crying lightning

Что-то подводит Зеницу в самый последний момент. То ли рука дрожит от бесчисленной кровопотери и напряжения, то ли заплылся взгляд. А может, просто предательское сердце, которое не может забыть, вставляет ему палки в колеса. Мерзкий характер не дает стать Зеницу хотя бы немного более достойным человеком. Факт остается фактом — седьмой стиль дыхания грома не получается от слова совсем. Воздух дрожит от электричества, покалывает кожу в тех местах, где она еще осталась целой. А Кайгаку за спиной Зеницу кричит. И это не последний его крик, ведь Зеницу так и не сумел отрубить ему голову до конца. Не сумел стать ему достойным братом и партнером. Не сумел ничего. И даже плакать сейчас не может. _ Юширо, если честно, вся их драма совершенно не волнует. Он и со своей-то не справляется. Но поймать падающего Зеницу — это его долг. Так ему сказала Тамае-сама. Ловить падающего демона она ему не говорила, но. Но. Человек Юширо или кто? Вот именно, что нет. Он знает точно — ни он сам, ни Тамае-сама не заслуживают такой жалкой участи, как бы кто другой не думал. А значит, остальные демоны не заслуживают этого тоже. Как только Зеницу перестает грозить опасность умереть от кровопотери, а тело за дверью перестает ворчать, Юширо находит коробку, от которой пахнет Незуко. Не без труда он запихивает туда бывшую шестую высшую луну, наверняка переломав тому костей. Ну да не важно. Это, на самом деле, худшая пытка, которую он может сделать для Кайгаку. Потому что едва тот выращивает нечто большее, чем тот крохотный лоскуток вместо шеи и приходит в сознание, Кайгаку начинает плакать. _ Зеницу приходит в себя самым первым. Новый, чистый мир встречает его пением птиц и свежим ветром. Все тело болит, но не так, как раньше — от яркой и раздирающей боли во время сражения осталась лишь тягучая истома. Кажется, словно прошла целая жизнь. Зеницу и не помнит, когда в последний раз мир так беззаботно цвел; не помнит, когда солнце грело, а ветер дул. Забавно, правда? Такие простые, естественные радости. И он замечает это только сейчас. Зеницу не может сдержать улыбки. Это теперь с ним навсегда — жизнь, полная счастливых и спокойных звуков. Он встает со своей постели и тихо бредет по коридору поместья бабочки, пытаясь не скрипнуть ни единой половицей. Ему очень хочется найти кого-то живого, но он так страшно боится заглянуть в закрытые двери — лишь украдкой прислушивается к слабому дыханию раненых. Двери кухни настежь открыты — оттуда тянет влажным и теплым воздухом от огромного чана, где кипятились бинты для перевязок. Зеницу наконец видит первого живого человека — Аой, маленькая и отважная девушка, умоталась и заснула прямо за столом, положив голову на скрещенные руки. Зеницу снимает ее уже сто раз прокипятившиеся бинты с огня, прежде чем аккуратно трогает девушку за плечо. — А, ты наконец-то проснулся. С возвращением, — она потирает свои сонные глазки, мило моргает и зевает. В этот момент Аой кажется ему самой прекрасной девушкой на свете. Несмотря на осунувшееся лицо и залегшие под глазами круги, ее пухлые губы красивого розового цвета, а на румяных щеках проступают очаровательные ямочки. Зеницу словно под дых бьет осознание того, что война закончилась. Они победили. Больше не будет крови, боли и страданий. Они победили. Теперь все девушки мира никогда не покинут Зеницу, их никто не посмеет съесть, а самого Зеницу будут чествовать, как героя. Они победили! Зеницу тут же дает себе волю и бросается к Аой на шею с ревом и признаниями в любви — из его глаз градом катятся слезы, язык заплетается, но он так счастлив, что готов взорваться на месте, и нет никаких сил сдерживать это ликование внутри себя.. — Эй, кыш! Чего учудил! А ну отстал от меня быстро! — Аой так счастливо и мило краснеет, и отбивается от загребущих лап лишь для проформы, так что Зеницу лишь теснее стискивает ее в объятиях. Такая маленькая, мягкая и теплая. — У тебя есть жена, вообще-то! И ты мне не нравишься! До Зеницу не сразу доходят ее слова, но как доходят — он опускает руки и застывает в ступоре. Жена? С какого это перепугу? Зеницу, конечно, таскался за каждой юбкой, но свои нулевые шансы побыстрее жениться на какой-нибудь красавице осознавал весьма здраво. И в смысле Зеницу не нравится Аой? Он же теперь национальный герой! Его усилиями был спасен весь мир! Ну как ему теперь-то можно отказывать? Из-под земли вдруг раздается странный, плоский звук, и Зеницу вспоминает об одной маленькой забывшейся детали в его прекрасной картине нового счастливого мира без демонов. Кайгаку. О господи, Кайгаку. Зеницу ведь не смог добить его тогда, хотя должен был. Кто же тогда? Юширо? Или он успел смыться? Тогда спокойному и счастливому миру конец… В горле Зеницу встает ком; он чувствует, как его руки начинают конвульсивно подрагивать, а в глазах вновь скапливаются слезы, но теперь от ужаса и стыда. — Эй, ты чего застыл вдруг? Плохо себя чувствуешь? Давай я провожу тебя обратно в постель, — голос Аой сразу теплеет и наполняется волнением, искренней заботой. — Кайгаку. Шестая высшая луна, где он? — А, твой демон. Мы его заперли в подвале. Нет, стой, не ходи к нему! Слишком поздно. Зеницу не успевает подумать, как срывается молнией по коридору, даром, что клинка сейчас в руке нет. Хотя он бы пригодился. Может быть. Сердце бешено стучит в груди, а в животе крутится ужасное волнение — смесь страха, радости, и еще кучи всего. У Зеницу нет никакого плана, он просто хочет увидеть его. Кайгаку. Последнее напоминание о собственных ошибках. О счастье. На мысли про счастье он врезается во что-то. О господи. Он врезался в Незуко. Зеницу, пораженный, стоит перед ней на коленях. Она не такая, какой он обычно ее видел — сейчас она обычного девичьего роста, может, чуть ниже самого Зеницу. Рассветное солнце высвечивает ее волосы и длинные ресницы, заставляя глаза сиять удивительным, человеческим светом. — Зеницу! — Она вдруг опускается на колени, чтобы быть с ним одного роста. До него доносится легкий свежий и цветочный запах Незуко, и. Все мысли мигом улетучиваются из головы, а тело отказывается подчиняться. Он окончательно теряет голову. Ему нравилось, когда она пахла кровью и потом. Он даже тогда ее любил. Но сейчас… — Я так ужасно боялась, что ты не проснешься… Как же я рада! Нам столько всего нужно с тобой обсудить! — Незуко хватает его за руки и с радостной улыбкой приближается к нему. Зеницу пытается открыть рот, но губы не слушаются — лишь лицо заливает предательский румянец. Незуко замечает это и хихикает. Боже, какая же она красивая. — Знаешь, я так благодарна тебе. За спасение мира, и особенно — за то, что ты никогда не отворачивался от меня, хотя нас ничего не связывало. Я все-все помню! Как ты ночами сидел со мной и рассказывал самые разные истории. Как защищал в бою, хотя чаще всего защищать надо было тебя самого, — она снова смеется. — Какой же ты был тогда крутой; словно другой человек становился — и все ради меня. Давай поженимся? Ну все. Зеницу лишь выпучивает глаза в шоке. Открыть рот стоит ему гигантских усилий. — Т-т… — Это «да»? — Танджиро где? И Иноске? Если бы Зеницу мог сейчас взять себя в руки, он бы взял себя в руки в буквальном смысле — придушил бы до смерти. Ему тут девушка его мечты в любви признается, а он! Так или иначе, мысль о его дорогих друзьях действительно заставляет Зеницу немного собраться и вернуться в реальность. Если Незуко и остается неудовлетворенной его ответом, то ничем этого не выказывает — лишь сильнее стискивает его руки в своих маленьких, нежных ладошках. Она такая невероятная. Зеницу еще никогда не испытывал такого к девушкам. Да, он, конечно, всех их обожает, но. Это другое. — Они еще спят. Я очень волнуюсь за брата. Но верю, что он обязательно выберется. Он всегда был сильным. — Я… — Зеницу еще немного собирается с силами и воздухом и кричит на все поместье запоздалый ответ: — Я согласен! Я с тобой на все согласен, Незуко-чан! Мы обязательно поженимся! Стая вспугнутых птиц покидает сады близ поместья. Кто-то крепко спящий за ближайшей дверью ворочается и открывает глаза — по «как же я устал» звуку Зеницу догадывается, что это Томиока-сан. — Но сначала мне нужно к Кайгаку. И это даже не обсуждается. Он обязан завершить начатое. Иначе Зеницу никогда не будет счастлив в браке, даже с Незуко. — А, этот ворчун? Не беспокойся, я с ним уже поговорила. Что? В смысле, как? Зачем? Что происходит? У Зеницу возникает страшная мысль, что в отключке он проспал всю жизнь, и голова начинает слегка кружиться. — Он покусал тебя? Ты ранена? Нужно срочно отрубить ему голову, — Зеницу дергается с места, но Незуко его держит крепко. — Ты не сможешь. Она улыбается. Каждый взмах ресниц ее едва печального, понимающего взгляда — звук падения лепестка сакуры в благодатную реку. Звук, который Зеницу ненавидит. Весь порыв, бушевавший внутри Зеницу, разом замирает, завороженный звуком Незуко. Так звучит непреложная истина. Зеницу никогда не сможет тягаться в силах с правдой, это заведомо проигранная война. Но ради Незуко он бы смог хотя бы попытаться. Но она просит: — Пожалуйста, не нужно. Да, ты можешь делать вид, что для тебя это все раз плюнуть, и вообще пустой звук, но для меня все гораздо сложнее. Я и представить себе не могу, где бы мир оказался сейчас, если бы Танджиро, мой брат и душа моя, тогда вознамерился убить меня, грязного демона. Я очень хотела и хочу жить. И Кайгаку тоже. Я слишком хорошо его понимаю, — Незуко легонько поглаживает Зеницу по запястью в попытке успокоить. — Он не опасен. Ну, по крайней мере, меня он и пальцем не тронул. Но самое главное, — Незуко притягивает Зеницу к себе ближе и бесконечно смотрит своими бездонными глазами в его. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя плохо. Я запрещаю миру тебя расстраивать. А тебе точно будет очень плохо, если ты его уничтожишь, я это чувствую. Пожалуйста, не делай этого. Ради меня. Тишина, замершая внутри Зеницу, разбивается тысячью осколков, оставляя после себя лишь бессилие. Зеницу чувствует, как мгновенно опускаются и наливаются тяжестью его руки, а весь воздух из груди выходит особенно тяжелым вздохом. Конечно Зеницу не станет этого делать. Звук Незуко протяжный и гулкий, как колокол. Такой же чистый и завораживающий. Незуко наклоняет голову, как цветочный бутон во время дождя, и мягко целует грубые руки Зеницу. Если это — цена за собственную слабость, то Зеницу благодарит всех богов мира и собственных нерадивых родителей за то, что произвели на свет такого жалкого слабака, как он. Они разговаривают целый день, наслаждаясь солнцем, ветром и жизнью. Зеницу, захлебываясь в словах, признается Незуко в любви каждый час. Она, хихикая, счастливым звуком отвечает через раз. Аой исходит кипятком и заставляет их обоих работать. Следить за бинтами, растирать травы, таскать дрова и воду. Зеницу долго-долго смотрит на бледное и практически бездыханное лицо Танджиро. Он чувствует так много всего и одновременно ничего. Он прикладывается ухом к груди Танджиро и еще дольше, чем смотрит на него, слушает слабое-слабое сердцебиение. Они с Незуко помогают Томиоке-сану подняться, набрать полную сумку лекарств и выйти отсюда. Домой. Лежать. Отдыхать от людей и от всего. Вернее, ну, Зеницу бы так сделал на его месте. Если бы у него был дом. Если бы ему нравилось лежать. Но звук «как же меня все достали» от Томиоки оказывается весьма обманчив — возможно потому, что Зеницу его толком не дослушивает. Потому что Томиока идет будить Шинадзугаву. Еще этого им всем не хватало. Только же начали жить нормально, ну! Зеницу закрывает уши и выходить к очнувшемуся Санеми отказывается наотрез. Ну уж нет. Ему хватило тренировки со столпами — причем на всю оставшуюся жизнь. До сих пор барабанные перепонки болят. Сейчас, правда, больше ноет сердце, чем уши — потому что Шинадзугава, после того, как обложил всех и вся трехэтажным матом, начал тоскливо и протяжно выть, скорбя по ушедшим товарищам. На его месте мог бы быть сам Зеницу. Чтобы окончательно не расклеиться и не присоединиться к Шинадзугаве, Зеницу старается абстрагироваться посредством самовнушения. Весь день Зеницу только и делает, что думает: «Я сильный. Я смелый. В меня верит Незуко. Я придумал седьмой стиль грома. Незуко любит меня. Я сильный. Я сильный. Я все смогу». Под закат дня эта мантра наконец-то срабатывает, и Зеницу, уставший телом, но бодрый духом, под покровом ночи идет в подвал, совершенно безоружный. . Это, конечно, очень глупо — поднимать тяжеленную, зацветшую мхом деревянную дверь. Это, конечно, очень странно — не слышать совсем ничего, даже звука проросшего редиса и состарившихся солений. Непривычно — бросать вызов самому себе и своему прошлому. Непривычно и просто невероятно тупо. Но старые пословицы страшно хочется переиначить на другой, жизнеутверждающий лад. Во мраке подвала загораются бирюзовые глаза. Уже без кандзи шестерки — и на том спасибо. Каменные стены отражают чужой шепот: «Уходи, ничтожество». Собственное испуганное, кроличье сердце подхватывает его бешеный ритм. Уходи. Уходи. Я тебя так ненавижу. Зеницу чувствует, как кровь отливает от его лица, а поджилки начинают трястись. Он правда надеялся, что за такое короткое время успел измениться, стать настоящим мужиком, но вся новоприобретенная мужская сила Зеницу ушла сегодня на Незуко, чтобы невзначай ее приобнять или подставить плечо. Не то чтобы Незуко это сильно ценила. Улыбалась, конечно, смущенно отмахивалась, но по двадцать литров воды все равно в одиночку таскала, ссылаясь на то, что Зеницу еще слаб. Чудо-женщина. Настоящая защитница и добытчица. Зеницу гневно думает о собственном бессилии, и его начинает трясти еще сильнее — сердце вот-вот вырвется из груди. Очень тяжело даже просто закрыть глаза, чтобы не видеть этот яростный зеленоватый огонь, мгновенно сжигающий дотла все стремления и порывы Зеницу, оставляющий после себя лишь пепел мучительных сожалений. Но когда Зеницу все-таки зажмуривается, становится легче. Он старается вспомнить все свои победы. Он вспоминает влюбленную улыбку Незуко. Собственный язык не сразу поддается ему, но Зеницу все-таки умудряется вклиниться в ожесточенный шепот Кайгаку, изрыгающий проклятия в адрес всего и вся: — Я поговорить просто хочу. Я тебя не обижу, обещаю. Я безоружен. Каменное пространство взрывается диким хохотом. И Зеницу поддается — он широко открывает глаза; привыкший наконец к темноте, его взгляд выдергивает немыслимое. Кайгаку, былая тень самого себя, ужасно бледный и тощий, в таких же нервных конвульсиях, как и у самого Зеницу, жмется к дальней стене. Его кровь на стенах и на полу. Его шея до сих пор неестественно свернута. Он выглядит таким слабым — хуже самого Зеницу. — Нам не о чем разговаривать, сукин ты сын. Я не боюсь тебя. Я вспорю глотку тебе, а потом твоей жене и всей твоей семье. Я победю солнце и стану круче Мудзана. Я заставлю таких червей, как ты, лизать мне пятки, бля, — Кайгаку смеется, а потом заходится в кашле. Зеницу замечает полосу длинных ногтей — Незуко? — у него на щеке. — Уебывай. У Зеницу словно переключает тумблер — первородный ужас, который он так долго давил в себе, наконец затапливает его с головой. И Зеницу уебывает. Так, что пятки сверкают. Ну нахер. Незуко была права.