С тыла

      Лежу на грязном брезенте, на крыше Виллы Пиранези. Снайперская винтовка Barrett M107 в руках уже давно остыла и не используется несколько суток. Мой напарник исчез не так давно, оставив все свое корректировочное оборудование. И я благодарю Бога, что сейчас, при моей слабой позиции, на поле не видны противники, в которых я без корректировки напарника не смогу прицелиться. Каждую секунду оборачиваюсь, боясь, что враг подойдёт с тыла. Вопреки своим обязанностям, я распознаю их через экипировки. Так что врагом для меня может быть кто угодно.       На этой территории уже невесть сколько было уничтожено солдатов, но моей основной целью, как снайпера-диверсанта, являются офицеры, дозорные, военное оборудование. Задача снайперов включает в себя тактическую атаку с дальних расстояний. Мы маскируемся под среду, там, где нас не способны увидеть невооружённым глазом, и целимся, как правило, в самую крупную добычу.       Нас, снайперов, нелегко поймать. Мы для противников хищники, ради победы над которой не жалеют всю тяжёлую артиллерию. Поэтому, как правило, по нашему периметру расставляются мины, если враг вдруг захочет подойти. Вокруг патрулирует группа пехотинцев, чтобы взять внимание врага на себя и не дать нам засветиться. Но сейчас их нет.       Никого нет. Кажется, я остался один.       Хочется пить, есть, сходить по-маленькому, но я жду и держу палец на курке, готовый стрелять в любой момент в кого угодно. За все время на этой малой оборонительной, и я надеюсь, уже закончившейся, войне я повидал и кровь, и органы, и трупы, и взрывы. Вспоминая все это, вроде бы содрогаешься, но не чувствуешь ничего, кроме обыденности. Не знаю точно, но по внутренним часам я живу так уже несколько месяцев. Не представляю свою реакцию, когда приеду домой, и там мне скажут, что я был на войне несколько лет. А может наоборот, пара недель. Неважно. Я же все равно не поеду домой. Рано или поздно умру. Это не пессимизм, это реализм. Он ударяет в голову через какое-то время в активном бою не на жизнь, а на смерть. Это намного хуже наркоты.       В кровь прилил серотонин и другие гормоны активности (черт их знает, со сложными названиями), так что я встал, хрустя костями, накрыл любимую пушку брезентом и оставил лежать на крыше башни, чувствуя, что вырвал ее буквально из-под сердца (правда, с правой стороны). Наплевал на все правила войны, на свою безопасность с высоты этой уже раздражающей крыши и просто ушёл.       Бесшумно спускаюсь по лестнице, ровной рукой держа пистолет и целясь везде, откуда слышу галлюцинационные звуки. Спустя столько дней в постоянных криках, взрывах, выстрелах, эта тишина ощущается как звук молотка, пробивающего крышку моего гроба. Я навострил уши, шагал тише мыши, чтобы не упустить ни малейший шорох. Но этих шорохов звучит так много, что мне приходится остановиться и удостовериться, что это не мой шум, и не глюк. А когда я медленно дошёл до первого этажа, мне послышался крик далеко-далеко…       Нет. Мне не послышалось. Кто-то зовёт на помощь, точнее мычит что-то подобное. Быстро проанализировав ситуацию, я решил, что мне сейчас ничего не мешает помочь этому… заложнику? Моё человеческое начало кричит мне «помоги невинному!» где-то в груди, а в голове стучит «это не твоя задача, солдат». И между долгом и риском, я выбрал второе.       Я также бесшумно бегу в сторону звука, не забывая оглядываться по сторонам и держать пистолет крепко. Звук все ближе и ближе. Я пробираюсь вплотную к стене здания, пытаясь слиться с красным кирпичом, и похоже, у меня получается. Но если здесь действительно никого нет, то я все это время просто зря терял время. Но теперь хотя бы помогу кому-то. Надеюсь, я не пожалею. Все-таки я не бессмертный. Что бы ни говорили эти литераторы о бессмертной памяти писателей, военных и других «героев» страны, для меня это всегда было полной ересью.       Смерть есть смерть. Ты умрешь. И дальнейшее — будут тебя вспоминать или нет — зависит уже не от тебя.       Оказываюсь под большой входной аркой, за ней стоят величественные колонны, а там дальше спиральная лестница на второй этаж. Думаю секунду и сразу же иду к лестнице. Голос затих, но шум продолжал исходить откуда-то сверху. Что-то внутри трепещет, и я протягиваю руку с пистолетом перед собой. Плохое предчувствие уже медленно приближает свои скользкие щупальца к моему горлу.       Кто-то опять испуганно мычит. Думаю, если бы не кляп (или что это у него?), то этот человек бы истошно кричал и рвал горло. Голос стал отчётливее — это женщина. Я чертыхаюсь и иду быстрее.       Вхожу куда-то наподобие комнаты, хотя по планировке больше катит на террасу. Первое, что я вижу, и на что целюсь пистолетом — женщина с раскрасневшимися глазами и повязкой во рту, испуганно вскрикнувшая от моей пушки, сидит у стены, пытаясь дотянуться завязанными ногами до раскладного ножа в метре у окна. Руки завязаны спереди, что странно. И нет ничего, что приковало бы её к этому месту. Убедившись в том, что здесь нет облав, ловушек и посторонних людей, подхватываю раскладушку, подхожу к ней и быстро спрашиваю, приступая первостепенно к развязке ног, чтобы могла убежать. Рот я уже ей освободил.       — Это были бандиты?       Она начинает слезно благодарить меня и кивать, пока я режу слабо затянутую веревку на руках.       — Они скоро придут, мы в опасности, — отчаянно шепчет она, и я вдруг понимаю, что передо мной вовсе не женщина. Это девушка, и довольно молодая. Не буду описывать её внешность, это неважно. Важно то, что как только её руки стали свободны, она сжала меня в крепких объятиях. Я поник. Женские руки обнимающие меня — последнее о чем я мечтал за все эти потонувшие в бездне отчаяния, страха перед смертью и постоянной вонью человеческой крови и гниющих трупов дней.       Но не давало мне покоя несколько деталей: никто не предупреждал о том, что будут задействованы заложники, к тому же, когда я развязывал её, заметил чёрный платок на щиколотке, не свойственный экипировке нашей стороны. И вся эта глупая ситуация только напоминает мне театральную постановку.       Как только я начал обо всем этом раздумывать, уже осторожно ведя её за собой по коридору, почувствовал холодное дуло на виске. Потянулся рукой к кобуре и понял, что оставил пистолет в той комнате.       Черт.       Вот как бывает. Мне даже не нужно смотреть ей в глаза, чтобы увидеть, а точнее, почувствовать холодное вражеское безразличие. Боюсь, я совершил крупнейшую ошибку, поставив свою жизнь на кон ради спасения чужой. Снайперы должны быть хладнокровными убийцами, не знающих жалости или сострадания. Я делал все правильно по сей день, но в последний момент поддался эмоциям, как слабак. Война — это стратегия. Здесь не место эмоциям.       Но они, в конце концов, одержали победу надо мной. В нечестном бою.       Я не боюсь смерти, я ее видел и улыбался в ответ на ее холодную ухмылку каждый день по несколько раз. Я к ней привык так же сильно, как ненавидел. Я оказывался на грани смерти столько раз и так близко, как сейчас, что из меня случайно вырвалась легкая усмешка, перед тем, как я понял, что здесь действительно нет никого. Ни мин, ни напарника, ни пехотинцев, ни оружия, кроме того, что лижет мой висок своим холодным и приятным языком. Я бы мог сражаться, бороться. Но я не буду.       Перед глазами за миллисекунды пролетают картинки прошлого, до войны и с ее началом. Я осознаю, какую бестолковую короткую жизнь прожил. И с моих губ слетает легкое «Спасибо» наряду с язвительной ухмылкой до того, как я успеваю прикусить язык.       — Говорят, у снайперов мозги летят красивее, — последнее, что я услышал с уст этой красивой женщины, подарившей мне перед смертью хотя бы приятную женскую ласку и, собственно искупление, после чего взвела курок и отправила меня в кромешную тьму, без возможности вернуться.