Утес

Сон обрывает телефонный звонок.  — Коби? — Даниэль прочищает горло и бросает беглый взгляд на экран телефона.  3:26 утра.  — Извини, я разбудил тебя? — Нет, нет. Все в порядке, — врет Даниэль.  Как назло именно сегодня ему впервые за несколько лет удалось заснуть без каких-либо трудностей, без снотворного и без пяти банок пива.  Он забылся сном. Хорошим таким сном, без кошмаров о «Нове» и Газе. Сон, как после долгих часов проведенных на пляже; как после экзамена по математике, который ты точно знаешь, что провалил, но тебе вообще плевать на это, потому что главное, что ты с этим покончил; как первая ночь дома после 28 дней на базе, когда ты нежишься в теплых чистых простынях прямиком из маминой сушилки.  На втором конце тихо, только рванное дыхание нарушает напряженную тишину. Даниель переворачивается на спину, зарывается лицом в согнутую в локте руку и терпеливо ждёт. Он жутко удивлен и запутан, но Коби торопить не станет, ведь может себе представить насколько дерьмовым должно быть его положение, раз решил позвонить именно ему.  — Ну так, что? Как… Как дела? — Бывало лучше.  — Да… — и вновь молчание, затянувшееся на долгие минуты.  Даниэль вздыхает: — Все нормально, братан? — Мне казалось, будто у меня сердце остановится, если не позвоню, — Звучал его голос так, словно он затруднялся разжать челюсти. — прости, я, правда, не хочу напрягать тебя, но я не знаю, что делать.  — Скоро буду. 

***

На этом разговор закончился. Даниэль быстро умылся, заварил себе кофе и выдвинулся в путь. Он не видел Коби несколько лет, а последний раз они говорили когда он пришел в чувства после многочисленных операций в «Шибе», в реабилитационном отделении для пострадавших в боевых действиях. В тот день вся больница слышала их ор и солдатскую брань, исходящие из палаты №501, завешанной флагами бригады, фотографиями товарищей и Карни, и детскими рисунками. Почему Коби позвонил именно ему, Даниэль не знает, но он ни на секунду не замешкался ответить ему «скоро буду». Как Максим не думая помчался ради Даниэля на юг, так же и он готов был бросить все ради Коби.  Не важно сколько времени пройдет и что случиться по пути, он всегда будет рядом, когда Коби будет нуждаться в нем. Командир с которым тебя сблизили кровь, бойня, горе и слезы, на ряду с несокрушимым братством и большой любовью, навсегда останется частью твоей жизни. Это правило, а Даниэль никогда не был исключением.  Он забирает Коби из его дома в Хайфе и оттуда они едут на пляж Гедор. Даниэль паркуется у въезда в заповедник, небо до сих пор черное, с мазками глубокого фиолетового поднимающихся от линии горизонта.  На часах 4:57, скоро взойдет солнце и окрасит золотом небо, траву, цветы и куркарский хребет. Но пока темно, лишь луна освещает им тропу к утесу и отбрасывает мерцающие серебристые островки света на морскую гладь.  Трава щекочет их лодыжки, а шелест разбивающихся о рифы волн тянет их к скале, заставляет мысли утихнуть. Голова его давно превратилась в осиное гнездо. Пляжи делают Даниэлю плохо. Насколько плохо, что кружится голова и слабеют ноги. Но он справится, ради Коби, иного выхода у него нет.  — Как ты знал привести меня именно сюда? — Обижаешь, братан. Три года служили вместе, я тебя как свои пять пальцев знаю, — говорит Даниэль и вскидывает свой указательный вверх. — Или! Или я просто удачно угадал.  Коби смеется. Как раньше, как до войны. Даниэль и представить не мог, что так сильно будет по этому скучать, и это выбивает ему землю из под ног.    — Я был здесь как-то на экскурсии незадолго до окончания двенадцатого класса, — вспоминает Коби. — одноклассники носились, балаганили, игрались с песком и кидались куркаровыми камнями, пока учительница не видела, а у меня перехватило дух от золотого песка, бирюзового моря и всей этой природы вокруг. Мне казалось, словно я нахожусь в другом мире и одновременно наконец-то нашел свое место в жизни. Мне нравилось возвращаться к этому воспоминанию, особенно, когда я чувствовал, что теряю контроль и нужно отчистить голову. Это место исцеляет.  — Я привел сюда Карни в нашу первую годовщину. Она не очень любила быть на природе, но когда она открыла глаза и увидела этот пейзаж, то прослезилась. Сказала, что так она себе представляла Рай.  — Карни никогда не ошибалась, — вздыхает Коби с улыбкой. — Мой психолог сказала мне думать о месте, в котором я чувствую себя в безопастности, когда я начинаю выходить из себя и терять связь с реальностью. Я старался представить этот пляж, утес и море, но сколько бы я ни пытался ухватиться за это воспоминание, оно лишь тускнело и тускнело настолько, что я больше не мог воспроизвести его в своей голове. Иногда мне кажется, что вовсе не я испытал это место, а кто-то другой, чьи воспоминания каким-то образом перешли ко мне. И так со всем, жизнь до войны больше не ощущается моей.  Даниэль смотрит на Коби и не знает, что сказать. Он сам с этим столкнулся, а как с этим бороться еще не научился. И все же, молчать он не в праве: — Знаешь, мне нравится это место. Тут думается хорошо.  — Да? О чем ты думаешь сейчас? — О том, что мне не так уж и плохо. Пока что. Все могло закончиться куда хуже, хоть я сам с трудом в это верю.  Коби хмыкает. В глубине души он понимает, что Даниэль прав, но, как тот сам выразился, вериться в это с трудом.  — Не знаю, дошли ли до тебя слухи, но с армией я покончил. Пришел к комбригу, положил погоны на стол и сказал, что с меня хватит. Ругань, крики, вопли, уговоры, угрозы, чего там только не было. Комбат умолял меня взвесить все «за» и «против» вновь, оставить комбрига в покое, и что он сам все между нами уладит, но я не собирался идти на уступки. Вся база слышала его ор, весь в багровых пятнах, брызгал слюной во все стороны, бил кулаком по столу… он чуть ли не в припадке бился, я был уверен, что он схватит сердечный приступ. И тут он говорит мне, мол, кем я себя возомнил, чтобы заявляться к нему в офис и раздавать приказы, а я в ответ угрожал, что если он не спишет меня со службы, то я застрелюсь прямо у него в офисе. На это он не нашёл, что ответить.  Даниэль точно знает, что Коби не блефовал тогда, и это больно. Больно слышать такое от него, это как получить удар под дых. Он никогда прежде не видел Коби настолько беспомощным и подавленным. Никто не любил армию так сильно, как Коби. Только так он видел себя, ведущим солдат в бой. И все были уверены, что если вырастит глава генштаба из Голани, то это будет Яаков Штерн.  — Как тебя за это ничего не было? — Сам не знаю, — Коби пожимает плечами и переводит взгляд вперед.  Даниэль следует его примеру и на миг перестает дышать — небо горит ярко розовым и оранжевым, прям как в Газе. — Война вроде как давным-давно закончилась и все вернулись к прежней жизни будто ничего и не было, а я только сейчас начинаю по-настоящему ощущать её. Это выводит меня из себя, понимаешь? Как люди могут продолжать жить дальше, в то время как я едва ли могу покинуть свою квартиру? Что насчет меня? Что насчет всех нас? — Расскажи мне об этом, — слова слетают с губ Даниэля прежде, чем он успевает подумать. — я не так это имел в виду, прости.  — Да расслабься ты, — говорит Коби и стукает его кулаком в плечо. — я рад, что между нами все вновь стало, как раньше.  Даниэль поджимает губы в неловкой улыбке и думает о том, что ему и впрямь стоит расслабиться и бросить эту осторожность. В конце-концов, это все тот же Коби, которого он знает. Может, надломленный и разбитый, и, может, пришла пора Даниэля утешать его, ведь теперь Коби тяжело говорить о личном столь откровенно, как когда-то, но это Коби. Кохави . Командир.   — Я больше не могу видеть пляжи, или солдат в форме, или белые пикапы и слышать арабский язык. Любой маленький шорох вводит меня в состояние бей-или-беги. У меня сердце замирает каждый раз, когда вывозят мусорку посреди ночи, когда захлопывает ящики на кухне, когда дети орут на улице и когда соседи сверлят стены. А хуже всего — это салюты в День независимости. Но это не продлиться вечно, все имеет свойство кончаться, даже самые хреновые вещи, братан.  Коби вдумчиво кивает.  — Ну, что, давай я отвезу тебя домой? 

***

На обратном пути Коби засыпает на пассажирском, а Даниэль ведет машину с излишней осторожностью, лишь бы не разбудить его. Израиль просыпается, дорога заполняется автомобилями и усталыми водителями, ни один из которых не имеет ни малейшего представления о бушующей буре в душе Даниэля. Он совсем один, хоть и окружена тысячами людей.  Когда они достигают дома Коби, Даниэль выходит вместе с ним и жмет руку на прощание: — Я рад, что ты позвонил.  И тут Коби заключает его в настолько крепкие объятья, что его сердце пропускает удар.  И это напоминает ему Максима. Воспоминания о Шломи, Нахаль Оз, Газе, о вместе проведенной службе пролетают перед его глазами. И это пугает Даниэля. Пугает настолько, что он вырывается из рук Коби.  — Хорошо было повидаться, а ты давай, мужик, береги себя, а? — говорит он, садясь в машину и уезжает прочь.