюду: на густых бровях, на прикрытых веках, на светлых радужках глаз цветущих водорослей, на поджатых губах и тонкой линии шеи, ускользающей вниз, туда, где сокрыты угловатые плечи и плоская грудь. — Мы с другом пишем статью о круизах. «Круизы в современной жизни», название пока рабочее, мы работаем над этим. — Пишете про этот лайнер? — Про людей, — слова Курседа заставляют взгляд напротив слегка приподняться от остатков завтрака, медленно заливаясь интересом. Парень довольно улыбается, мимолетно поправляя часы на руке. — Про тех, кто посещает круизы, зачем и почему. Кого здесь можно встретить и для каких целей использовать. — И кого же тут можно встретить? — Много кого. Например, — выдерживает паузу под выжидающим взглядом зеленых глаз, замечая группу людей у лестницы. — Например, семейные пары с детьми, пожилых людей, которые любят крутить слоты свою пенсию. Еще тут есть молодые люди, и парни, и девушки, одиночки, ищущие таких же одиноких людей, чтобы создать некрепкий союз на неделю, и кто-то поинтересней. — И кто же? Курсед пальцем подзывает его ближе, заставляя склониться над стойкой, так, что их головы почти соприкасаются друг с другом. Он улыбается, чувствуя запах чужого тела, не перекрытого никакими парфюмами и порошками, отвечая тихо: — Журналистская тайна. — Тогда буду ждать статью, — говорит Акума, отстраняясь, чувствуя, как горячий воздух чужого дыхания проскользил по коже, от чего та покрылась мелкой россыпью мурашек. — Чтобы узнать, кто же это. — Ты и так его знаешь. Даже ближе, чем думаешь. Краски вокруг вдруг сгущаются и темнеют — отдыхающие больше не маячат на периферии, теряясь где-то в темных уголках подсознания. Сейчас в центре всего есть только один человек, которого Курсед хочет запретить, объявить незаконным, наклеить «персона нон грата» на грудь, ровно вздымающуюся, прикрытую лишь легкой белой рубашкой, расстёгнутой на две верхние пуговицы. Повадки контрабандиста кричат в голове о том, что экспонат перед глазами нужно взять себе, спрятать, уложив на самое дно чемодана, чтобы потом выставить у себя дома — желательно в спальне, — не показывая более никому, обладая им единолично. Курсед резко выдыхает. Повержено и обессиленно. Как хорошо, что вечер пройдет через час, время сменится ночью, чтобы не потерять своей репутации, чтобы не заставлять себя жалеть раньше, чем это произойдет. А это обязательно случится — только утром, когда сумерки рассеются, исчезая как с неба, так и из головы. Кажется, ему нужно на воздух. — Выйдем наружу? — спрашивает, забирая принесенную барменом холодную бутылку, спрыгивая с высокого стула. — Я знаю место в тысячу раз лучше этого. Они выходят на открытую палубу, отходя дальше от шумного места — снаружи стеклянная тишина, мягкая сырая свежесть и безграничный простор. Суши невидно уже давно — впереди, сзади, везде лишь море, море, море. Курсед ставит бутылку на столик для напитков около белых лежаков. Они опираются на парапет на краю палубы, видя лиловые облака, что оседают на линию горизонта, становясь зыбкими островами — миражами оголодавших по земле путников. — Куда ты потратил деньги, которые я тебе дал? — спрашивает мимолетом, и Акума вполне серьезно отвечает: — Вложил в курсы битбокса. Курсед всматривается в лицо рядом, повернутое к нему боком, и лишь мелко расслабленно улыбается — ему же, в самом деле, абсолютно не интересно, как Акума распорядится подаренными им деньгами: купит брендовой одежды, коей на борту было навалом, потратит на выпивку в ресторанах, отложит в долгий ящик, когда к нему, наконец, придет этот таинственный черный день, отправит на сушу кому-то из родных или попросту выбросит в мусор, не вскрывая конверта. Курседу было абсолютно все равно — ему нравился сам факт, что он может это сделать, может оказать финансовое внимание просто так, от скуки, потому что ему этого хочется. Непонятно, в какой именно момент это произошло, но в своей голове парень давно поставил печать собственности на парне рядом, что не спешил лишний раз смотреть в его сторону — гордая, отстраненная, холодная, как северный бриз канарейка, сама того не понимая, запархнула в клетку из тонких золотых прутьев, удобно устроившись на жердочке. Правда, кто из них был этой желтой глупой птицей, оставалось загадкой. Внезапно где-то очень близко начинает играть музыка — тихая, едва слышная, непохожая на то, что включают диджеи в клубах на палубах. Отстраненная, высокомерная и неприступная мелодия полилась наружу, пробиваясь сквозь толстые перегородки стен, убегая, видимо, из открытого окна — не нужно иметь специальное образование, чтобы с первых нот узнать мотив вальса, когда-то звучащего из всех телевизоров. — Что это? — Похоже, у кого-то праздник, — Курсед отрывается от парапета, оглядываясь по сторонам. Акума поднял руку, чтобы убрать разметавшиеся по лицу волосы, и был пойман чужой, тут же закружившей его на одном месте. Он хотел что-то сказать, но все слова сейчас были попросту лишними — они могли нарушить непрерывную линию мелодии, в такт которой теперь, казалось, плескались волны где-то внизу. Все замерло и завертелось в едином порядке — порядке па вальса. В розовых закатных лучах, скользящих вниз от неба к черной линии воды, Курсед держал Акуму в объятьях, крепко сцепляя ладони у него за спиной, заставляя делать синхронные беспорядочные шаги по палубе, едва поддерживающие ритм мелодии. Где-то там, за простенком, влюбленные танцевали вальс своим чувствам, и вместе с ними, эти двое кружились в своем, только их рисунке, вычерчивая его на одинокой площадке. Алкоголь в крови начал медленно подниматься вверх, делая голову тяжелой, а мысли все более спутанными — Акума держался руками за чужие плечи, находясь так близко к чужому лицу, что мог видеть все его неровности, россыпь веснушек прямо под глазами и редкие выгоревшие волоски бровей. Он поджал губы и опустил голову, не в силах смотреть на расползающуюся довольную улыбку — от нее пахло сладким спиртом, влагой, которой стало жизненно не хватать. В розовых закатных лучах его щеки и сами начали гореть, как умирающее солнце, то ли от выпивки, то ли от проблесков осознания, что начало маячить где-то внутри. Вернуться обратно, вряд ли получиться. Небо вспыхнуло алыми пятнами, постепенно стекающими в бездонную черную пелену волнующегося моря. Закаты на лайнере, вдали от берега, все до единого прекрасны, словно маленькие ядерные грибы, расползающиеся по горизонту, готовые выжечь все живое — смертельная красота. Но еще прекраснее сегодня наблюдать за этим, пусть даже краем глаза, чувствуя чужое тепло ладонями, мерное дыхание и запах, перемешавшийся с собственным. Изначальный план трещал по швам, но Курсед делал вид, что не слышит хруста ниток — он смотрел вдаль за тем, как кровавые подтеки теряются где-то на другой стороне, прижимая чужое тело ближе. Музыка стихает в тот момент, когда солнце уже окончательно скрывается за линией горизонта, поглощённое бесконечными водами. Или, быть может, она закончилась раньше, просто они не могли найти повод оторваться друг от друга, продолжая качаться на площадке у парапета. — Выпьем? — спрашивает Курсед, открывая бутылку не дожидаясь ответа. Акума вздрагивает от холода, пронзившего его тело, как только чужое пропадает, так же внезапно, как и появилось — тонкая рубашка замялась, оголяя шею и кожу чуть ниже, покрывшуюся ребристым слоем мурашек. Парень бросает небрежное «почему нет», когда слышит звук выскользнувшей пробки — жмется спиной к холодным периллам позади, не переживая, что может упасть за борт в бездонную и холодную пучину — ему сейчас это и нужно, нужно охладиться, прийти в себя и смыть с лица позорный розоватый блеск. Курсед протягивает бутылку, предлагая пить из нее — виски режет горло, быстро проскальзывая в желудок, от чего Акума тихо покашливает, утирая губы тыльной стороной ладони. Курсед смеется с этого — Акума закатывает глаза, отворачиваясь к морю. То, что происходит сейчас между ними — сама худшая из всех возможных катастроф. Курсед оставляет незакрытую бутылку на столике, незаметно ближе прижимаясь к Акуме, опуская голову ему на плечо. В голове все еще звучало, что это лишь мимолетное развлечение — глупое и ничего не значащее, но тело не могло сделать шаг назад. Уже нет. Солнце окончательно погибло, тьма быстро расползлась по опустевшему пространству, отбрасывая тени морского холода. Стало слишком поздно. — Как ты узнал, что я не из Испании? От тепла, внезапно побежавшего по спине, мелкими иглами вонзающегося в кожу, струящегося волнами с ног до самой головы, начинает крутить живот. Чужие руки, сжимающие перила, образуют кольцо, выбраться из которого не представляется возможным — Курсед удобнее устраивается подбородком на угловатом плече, протяжно выдыхая горячий воздух под ухом. Тело мгновенно оказывается усыпано мурашками, а тонкая ткань рубашки совсем перестает защищать от наружной прохлады, лишь сильнее раздражая сделавшуюся в миг чувствительной кожу. — Твой язык, — Акума пытается повернуть голову, чтобы столкнуться с совершенно бесстыжими глазами, но безуспешно утыкается затылком в чужую грудь, тут же бросая все попытки, медленно расслабляясь — хриплое дыхание с оттенком алкоголя смешивается с мерным шипением моря у них под ногами. В опустевшей голове становится слишком громко. — Тебе следует лучше работать над конспирацией. — Никто раньше не жаловался. Акума пропускает чужие слова мимо, отправляя их в свободный полет над опустившимся горизонтом: он начинает заметно реже вдыхать, пропуская глотки кислорода, стараясь следить и за шепотом морских волн и за чужим сердцем, что упирается в его спину, рисуя ритмичный рисунок сквозь тонкий слой мешающейся одежды. — Мой друг, тот, с которым я приехал, собирается купить бар где-то на Гавайях. Бывал когда-нибудь там? Говорят — рай на земле. По крайней мере, так пишут туристические сайты. — А ты веришь всему, что написано? Или это профессиональная солидарность? — Я же журналист. — И даже не художник, — посмеивается Акума — он и не думал, что когда-то пошутит так очевидно. — К нашему общему счастью, пусть вода здесь и не холодная, — отвечает Курсед, легко подхватывая разговор о любимом фильме своей бабушки. — Разве не хочется своими глазами увидеть все это? Мир огромен, если удастся ухватить хотя бы половину до смерти, будет большая удача. — Лучше смотреть на закат на берегу лужи, чем утонуть в океане. — И что ты забыл здесь с такими мыслями? — Честно — я и сам понятия не имею, но, не будь я здесь, разве это не сделало бы тебя менее удачливым? — Намекаешь на то, что ты и есть половина мира? — Намекаю на то, — Акума разворачивается в чужих руках, прижимаясь поясницей к широкому бортику. За его спиной — черная бесконечность, где уже не ясно небо это или море вышло из берега горизонта. Перед его лицом — другая бесконечность, не менее темная, воплощённая в форму настоящего человека, и парень не может удержать себя, цепляясь руками за ее плечи, сжимая в пальцах грубую ткань. — Что в ставках тебе явно не везёт, — проговаривает прямо в губы, смыкая их раньше, чем Курсед это понимает. Они целуются мокро, размашисто, прижимаясь так, что кости начинают давить друг на друга, буквально срастаясь в один организм. Никакие последствия уже не имели значения, их солнце вот-вот скроется за темным горизонтом морской пучины, погаснув для этого дня — действовать можно только здесь и сейчас, хватая возможность за хвост. — Сотрудникам запрещено вступать в связь с пассажирами, — почти выплевывает Акума на резком вдохе, вырываясь из плена чужих губ. Его трясет от всего — от ночного холода, от прилипшей к телу сырости, принесенной ветром, от тепла, распространяющегося по телу от удерживающих его рук, от тяжелого запаха парфюма, окутавшего Курседа целиком. — Это незаконно. — Если бы ты только знал, как часто я нарушал закон, — переходит на шепот, не в силах контролировать силу голоса. — Мне следует сообщить в полицию? — Тогда я буду вынужден перейти черту снова. Их накрыло так сильно, как шторм накрывает маленькую беззащитную шлюпку в открытом море — волны хлестали, с шумом разбиваясь о трясущиеся бока, пропитывая истерзанную древесину солью. Твердый пол гигантского лайнера, казалось, начал содрогаться как при столкновении с чем-то неизвестным — это что-то теплилось в чужих глазах, огоньком спички разгораясь до губительного пожара: природные стихии гораздо опаснее человека — они стирают за собой все следы, забирают последние крохи, и сейчас эта природная живость наполнила оба тела, вытесняя собой вязкую теплую кровь. Сейчас, стоя на открытой палубе, на глазах у миллиона маленьких светящихся точек в небе, они более не были людьми — две стихии, схлестнувшиеся вместе, готовые уничтожить друг друга, положить себя на этот алтарь. Их швыряло в стороны, размазывало по грубой металлической стене — Акума вжался затылком в каркас, руками судорожно сжимая чужие огрубевшие от соленой влаги волосы. Курсед подходил все ближе, когда подходить было уже некуда — миллиметры казались им милями, им грозило неминуемое столкновение в этих черных загустевших водах. Высокий стол, на котором все еще стояла бутылка, содрогнулся, и та с грохотом повалилась на землю, разливая проспиртованную жидкость на ноги — одной жалкой искорки хватит, чтобы вспыхнул пожар. Но они уже давно горели, приняв пламень, подаренный — украденный друг у друга. Все вопросы, пустые пресные разговоры тут же забылись, да и осталась ли в них нужда — наступающая ночь скроет их своим покровом, закрывая от людей, продолжающих бесконечное веселье на палубах ниже, там, где все еще играла музыка и закручивалась разноцветная спираль танцующих. На опухающих губах появляется красная клякса, лениво растекающаяся вниз, заполняя длинные тонкие трещинки — запах железа проникает в легкие, Курсед чувствует его тяжесть у себя на языке, но не может остановиться — в помутневших глазах напротив отражается ночной небосвод, усеянный мигающими звездами. Ворот рубашки оказывается в ужасном беспорядке, как и волосы Акумы, взъерошенные и взмокшие у корней — воздуха на открытой палубе внезапно оказывается мало, он сухой и жесткий, совсем не такой, каким был несколько минут назад. Или это они совсем не такие, какими были: Акума утирает губы тыльной стороной ладони, замечая красный развод на бледной коже. Улыбается, чувствуя покалывающую боль. — Бутылка, — произносит сквозь сбитое дыхание, спотыкаясь на гласных. Руками ищет опору, вцепляясь в тонкую спинку шезлонга рядом — только теперь Курсед бросает взгляд на пол, где в каше из осколков блестела темная горькая лужа. — Бутылка разбилась. — Оставь ее, — отвечает почти шёпотом, отчего-то начиная смеяться. Подходит ближе, сцепляя руки на чужой пояснице, опуская подбородок на плечо. — Я куплю новую. На блуждающем в холодной ночи корабле становится жарко. Слишком жарко. В эту ночь они были настолько пьяны, что даже казались друг другу немного влюбленными. Они перестают замечать все вокруг: танцующих людей на площадке, громкость раздражающей музыки, вспышки и блики света. Они бегут куда-то наверх, как двое полоумных уёбков, сцепивших руками в крепкий морской узел, что может разбить только время — время, за которое веревки истлеют, превращаясь в осыпающуюся труху. Ничто иное не может сейчас расцепить пальцы — бледные, по несколько часов в день крутящие карты и фишки, и покрасневшие от солнца, умеющие взламывать замки проволоками и доставать ценности из чужих карманов. Хочется перевести дыхание, но не хочется останавливаться ни на секунду — в голове все трясется, Курсед перестает различать дорогу уже на втором повороте — он слепо перебирает ногами, пока Акума бегом проводит его через закрытые двери, уводя все дальше от звуков музыки и разговоров. Все веселье остаётся далеко позади, но они протягивают его шлейф за собой, от чего-то смеясь на все узкие коридоры, пробегая мимо чужих кают, спускаясь и поднимаясь с палубы на палубу, игнорируя стеклянные гробы лифтов, пока не оказываются в блоке для персонала. В каюте всего одна двуспальная кровать и тумбочка, заваленная горой всевозможного хлама, закономерно падающего на пол. Окно — маленький круг толщиной в десять сантиметров, — совсем не давало света, погружая комнату в липкий мрак. Здесь пахло другим, незнакомым человеком, что раздражало Курседа. Но тут так же пахло тем, кто стоял сейчас за спиной, тяжело дыша после бега, отчаянно хватаясь руками за дверь, не решаясь закрыть ее до конца, словно давая возможность к отступлению, давая шанс закончить все это на берегу. Курсед уже не может ни о чем думать: вся ситуация — абсурд, выходящий далеко за рамки дозволенного. Целоваться с человеком, которого знаешь от силы пару суток, с которым знаком жалкие несколько десятков часов, которого встретил в казино, напрочь забывая на следующее утро — который сейчас стоит совсем рядом, тяжело дыша от продолжительного бега, в маленькой темной каюте, отделенной от всего остального мира. Абсурд, все, что касается этого парня — абсурд чистейшей воды. Это адреналин, желание прикоснуться к тому, что запретно, к тому, о чем можно пожалеть, если вспомнить за завтраком — порой для человека осознание того, что ему кто-то нравится, не так страшно и губительно, как осознание, что этот человек одного с ним пола. Расскажи Курсед Маппу обо всем, что произошло, и тот бы рассмеялся так, как не смеется над глупыми комедиями в кинотеатре. Но от чего-то, в данный момент он чувствует себя совершенно свободным — от мира вокруг, от людских предрассудков, от самого себя. И плевать, что Акума — парень. Плевать, хотя бы на эту ночь. — Ты будешь жалеть, если это случится? — спрашивает так тихо, пытаясь скрыть волнение в подрагивающем голосе. Выходит откровенно не очень — вся эта напускная маска холодности и отстраненности идет трещинами, с шумом осыпаясь на потертый ковролин на полу. За ней — живое человеческое лицо, изрезанное кипящими эмоциями. Лицо, которое привлекло Курседа еще тогда, и не отпускало до сих пор. — Ты можешь уйти, все нормально. Ничего не нормально — Курсед тянет Акуму на себя, заставляя захлопнуть, наконец, эту блядскую дверь, ломая последний спасательный мост, соединяющий поплывший разум с рассудком. Назад дороги нет, их Титаник летит прямо на встречу своей смерти, и они соединяются губами так же, как корабль с ледяной глыбой. Обреченно и с грохотом в голове. — Мы в море, тут законы суши не действуют. — Но когда-то нам придется на нее сойти, — шепчет Акума сквозь тяжелое дыхание, крупно вздрагивая, когда чужой горячий язык проходится по открытой шее, заставляя поднять голову вверх, встречаясь поплывшим взглядом с осуждающим потолком. — И тогда мы примем лицом все последствия, — отвечает Курсед, шумно втягивая носом запах бледной кожи, проводя по ней кончиком носа, больше не сдерживая рвущуюся наружу улыбку. — Корабль всегда разрезает волны. Или идет ко дну. Прямо сейчас между ними не было никакого «до» или «после», у них не было ни прошлого, ни будущего, только хрупкое настоящее, что они рвали на куски, окутанные собственной жадностью — здесь и сейчас, перед друг другом, они были девственны во всем: физически, в чувствах, в жизни. Легкое, едва уловимое, но горькое осознание приближающегося конца полностью развязало обоим руки, позволяя справляться с чужой одеждой с пугающей легкостью, избавляясь от мешающих пуговиц на рубашках. Они не произносят этого вслух — между ними это попросту запрещено, прописано в технике безопасности в строчке летального исхода, — но ясно без слов, что ничего в этом мире не вечно. Все плохое видится людьми сразу — грубые официанты в баре, дырки на полотенцах в ванне, скрипящие кровати и шумные соседи. И только лишь хорошее раскрывается нами не сразу, спустя время, когда его уже не остается совсем, когда оно сгорает на наших глазах, рассыпаясь в кучку бесполезного пепла — он тоской оседает у нас на сердце, как сувенир об утрате того, что когда-то было у нас в руках, но мы на это даже не смотрели. Акума, с ощутимо нарастающим предвкушением, впервые так открыто разглядывает его из-под полуприкрытых век, сбрасывая мешковатую рубашку на пол. Ткань с характерным шорохом падает к ногам и это становится началом неизбежного конца — Курсед смотрит вперед, на тело, что айсбергом выплывает из пучины непроглядной тьмы. От него веет холодом, высоким, надменным — Курсед сгорает от жара изнутри, протягивая руки, впиваясь губами в осколки многомиллионного льда: губы, скулы, шея — Акума шипит, опуская ладони на чужие плечи, пытаясь отстранить его от себя, но тот не думает отступать, выбивая землю из-под подрагивающих ног. — Не кусайся, — произносит сквозь сомкнутые зубы, чувствуя покалывающую боль где-то над ключицей. — Мне еще работать здесь. — Пусть смотрят, — шепчет глухо, мажа губами по розовеющей коже. Улыбается самодовольно, и это не видно — это хорошо чувствуется и без солнечного света за окном. — Пусть знают, что только мне можно ставить на зеро. Акума не сопротивляется совершенно, тихо поскуливая в чужие губы, сильнее цепляясь пальцами за грубые пряди осветленных волос. Курсед скользит ладонями по телу, рубашка на котором остается висеть лишь на плечах — он мечтал сдернуть ее ровно в тот момент, как видел — тонкая ткань, наконец, обнажила бледную кожу с розоватыми пятнами сосков на груди, позволяя провести по ней руками, выбивая из легких обрывочные выдохи. Пальцы ощупывают проступающие ребра, каждый их ровный изгиб — Акуму от такого заметно трясет, пусть в каюте становится только жарче. От происходящего сносит крышу — Курсед перестает чувствовать себя человеком, когда слышит обрывочный, пусть и наигранный полустон себе в ухо. Акума улыбается своей пакости, посмеивается, все же выпутываясь из чужих рук. А в глазах напротив взрываются последние искры сознания, умирая где-то там, где узел внизу живота не дает нормально дышать. Торопливые пальцы совсем перестают слушаться, становясь деревянными, подрагивая и сгибаясь со скрипом — слишком много эмоций, чувств было выкручено на максимум в обоих телах, кажущихся такими хрупкими, утянутыми в этот хаотичный водоворот. Им кажется, что проходит вечность, прежде чем они полностью избавляются от одежды, вновь соединяясь в долгом, томительном поцелуе, изучая обнаженные тела. На деле проходит не больше минуты, но голод, охвативший два распаленных разума, оказывается настолько огромен, что они буквально пожирают друг друга, не в силах насытиться. Узкая кровать всхлипывает, когда на нее валятся два тела разом — они продолжают целоваться, не замечая ничего и никого кругом. В вязкой тишине нельзя было услышать их внутреннюю борьбу с сознанием, ее попросту там больше не было, вместо этого — звук перемешивающейся слюны и вдохи от неловких касаний к чувствительной коже. Акума откидывается спиной на матрац, упираясь рукам и в чужую напирающую грудь, давая себе время восстановить потерянные крохи воздуха. — Крем, — говорит сквозь сбитое дыхание, пряча лицо в изгиб собственного локтя, плотно прижимая колени друг к другу. Курсед не дает ему смущенно отворачиваться, хватая пальцами подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза — цветущая зелень на дне глаз покрылась водным блеском, и каждая яркая вспышка в них отражалась где-то глубоко в чужом сердце, пробивая его насквозь острыми ржавыми иглами. Он целует — мокро и влажно, беспорядочно, склоняясь так низко, что жар одного тела переплетается с другим. Курсед держится одной рукой за перекладину кровати верхнего этажа, чтобы окончательно не упасть вперед, улыбаясь, когда зубы неловко стукаются друг о друга. Ведет носом по натянутой шее, касается покрасневшей щеки и останавливается, прижимаясь губами, оставляя влажный след, что быстро высыхает — Акума запускает пальцы в жесткие волосы, застревая в них. — Крем, — повторяет, наконец отстраняя от себя чужую голову. — Возьми блядский крем из тумбочки. Курседу не надо повторять снова — он понял все с первого раза. Нехотя разгибая спину, он без труда находит нужный ящик, замечая на дне свой оставленный днем конверт. — Ты же сказал, что потратил их на курсы битбокса, — говорит Курсед, шумно закрывая единственную хлипкую тумбу у стены. — Я клянусь, что потрачу их на твое убийство, — Акума на него даже не смотрит, потирая ладонями покрасневшее лицо, убирая сырые волосы со лба. Он начинает раздражаться, сам не зная от чего — ему хочется многого, быстрее, как можно скорее, пока никто из них двоих не передумал. Пока они не успели об этом пожалеть. — Многие пытались, — хмыкает, бросая небольшой тюбик крема для рук к изголовью кровати. — Но ни у кого так и не вышло, как видишь. Курсед трогает все, до чего только может дотянуться — прокручивает пальцами соски, так, что те нагреваются и заметно твердеют прямо у него в руках, скользит по изгибам ребер, по мягким впалым бокам, слегка надавливая на живот, сознательно избегая налитой головки, что оставляет блестящие мазки смазки на коже. Курсед долго думает, смотря на чужой член сверху вниз, прежде чем обхватить его ладонью, срывая протяжный громкий выдох с чужих открытых губ. Целовать парня это одно, думать о сексе с ним — совсем другое. Курсед не делал этого никогда в своей жизни и не то чтобы собирался, всегда отдавая предпочтение длинноногим красавицам с влагалищем и высоким голосом — Акума не попал ни под один критерий, однако сейчас именно он лежал под ним на этой узкой старой кровати, шипел, когда чужая рука неосторожно касалась головки, сжимая веки до звездочек на черном полотне. Именно его полустоны приклеивались к липкой вспотевшей коже, перманентно пропечатываясь на ней. Этого не могло случиться нигде на суше — только здесь, на корабле, оторванном от нее на десятки километров, одиноко дрейфующем в море, где установили свои законы, где чувства не были обременены дополнительными рамками — какая кому в черту разница, что происходит там, где царит водная пустыня и звенит океанская тишина. Курсед осторожно и медленно водит по члену от головки и до основания, чувствуя, как тот тяжелеет и наливается кровью в руке. На нем не видно, но хорошо чувствуются выступившие вены. Акума шумно выдыхает сквозь стиснутые зубы, мечется расплывчатым взглядом по второму ярусу, успевая мысленно извиняться перед Меридеем, почти инстинктивно содрогаясь в бедрах — чужая рука крепко сжала эту бледную кожу, оставляя на ней тонкие красноватые царапинки. — Тебе нравится? — спрашивает тихо, замечая бусины покрасневших глаз, направленных из темноты. — Я клянусь, — шепчет сухо, сжимая ладонями взмокшую простынь рядом с собой. Пытается говорить внятно, медленно, но грудь продолжает содрогаться, то выплевывая, то втягивая рывками раскаленный воздух. — Если я кончу раньше, чем ты вставишь, закажу твое убийство на деньги, что ты дал. Он запрокидывает голову, вжимаясь ей в маленький комок подушки, с которой начала сползать наволочка, покрытая свежими пятнами пота. Черные пряди мазками прилипли к светлому лбу, разбавляя его острыми тенями — впалые щеки, наконец, избавились от холодного блеска, наливаясь пунцом, похожим на брызги сухого вина. Акума стонет протяжно, тут же прикрывая ладонью рот — Курсед отнимает ее от лица, заменяя своими губами. — Прости, — произносит без капли раскаяния, запечатывая новый рвущийся скрипучий выдох. Акума приподнимается на локтях, заставляя Курседа отпустить его снова: тесная кровать жалобно скрипит, не позволяя удобно развернуться — встает на четвереньки, его тело заметно потряхивает, словно после длительной кардио тренировки, рискуя завалиться на бок, по спине катится пот, выбивающийся наружу блестящими солеными каплями. Курсед пропускает несколько вдохов, забывая, что человек — он почти машинально кладет ладони на бледные тонкие бедра, оглаживая их горячую кожу, сжимая пальцами, не веря, что действительно делает это. Акума чувствует полосу горячего дыхания, что расползается по пояснице и выпирающим позвонкам, слышит пронзительный скрип металлического каркаса, на котором еще прошлой ночью спокойно спал, не думая, что что-то подобное в действительности может произойти. Курсед раздвигает ягодицы руками, холодные пальцы скользят между, размазывая крем по напряжённой мышце. Они толкаются внутрь, неглубоко, но ощутимо, и тут же останавливаются, давая немного привыкнуть им обоим. Курсед произносит что-то, посмеиваясь, но Акума пропускает все мимо ушей — его голова начинает кружиться от этих резких движений, тело словно выбросили за борт, оставляя его беспомощно дрейфовать на неспящих волнах. В маленькой комнате-каюте для персонала будет жарко, так, как не бывает под палящим июльским солнцем: кислород выжжется до критического минимума, заставляя сознание плавится и плыть от удушения, тела прилипнут друг другу, нехотя отрываясь на толчках, некогда звенящая тишина потеряет свой привычный вес, разбиваясь на ранящие осколки стонов, шлепков и скрипа двуярусной кровати — они нитями сплетутся воедино, образуя тугой корабельный канат, приковывая их собственный лайнер в месту. Курсед не будет думать о происходящем — он будет толкаться вперед, входя членом в растянутые мышцы снова и снова, пока не сможет стоять на покинутых силами ногах. Акума не будет анализировать произошедшее, заранее выбрасывая все нравоучения друга подальше за борт — сейчас его волновали лишь руки, скользящие по его телу, горячая головка, раз за разом проезжающаяся по чувствительной железе, выбивая наружу кристаллы соленых слез, и губы, быстро собирающие их прямо с век, оставляя на щеках, шее и груди несмываемые подтеки. Еще непроснувшееся небо покрывалось румянцем неосторожно упавшей на голубой холст розовой краски — оно застенчиво пылало щеками от увиденного, отбрасывая стыдливые блики на морскую рябь под собой: взмокшие тела, почти приклеенные друг к другу, смятая постель, выжженный кислород и отчаяние, проступившее наружу россыпью соленых капель на коже, с каждой секундой перерастающее в смирение.

День 6

Когда предрассветные сумерки скрылись, по небу начали бездельно шататься полные, сероватые тучи, впервые за всю поездку скрывая огонек солнечного света. Лайнер лениво стоял в порту Рима, выпуская туристов на долгожданный берег, где их тут же подхватывали гиды и экскурсоводы, предлагающие всего за пару часов осмотреть все достопримечательности портового городка Чивитавеккья. — Алкоголь это не лекарство от похмелья, — сказал Мапп, занимая свободное кресло рядом с другом, лежавшим на холодном шезлонге в шляпе и солнечных очках. — Еще какое, — ответил Курсед осевшим голосом, допивая остатки какого-то коктейля, что успел купить на баре, пока выходил наружу, громко ударяя стаканом о стол, втягивая воздух. Горячий спирт потек по горлу, выжигая рецепторы — парень нахмурился, заедая горечь долькой разрезанного лимона.— Пока не придумали лекарства лучше. — Сегодня мы уже будем в самолете, ты рад? Наши страдания, наконец, подошли к концу. Курсед молча кивнул, пропуская мимо ушей смысл брошенной другом фразы. Только сейчас он кажется, вспомнил, вспомнил то, что успел позабыть за эти короткие, ускользнувшие от него дни — их смыло водой, унесло ветром к далеким берегам Средиземного моря, так быстро, что парень не мог их вернуть. Он хотел остаться, не на этом корабле, нет, и даже не в знойной Испании, откуда так спешил сбежать еще каких-то пять дней назад. Он хотел остаться с ним, и неважно где — в бесконечном пути лайнера, в открытых водах, на суше — где угодно. Курсед не хотел говорить об этом Маппу, но тот, словно крыса, почуявшая скорую гибель корабля, посмотрел на него в отблеске тусклого солнца, внезапно строго и сухо заявляя: — Ты не можешь не уехать из-за этого парнишки. — Довольно обаятельного парнишки, — поправляет его, доставая сигарету из портсигара. Зажигалка тихо фыркает в его руках, и дым взметает вверх, такой же горький и тяжелый, как сегодняшний день. — И этот парнишка одного с нами возраста. — И из-за него ты готов поставить под угрозу работу? Может ты забыл, но мы с тобой не журналисты — если мы не принесем бумаги в «редакцию», — на последнем слове Мапп взмахнул рукой, усиливая иронию в словах. Но и без того он выглядел раздраженным, таким, каким Курсед его давно не видел. — То нас не отчитают, как всех. Чел, нас грохнут в этот же час, ты же понимаешь? Он это понимает? — Он об этом не знает. — Ах не знает! — Мур замолк на пару минут. Свинцовая тишина разлилась между ними, тяжелая, ядовитая, темная, как воды, бьющиеся о корму их лайнера, и только тихое шипение табака разбивало ее. Курсед смотрел вдаль, откинув голову на решетчатую пластиковую спинку — внутри него было так же поло, пусто. Внутри был такой же безветренный хмурый штиль, и он означал только одно — скоро там поднимется буря и потопит его маленький обреченный «Титаник», обошедший айсберг. Если чему-то плохому суждено случиться, оно обязательно случится — Курсед знал это как никто другой. А еще он знал, что Мапп на все сто процентов прав — уже сегодня корабль повернет обратно и они снова окажутся в тюрьме под названием Испания, или в настоящей тюрьме, там уж как пойдет. У них нет права на ошибку — там, на берегу, их ждет человек; на другом континенте их ждет сразу несколько. А здесь… — Помнишь, что ты сказал мне в тот день, когда я рассказал тебе о Марине? — Что ты не умрешь девственником? — Никогда и ни к кому нельзя привязываться. Никогда и ни к кому. Курсед сбрасывает пепел в пустой стакан — конечно, он прекрасно помнил свои слова, сказанные в тот день. Им было немного за двадцать, они сидели в кафе на летней веранде, поглощая один кусок пиццы за другим, запивая все это холодной газировкой и приправляя пресными разговорами. Мапп был влюблен, Курсед слишком молод, чтобы его понять. В этот раз он хотел всего лишь поиграть с этим занимательным парнишкой из казино, выдавая себя за другого человека, но не заметил, как обвел вокруг пальца самого себя. Акума сделал спин, но Курсед впервые забыл сделать ставку — стол закрылся, шанс оказался потерян навсегда. — Скажи ему правду, — говорит Мапп, вставая с шезлонга, бросая короткий взгляд на напарника. — Он заслуживает хотя бы знать, что ты не журналист, и что деньги, которые ты здесь тратишь, частенько покрыты кровью. Он работает в казино, может, поймет. Я тоже пойму, — парень задержался в дверях на мгновение, повернувшись спиной к солнцу, готовому окунуться в застывшее морское желе. — Лайнер отбудет в одиннадцать. Буду ждать тебя на пристани полдесятого. Если ты не придешь, я скажу им, что ты погиб при случайных обстоятельствах. Положенные за работу деньги я пущу на твои похороны, и в твоих же интересах больше там не показываться. Это максимум, который я могу сделать, — сказал Мапп, прежде чем скрыться. — Спасибо, — ответил Курсед, но услышать его было уже некому. Жаль, что сгорать в алкоголе может только физическое тело, когда так нужно, чтобы стерилизовалось в нем нечто иное. Остаток дня он проводит где-то между: между днем и вечером, между сушей и морем, между настоящим и прошлым, скрываясь от неизбежного будущего. Раньше такого никогда не случалось — все всегда шло легко, будь то переезды из квартиры в квартиру или смена личности для работы. Раньше идти вперед, не замечая пройденного пути, было его жизненным кредо, теперь же казалось, что никакого раньше и не существовало вовсе: оборачиваясь назад он видел темные волосы в продуманном беспорядке, узкую приталенную жилетку и бледные руки, закручивающие спин в рулетке, он видел глаза, безусловно глубокие и топкие, залитые поволокой желания и насмешливо сощуренные от солнца. Он видел все это позади себя и не мог сделать и шага — будущее, ждавшее его впереди, было все таким же пустынным, как море вокруг лайнера. Все самое хорошее оставалось позади. И ничего с этим было уже не сделать. — Ты что, прирос к этому месту? — Хотелось бы, — заторможено отвечает Курсед, ни на мгновение не выпуская из поля зрения расплывчатую линию горизонта, прекрасно зная, что не готов видеть этого человека. Было бы в разы проще, исчезни они из жизни друг друга так же легко, как и появились — случайно, в один из дней, полностью забывая о случившемся. Но так не получается, так попросту не может случиться. Еще вчера Курсед бы первым начал разговор: отпустил бы какую-нибудь шутку о чужом настроении, что всегда казалось мрачнее бесконечной темноты под их судном, или о чужом умении перебирать в руках карты — которое, между прочим, было на высоте. Он получил бы что-то язвительно в ответ, посмеялся, чисто и без игр в эмоции, а потом запустил бы руку в растрепанные волосы, чтобы под нескрываемый вызов в глазах опустить ее ниже, и ниже, и ниже… Но сейчас он молчит, наблюдая за тем, как солнце съедается нестабильной линией горизонта, выбрасывая наверх свои последние угасающие лучи — вероятно, желтый карлик совсем не умеет плавать, но Курсед не может его спасти — на нем самом нет этого оранжевого жилета. Молчание нарушают лишь волны, ударяющиеся о металлические бока лайнера, самоотверженно набегающие на него. Им все равно на тишину, чье подобие образовалось на открытой палубе — ветер разносит их увлеченные голоса по всему кораблю, позволяя небольшому недопониманию затеряться в себе: когда рухнул один мир, другой даже не сделал паузы. Все хорошее всегда кончается так внезапно, и что самое печальное, только тогда понимаешь, когда время уходит, как тебе было в нем хорошо. Курсед понял это, когда не мог встать с постели после дневного сна, куда он провалился отобедав в одиночестве в своей огромной каюте — тело все еще помнило тесноту и твердые перекладины чужой кровати, пусть и лежало на мягком матрасе в сьюте с собственной террасой. Акума догадался об этом сейчас. — Ты сожалеешь о случившемся? — спрашивает, и в его голосе нет ни капли удивления или разочарования, отчего Курсед в момент начинает чувствовать себя еще хуже. — У всего этого изначально не было ни начала, ни конца, верно? — слабо улыбается уголком обветренных губ, подходя ближе, опираясь руками о холодные перилла. — Какими бы мы не были, нам никак не повлиять на происходящее. Словно последний канат, последняя спасательная веревка, которую он оставил перед тем, как сжечь мост оказалась охвачена этим вездесущим огнем, уничтожая даже эту никчемную и жалкую надежду. Но Акума прав — он, блять, прав. Есть вещи, которые просто не поддаются изменениям. — Можешь хотя бы напоследок ответить мне честно: ты же не журналист, верно? Ты и твой друг. Или то, что вы друзья, тоже ложь? Курсед не отвечает. Он продолжает смотреть на дрожащий горизонт, почти слившийся с бездонным куполом неба, пожирающий его темной липкой слизью, не решаясь произнести и слова — в опустевшей голове нет даже глупых оправданий, обыкновенных отмазок и несерьезных шуток, способных свести на нет это недоразумение. Недоразумение, длившееся почти пять дней; недоразумение, что стояло рядом, разбавляя холодный воздух запахом своего тела. Курсед хмурится, опуская глаза на свои сомкнутые руки, продолжая лишь тихо наполнять легкие; от мыслей тошно, неприятно — ими не хочется портить этот тающий вечер, мягкий воздух, пропитанный морским остывающим бризом. — Я догадывался. Курсед соврет себе, если скажет, если зеленые глаза не потухли в этот момент, растеряв все маленькие огонечки, которыми с таким трудом заполнялись все эти дни. Шум бьющихся о металлический борт волн скрывает все неровности голоса, позволяя не переходить на шепот — даже если кто-то захочет, он не сможет их услышать, а если и услышит, то не сможет понять — они сами друг друга не понимают. Но куда сильнее они не понимают себя. Нет смысла подбирать правильные слова — все равно это никак не поможет. Однако Курсед пытается, пытается не создать надежды на новое, но хотя бы сохранить то хрупкое старое, что у них есть, прекрасно зная, что история, плохо прошитая белыми шелковыми нитями, начала распадаться, размокая в соленых водах вечно шепчущегося моря. — Я должен вернуться. — Я знаю, — губы Акумы содрогаются, улыбка неуверенно колеблется на лице. — Я тоже, — он делает паузу, словно все никак не может решиться произнести страшные для себя слова, не может найти для них воздуха и силы. Возможно, будь у них сейчас бутылка виски, все прошло бы куда проще, но тугая трезвость обвивает их кольцами, душит, не давая отстранится от курса, даже если впереди маячит верная смерть. — Это ничего не значило, слышишь? — осторожно кладет ладони на чужое красное от солнца лицо, заставляя смотреть прямо в глаза. Там, где-то на самом их дне, начинают блестеть огонечки соленых капель. — Мы были пьяны, это нормально, слышишь? Друг другу мы ничего не обещали. Разве что сами себе. — Корабль разрезает волны, — говорит Курсед, накрывая чужие ладони своими, отнимая их от лица, слегка сжимая напоследок холодные пальцы, не желая выпускать их. — Или идет ко дну. Сегодня они не настолько пьяны, чтобы быть влюблёнными. Все оказывается так недолговечно. Курсед не знает, пошел ли Акума на это сознательно или его утянуло водоворотом следом, но тот внезапно приблизился, оказываясь на опасном расстоянии, выдыхая весь свой воздух. Этот поцелуй совсем не похож на все те, коими они награждали друг друга накануне — губы лишь слегка соприкасаются, словно извиняются за все случившееся, обещая больше никогда так не делать. Они содрогаются, пропитанные горечью и совсем немного болью — и почему мы причиняем ее обязательно тем, от кого наше сердце готово трепетать, биться с невероятной скоростью, кому мы готовы подарить не свою жизнь — возможность умереть от их рук. — Нужно идти, — произносит так тихо, что голос предательски съедается шумом бьющихся волн. Стоило ли этого то секундное счастье? Акума убегает быстрее, чем Курсед может это осознать: все, что от него остается — легкое, почти издевательское тепло на губах, призрачное ощущение чужого тела в ладонях и запах, все еще витающий где-то в воздухе, запах, пропитавший каждый сантиметр этого ебанного круизного лайнера, не оставляющий ни на секунду, не дающий передохнуть и собраться с мыслями — это медленное убийство, точное попадание в хрупкое стеклянное эго, спрятанное за ленивой улыбкой и уверенностью в походке. Курсед усмехается, прислоняясь к стене, прикрывая глаза — Акума входил в него постепенно, медленно заменяя чужие клетки своими, сливаясь в единое целое, а теперь с силой оторвался, оставляя после себя рваную пустоту. Но опасность в том, что это не его вина — Курсед сам это начал, сам довел все до точки, с которой не свернуть, сам впустил в дом свою же смерть, этого не подозревая. Акума в этом невиновен; Курседу совестно брать ответственность на себя. Если бы они поклялись друг другу в вечности, даже если бы сделали это в самый первый день, сидя друг напротив друга за игральным столом, — их вечность длилась бы всего пять дней, ни сутками больше, ни сутками меньше. Возможность потерять то, что так и не смог приобрести — Курсед поджал губы, отрывая взгляд от темных желейный вод, скребущих бока их огромного лайнера, направляя его вверх, словно небо, всегда молчаливое и безразличное, могло дать хоть какой-то ответ. Далекая чернота подмигнула ему мелким вкраплением белых веснушек — ей было все равно на этого маленького человека.

***

Курсед спускается на деревянный мостик, оттягивая шляпу за широкие поля, ровно вышагивая за Маппом, идущим чуть впереди. Даже не оборачивается на огромный белый светящийся айсберг за своей спиной, изрезанный различной музыкой и ужасно громким смехом уставших и выпивших туристов — знает, что если встретится с этим силуэтом, с растрепанной макушкой темных волос, с зелеными стеклами вместо глаз, то не сможет себя удержать. Если они встретятся снова, то останутся уже навсегда, а это противоречит всем установленным правилам. Курсед не смотрит на дорогу, когда таксист увозит их в сторону аэропорта, оставляя огромный белый лайнер далеко позади. Он прикрывает глаза, откидываясь головой на спинку, складывая руки на груди: рядом Мапп громко говорит по телефону с кем-то, сообщая, что все идет по плану. Пусть Акума думает, что их связь была ошибкой, пусть верит в это, и в конечном итоге забудет странного пассажира, чье имя и фамилия оказались ложными, чья профессия — выдуманной, и чьи мотивы изначально не были кристально чистыми. Пассажира, у которого было фальшивое все — кроме тех чувств, что он начал испытывать, когда пятый день тихо исчез с плашки календаря. Чтобы не обманывать и не обманываться, нужно разделяться, а дальше оно уже как пойдет: есть вероятность случайной встречи в этот же день, а есть шанс никогда и не увидится снова. Все это есть жизнь — длинный морской круиз, на котором ты пассажир, гость, которого осыпают вниманием, приветственно улыбаются, предлагают только лучшие блюда и выпивку, занимают твое праздное время бездумным весельем. Каждому гостю рано или поздно пора отправиться к себе, и Курсед это прекрасно понимал — он мог довольствоваться и довольствовался всем лишь какое-то время, пока его «пора» не стукнуло на часах. С протяжным гудком лайнер Oasis of the Seas покинул порт Чивитавеккья, покидая римское побережье.