И ничто, сотворённое Им, не будет утеряно

— Тужься, — повторяет стоящая рядом пожилая чародейка, и Винн делает, что велено, хотя ей больно так, что, кажется, ещё одно усилие — и она лопнет пополам, точно прохудившаяся простыня. — Кричи, милая, всё хорошо, — советует другая чародейка, но Винн тужится, сжав зубы и вцепившись в руки другой чародейки точно тисками. Она не будет ни кричать, ни рыдать, ни звать мамочку, как на её памяти делали многие роженицы. Она и так вытерпела достаточно унижений, когда приходилось идти по коридорам и слышать, как храмовники шипят оскорбления ей вслед. Никто не увидит её слёз. Последняя вспышка мучительной боли — и ребёнок появляется на свет. Пожилая чародейка заворачивает его в покрывало, насухо вытирая и ласково шепча. На Винн накатывает слабость, голова слегка кружится, словно ещё немного — и она потеряет сознание. Ощущение — точь-в-точь такое, как если бы она полностью исчерпала свою ману. Она с трудом произносит: — Кто... — Прошу прощения, — бодро перебивает её дежурившая возле двери сестра и выхватывает младенца из рук чародейки. — Всего доброго. С леденящей неумолимостью сестра открывает дверь и аккуратно закрывает за собой. — Нет!.. — Винн пытается сесть, тянет руки вслед сестре, уносящей её ребёнка. — Пожалуйста... Пожалуйста, пожалуйста, я сделаю всё что угодно, только верните мне моё дитя... — Они всегда так делают, — произносит чародейка рядом, глядя невидящим взглядом куда-то поверх головы Винн. Та в отчаянии беспомощно на неё смотрит. Почему ты им это позволила? У неё не хватает сил произнести это вслух. — Сейчас, — спохватывается чародейка, опускается на колени, и от её рук к животу Винн протягиваются нити магии, притупляя боль и возвращая конечностям их силу. Как только у Винн получается выровнять дыхание, она снова спрашивает: — Кто это был? — Не лучшая идея, — твёрдо произносит пожилая чародейка, погружая тряпку в миску с водой. — Пожалуйста! — умоляет Винн охрипшим голосом. — Разве это чем-то навредит? Она уже ушла. Чародейка, как заведённая, снова и снова окунает тряпку в воду, хотя та давно уже полностью напиталась. — Сын, — роняет она так тихо, что Винн удаётся расслышать только чудом.

***

Письменный стол разделяет их друг от друга, словно непроницаемый барьер. Но у сера Грегора всё равно не хватает мужества посмотреть ей в глаза. Винн перестала следить за чистотой одежды или расчёсываться. Её мантия в пятнах, а чудесные золотистые волосы спутаны в колтуны. Поэтому он смотрит в окно. — Вчера было собрание старших чародеев и храмовников, — говорит он, стараясь держать свой голос настолько бесстрастным, насколько это возможно. — Мы решили присвоить тебе ранг старшей чародейки. Порадует ли её это? Заставит ли наконец-то встряхнуться, вернёт ли упругость её походке? Придаст ли сил снова улыбнуться и рассмеяться тем чудесным, завораживающим смехом? Он ходит по очень тонкому льду. Винн так долго не отвечает, что он думает: «Должно быть, не расслышала», и повторяет. Но в комнате по-прежнему тихо, и тогда он, наконец, вынужден повернуться и взглянуть на неё. Их глаза встречаются, и он вздрагивает, как если бы в него попало шальное заклинание. Наконец она размыкает губы и холодно произносит: — Это взятка. Ты хочешь, чтобы я молчала. Он не знает, что на это ответить. Что за глупость, разумеется, он хочет, чтобы она молчала. Сколько бы чарующей ни была её улыбка, быть на хорошем счету в ордене куда важнее. — Разумеется, я предпочёл бы, чтобы ты сохранила свой секрет. Она с такой яростью ударяет кулаком по столу, что Грегор невольно подскакивает. — «Свой» секрет?! Я всегда знала, что ты опасный ублюдок, но ты к тому же ещё и трус! Он успокаивающе поднимает руки. — Хорошо, наш секрет. Её глаза, когда-то такие восхитительно тёплые, превратились в осколки льда. — Мне следует донести на тебя храмовникам. Угроза действенная, но он далеко не первый храмовник, совершивший подобную ошибку. — За такое меня могут понизить, но изгонять из ордена никто не станет, — отвечает он, молясь, чтобы его слова оказались правдой. — Ненавижу тебя. Он никогда — никогда — не позволит ей увидеть, насколько болезненны для него эти слова. Она никогда не увидит, как содрогается его живот, словно она ударила его под дых, как её слова заставляют челюсти сжиматься. — Сожалею, что ты испытываешь подобные чувства, — произносит он, ныряя в спасительную формальность. — Но это к делу не относится. Должен ли я сообщить Первому чародею, что ты предпочитаешь отказаться от ранга старшей чародейки? Их взгляды встречаются, и он клянётся себе, что не сломается первым. Винн смотрит на него в упор, он отвечает тем же, сжигая воспоминания о том, как трепетали её ресницы, как блики утреннего света играли на её скулах. Её плечи опускаются. — Я приму его. Он прикусывает щёку изнутри, чтобы удержать себя от улыбки. — Как пожелаешь.

***

Дункан поднимается, кивает Ирвингу и Грегору и сдержанно кланяется Винн. — Не стану больше тратить ваше время. Уверен, что короля весьма обрадует весть, что вы рассмотрите возможность отправки подкрепления в Остагар. Винн мысленно ухмыляется. Умно: формально Ирвинг с Грегором ничего ему не пообещали, но если теперь они пойдут на попятную, это будет выглядеть трусостью. Ирвинг поднимается, чтобы проводить Дункана до дверей. Когда Страж покидает комнату, бурчит: «Я слишком стар для этих бредней», но это скорее мысли вслух, чем приглашение к обсуждению. Грегор и Винн пропускают его ворчание мимо ушей; Ирвинг заявляет это по меньшей мере дважды в день. — Позволите мне задержаться на минутку? — спохватывается он. — Нужно кое-что доделать. Винн целует его в щёку и выходит следом за Грегором. У обоих есть дела на верхних этажах, и они вместе идут к лестнице. — Отправишь кого-то из храмовников в Остагар? — спрашивает она, когда они поднимаются по ступенькам. Он морщится. — Нет. Наших храмовников едва хватает для охраны Цитадели. Я не могу выделить ни одного, явись хоть сам Архидемон. — Что ж, что могла, я сделала, — усмехается Винн, но в этой усмешке больше язвительности, чем веселья. С тех пор как родился её сын, Грегор обращается с ней с настороженной вежливостью, а она с ним — со скрытой горечью. Винн живёт полной жизнью, она наслаждается и ценит это, но всё равно не может избавиться от глубоко укоренившейся злости на рыцаря-командора. Грегор открывает перед ней дверь. Выражение на его лице странное, и когда она проходит мимо, с его губ срывается: — Рис. — Прости? — Рис. Грегор затворяет за ними дверь и увлекает Винн в нишу, скрытую за книжным шкафом. Теперь их нельзя увидеть из зала, хотя там всё равно никого нет. Винн его отталкивает. — Когда я оказалась тут с тобой в прошлый раз, то потом искренне пожалела об этом. Так что прошу меня... — Его зовут Рис, — торопливо говорит Грегор. — Он в Круге Вал-Руайо. Она всхлипывает, как будто от удара в живот. Её дыхание сбивается, она сжимает его лицо ладонями и слегка встряхивает. — Как ты... — Навёл кое-какие справки. Он на несколько месяцев уезжал в Тевинтер, но потом снова вернулся в Вал-Руайо. — И давно ты?.. — выдыхает она. — Я... — Он сглатывает и опускает взгляд. — Несколько лет. Винн изо всех сил отвешивает ему пощёчину. — Полагаю, я это заслужил. — Да! Винн кладёт ладонь ему на щёку и поворачивает его лицом к себе. Одно бесконечно длящееся мгновение они смотрят друг другу в глаза. Затем она его целует. Это не похоже на то, как они целовались прежде: неистово и торопливо, прячась по таким же нишам. Его кожа под её пальцами кажется шершавой и тусклой, да и её губы давно истончились и потеряли упругость. Когда он запускает пальцы в её волосы, пряди грубые и белые, а не гладкие и жёлтые. Она чувствует ладонями, как время ссутулило его плечи, несмотря на ежедневные тренировки. Они одновременно отодвигаются друг от друга. Винн проводит кончиками пальцев по его подбородку, а он оглаживает большим пальцем изгиб её шеи. — Я поеду в Остагар. Он кивает. — Я не сомневался, что ты согласишься. — Присмотри за ним. — Присмотрю.

***

Когда демон Гордыни вырывается из стен, Грегор понимает, что справиться с этим выше их возможностей, и все они умрут. Винн насылает ледяные чары на демона гнева, тот замирает, скованный льдом, но лишь на мгновенье — а обретя свободу, одерживает молодого храмовника. Грегор вынужден убить его прежде, чем тот начнёт превращать в одержимых остальных. Лицо юноши искажено ужасом, и Грегор, ненавидя себя, вгоняет меч ему между рёбер. Он мысленно повторяет строки Песни, чтобы не растерять концентрации, и молится, чтобы лицо юноши не преследовало его во снах. Пускай впереди меня только тьма Он видит, как его лейтенант, беззвучно шепча молитвы, отдаётся тени, как демон желания отрывает голову маленькой ученице и всё ещё слышит её вопль. Это видения из Бездны. Вот что узрели магистры, когда осквернили Чёрный Город. Но Создатель направит меня Он хватает за плечо ближайшего храмовника и кричит ему в ухо: «Всем отступать! Передай приказ!», и его команда расходится по остальным. Уцелевшие до сих пор маги или вот-вот падут, или одержатся, и если он промедлит хотя бы мгновение, то его храмовники полягут все до единого. Да не суждено мне будет скитаться по неверным дорогам посмертия Троим удается прорубиться к двери и распахнуть её. Грегор подхватывает раненого сержанта и тащит его к выходу. Двадцать шагов до двери... десять... Он замечает краем глаза тёмный силуэт, готовящийся нанести удар, с диким криком рубит нахлёстом... И внутри всё леденеет от ужаса, когда он видит падающего ученика-подростка с рассечённой головой. Ибо нет тьмы там, где свет Создателя Он оглядывает зал, желая убедиться, что все выжившие храмовники в безопасности. Пятеро магов ещё держатся, но они далеко от дверей и окружены по меньшей мере десятком демонов... Однако все храмовники уже по эту сторону дверей. Он дёргает за ручку, чтобы их захлопнуть, и Винн, услышав скрежет поворачивающихся петель, поднимает голову. Они смотрят друг другу в глаза сквозь стремительно сужающийся дверной проём. И он не видит в её глазах ни удивления, ни ненависти — только смирение. Она всё понимает. «Мой долг превыше всего», — когда-то он прошептал ей в тишине библиотеки, недавний послушник новоиспечённой магессе. И ничто, сотворённое Им, не будет утеряно И двери захлопываются.