Не могу сказать «прощай»

Это был прекрасный прибрежный район где-то на юге страны. Лазурное море, по которому были раскиданы корабли, словно россыпь самоцветов, отражало грязно голубые небеса, и изредка проскакивающие лучи света играли с волнами, зазывали их на берег, где они превращались в пену. Кифри, хоть и жил тут всю жизнь, с каждым днём всё больше влюблялся в этот пейзаж. Ему нравилось бывать на берегу, он рисовал всё, что видел — чаек, песок и гальку, водную гладь и свою прелестную дочь. Малышке едва исполнилось восемь, а она уже проявляла всё своё стремление к искусству. В её крошечном блокнотике красовались кривоватые детские рисунки. По большей части она предпочитала копировать отца: как он сидит, как он берёт карандаш и как хмурится при написании очередной картины. Поэтому все её рисунки — копии его работ. Смазанные, неаккуратные разноцветные пятна, но это были попытки повторить работы своего отца. Кифри обожал свою дочь, свою старую квартирку и даже свою учительскую работу. Он с удовольствием встречал каждый день и провожал взглядом закат, когда забирал Коко из школы. Но, если бы вы встретили его на улице, детальнее всмотрелись бы в его мягкие черты лица и небольшие морщинки на лбу, то не смогли бы сказать, что он полностью счастлив. Возможно, дело было в том, что он был один? Ведь у него не было жены, кольца на пальце он никогда не носил. Учителя смотрели на него сочувствующе. Он, впрочем, не понимал этих взглядов. Кифри был почти доволен своей жизнью, если исключить из неё промозглый дождь, проверку домашних работ и вечера, когда накатывает тоска по прошлому. А если быть точнее, то по одному конкретному человеку из прошлого. Они росли вместе, учились вместе и впервые познали любовь вместе. Они были сорванцами, заставляя своих родителей седеть раз за разом. А если бы они узнали, чем эти двое занимались на ночёвках, то вероятно, запретили бы им видеться. Но они были юны, полны эмоций и страсти. В первом классе они брызгались в море и пытались пощекотать пятки их совместному врагу — Исхису из параллели. А на выпускной из одиннадцатого они танцевали на пляже, выпивали и целовались, арендовали лодку и проплыли до ближайшей деревни. А потом он уехал учиться в столицу, вслед за мечтой. Его родители последовали за ним. Кифри не мог оставить больного отца одного и уехать так далеко. Они обещались писать друг другу, и первое время так и было, но вскоре они потерялись. Письма были сложены в стопки и отодвинуты куда-то в ящик. И началась учёба, которая захлестнула их с головой. Они вовсе не хотели забывать друг про друга, но время распорядилось иначе. Сначала они не писали друг другу две недели, потом месяц, а потом уже стало как-то стыдно и боязно возвращаться, маякнуть, сказать, что не забыли. А потом он не приехал на зимние каникулы. Кифри ждал. Всё ходил возле его бывшего дома, сидел на лавочке и покорно замерзал. Он думал, что у них сдвинули сессию, что он заболел, что что-то случилось. Прошёл январь, февраль, он прождал всю зиму. Но его так и не было. А в марте он получил от него открытку «С новым годом!». Кифри долго думал, что написать в ответ, но ограничился лишь коротким «Пошёл к чёрту!». Так и закончилась их переписка. Однажды Кифри проходил мимо его дома, и в знакомых окнах зажёгся свет, как проблеск надежды, как огонёк, на который непременно должна прилететь бабочка в ночи. Кифри постучался, но открыла ему незнакомая семья. Он увидел, что в коридоре уже идёт ремонт и понял всё без слов. Сказал, что ошибся адресом и побрёл на пляж. Говорят, что вода «смывает», но на самом деле она хранит воспоминания. Кажется, что вы смываете с себя грязь, а она остаётся в ней, как напоминание. Море стало напоминанием о нём. Он любил плавать и делал это очень часто. Кифри плавать ненавидел. Но он любил этот запах солёной воды, что впитался в него, словно парфюм, эти его жёсткие волосы и грубую кожу. Они были предназначены друг для друга, и они должны были быть вместе, и на картинах Кифри он появлялся чёрным пятном среди синевы. Но у судьбы другие планы, она всё расставила по местам. И Кифри был доволен всем, кроме этих тоскливых вечеров, которые настигали его даже спустя столько времени. Отец, видя его печаль, спросил только одно: «Вы были не просто друзьями, да?». Он кивнул, отец лишь обнял его, приговаривая «мальчик мой». Наверное, он чувствовал вину перед сыном. Кифри же его ни в чём не винил — просто их чувства не прошли проверку временем. А эти странные мысли и тоска — это личные проблемы. — Ты бы хоть завёл себе кого-нибудь, — Белдарут повторял это в каждый визит Кифри. — Пап, у меня уже есть дочь и собака, если у меня будет кто-то ещё, то я сойду с ума. — Да? Коко — прелестный ребёнок. В отличие от кое-кого. — Ты любишь её больше меня только потому, что она — твоя внучка, — Кифри снял чайник с плиты, разливая кипяток по чашкам и кидая в них чайные пакетики. — Об одном лишь я жалею: что не научил тебя нормально заваривать чай, — вздохнул Белдарут. Кифри улыбнулся. Его отец пил исключительно китайские сорта и презирал «пакетики с пылью» — так он называл обычные саше из магазина. В детстве Кифри пользовался этим, чтоб побесить отца, и теперь регулярно так делает, когда тот вновь начинает говорить про любовь. — Ну, а если серьёзно? Даже с твоей… Ориентацией. Должны же быть какие-то там, приложения, сайты? — Пап, ну, не начинай… — В конце концов сходи в аниме-магазин, там уж наверняка! — Папа! — он даже не знал, решил ли Белдарут так пошутить или действительно пытался предложить ему очередной «рабочий вариант». Спасли ли его высшие силы или нет, но их диалог прервал звонок. — Да, солнышко? Конечно, можно, но только не уходите с площадки, чтобы я видел. И если что, то обязательно звони, хорошо? Ну, ладно-ладно, давай, люблю тебя. — Не боишься отпускать её одну? — Нет, она там с девочками, Ририфином. Говорит, ещё с одной какой-то во дворе познакомилась, порисовать хотят, вроде. Я ей мелки купил, — Кифри взял чашку с изящным орнаментом, такие обожал его отец, в молодости объездивший всю Азию, и, выглянув в окно, улыбнулся. Его дочка с незнакомой девочкой её возраста, рисовали палкой по земле какой-то ведомый только им узор, хотя он самолично клал Коко в рюкзак цветные мелки. Тетия и Риче что-то мастерили в песочнице, а Ририфин, кажется, уже направлялся к Белдаруту. — Рири — такой замечательный ученик! Всё подмечает на ходу! Думаю, из него выйдет отличный писатель, знаешь? Я ему говорю: ты доучивайся ещё пару лет, а потом обязательно сдавай экзамен по литературе и поступай на сценариста или, может быть, драматурга. А он мне: «Нет, я сестрёнку не оставлю». Хочет пойти на учителя литературы, ну, что такое! Одни учители у меня. Думаю, может, в соавторство его взять? Книги вместе с ним писать, как он подрастёт? Улыбка Кифри исчезла, стоило ему взглянуть на лавочку — там сидел какой-то мужчина, весь в чёрном, и внимательно наблюдал за его дочкой и девочкой, которая с ней играла. Он был словно коршун — опасность нависла над детьми, высматривала себе жертву. — Так, пап, ты следи за вон тем типом. А я сейчас выйду и разберусь, — быстро проговорил он, накинул пальто, вскочил в кроссовки, взял в руки шарф и выбежал на улицу. — Кифри! — оклик Белдарута утонул в тишине. Ему вдруг стало смешно. Стоило заварить нормальный чай, ведь через минуту он увидит, наверняка, целое шоу. Жаль, что у сына такое низкое зрение. — А я говорил: «Не читай книги в темноте!». Вот сейчас и узнает, почему. Чем ближе становился Кифри к своей цели, тем более воедино составлялась картинка, ранее казавшаяся чёрным пятном, размытость исчезала, и вдруг ему стало ясно, кто находился перед ним. Он оцепенел и мог смотреть только в сторону знакомого незнакомца. Он изменился. Стал старше и отрастил бороду. Немного расправился в плечах и… О, боже, он тоже его заметил. В голове вдруг вспыхнуло столько слов, которые он обязательно выскажет. С трудом Кифри сделал шаг, за ним ещё один и ещё… — Привет? — всё внутри напряглось и тут же порвалось. В горле застрял ком, и Кифри едва сдерживал слёзы, закусывая губу. — Привет, Оругио. Молчание давило, обволакивало, становилось тягучим, похожим на чёрную жижу. Это болото, оно затягивало, сейчас всё должно пойти ко дну. Кифри не может говорить, слова застряли где-то там, внутри, может быть, даже в душе. — Слушай, я не хотел врываться так внезапно, — Оругио почесал затылок. Он смотрел куда угодно, но не на Кифри. — Да, и поэтому ты пришёл к моему дому? — оцепенение сходило на нет, зато возвращалось раздражение, копившееся годами. — Честно говоря, я не могу это объяснить. Я хотел показать дочери место, где я вырос, я думал, что ты давно переехал. И тут в сознании всё рухнуло. Как бы он не отрицал, а темноволосая девочка, что играла с его Коко, была полной копией отца. Глупо это отрицать. Да, прошло же больше десяти лет. Оругио имел право на счастье. Они разбежались давно, Кифри и сам бы мог жениться, если бы захотел — но не мог. Он чувствовал, что предавал прошлое. Призрачная надежда на то, что в их отношениях не поставлена точка, что это всего лишь запятая, что однажды он получит письмо или сообщение где-нибудь в профиле, не давала ему и шанса на создание семьи с кем-то ещё. Почему-то в голову не приходило, что у Оругио уже может быть своя семья и дети. Интересно, а эта девочка одна или есть ещё? Всё это казалось каким-то странным сном. Обычно в кошмарах он тонул в воде, а не признавался себе в том, что любовь его юности (и всей его жизни) живёт с кем-то другим. — Женат? — Кифри посмотрел себе под ноги, печально улыбаясь. Шарф, который он схватил перед выходом на улицу, волочился по грязному асфальту и испачкался в земле. Да уж… — В разводе. Живу с дочерью. А ты? — Никогда не был женат, — он кивнул на Коко, — моя. Приёмная. Ужасно её люблю. Столько всего было упущено. Время не вернуть вспять, они должны были забыть друг друга, исчезнуть и появляться редкими вспышками в воспоминаниях перед сном. Это было странно. Кифри никогда не задумывался о том, что Оругио, должно быть, повзрослел. В его голове он всегда оставался тем подростком-сорванцом и даже если он и смел представлять его будущее, то там он всегда был юным. Но Оругио вырос, и его спутниками стали круги под глазами и редкие морщины. И Кифри тоже вырос. Они теперь отцы, на них ответственность за чужую жизнь и им давно пора понять — прошлое остаётся в прошлом. Тогда почему же прошлое стоит здесь и никуда не уходит? Кифри сел на скамейку, то же сделал Оругио. Никто не решался прервать создавшееся молчание. Это было как-то неправильно. Встреться они лет пять назад — это было бы чудесно, волшебно, это было бы сказкой, воплотившейся в явь, сказали бы как скучали, бросились бы в объятия, но они встретились сейчас и сказать им нечего. — Впервые вижу Агату такой, — сказал Оругио, — она обычно не играет с детьми. — Коко очень общительная. У нас тут нечасто появляются другие дети. А если и появляются, то только на лето. Потом уезжают, — они оба почувствовали этот укол. — Папа! — дочь подбежала к Кифри. — Я хочу показать Агате море. Пойдём? — Милая, ты же только со школы, тебе нужно зайти домой и покушать, — только не это. Хотелось уйти, исчезнуть из этой неловкости, но… — Можно же в кафе зайти! Ну, пойдём! Кифри совершенно не умел отказывать дочери. Не тогда, когда она смотрела на него таким жалобным взглядом. Он встал, молча посмотрел на песочницу (которая уже опустела, а Тетия и Риче, наверняка, разошлись по домам) и кивнул. Послышался радостный визг Коко, которая умчалась к своей новой подружке. — Ты не против? — спросил он у Оругио. — Нет, но, — Оругио опустил взгляд на бедный шарф, который Кифри сжимал в руках всё это время. Он быстро надел его, игнорирую небольшую грязь на его конце, — ну куда? Он же замаранный! — Испачканный, — Кифри гордо поправил вещь у себя на шее. — Что? — Шарф не «замаранный», он испачканный. Оругио засмеялся. Забавно, но смех у него совсем не поменялся. Это заставило Кифри улыбнуться. Боже, он настолько не социален, что готов улыбнуться от смеха какого-то малознакомого (знакомого) человека, или дело в чём-то ещё? — Ребёнок Белдарута. Как он, кстати? — Великолепно. Любит свою внучку больше, чем меня и всё ещё пытается научить меня заваривать чай и анализировать книги. Я давно съехал от него, поэтому в отместку он каждое утро присылает мне открытки из разряда «С днём огурца». И они направились в сторону набережной. Кифри заметил, что Оругио с интересом рассматривает всё вокруг. Город изменился, но не сильно. Набережную отстроили и тут же сломали. Впрочем, довольно стандартно. Вещи ведь как люди — приходят и уходят. Коко и Агата шли впереди, то бегая на перегонки, то прыгая, имитируя игру в классики. Кажется, им было весело, и они, как и любые дети, просто очень быстро сошлись, но у девочек был свой план. — Ты права. Твой отец — действительно тот мужчина с фотографий из молодости моего папы, — шёпотом проговорила Агата, когда они достаточно ушли вперёд. — Нам стоит заставить их быть вместе! — Коко выглядела очень радостной. Наконец-то её папа нашёл нового друга. — Зачем? — Твой папа один? — она вскочила на бордюр и пыталась идти по нему на носочках, сохраняя равновесие. Агата кивнула. — Вот поэтому! Если они будут дружить, то это будет так классно! Ну, и мы тоже можем дружить, если ты хочешь. — Ладно. Я делаю это только для папы, не думай, что я очень хочу с тобой дружить. Время близилось к вечеру. Небо ещё не тронула темнота, но первые блёклые звёзды уже взошли. Тонкий полумесяц стал на своё место. Это были едва различимые отголоски ночи. Вскоре темнота покорит небеса, и город погрузится во мрак. В детстве Кифри боялся ночей, а Оругио они привлекали, и он научил его любить их. Он научил его гулять по вечерам, вдыхать чистый морской воздух, рисовать и любить. Как бы плохо Кифри ни было, он знал — Оругио помог ему. От него осталось слишком много прекрасного, и это невозможно было забыть. — Ты всё ещё рисуешь? — Да, но теперь в основном на заказ, — Оругио взглянул на берег, и лицо его переменилось. — Это же то место. Они остановились. Это действительно было оно. Их место. Они всегда сбегали сюда до того. Это был их уголок, их тайное место. Они разводили костры здесь, не боясь, что их кто-то поймает за эти делом — тут почти никогда не было туристов или прохожих. Только они. Оругио приносил пледы, Кифри — еду, и они устраивали пикник, сидели так до самой ночи. Один из них обязательно засыпал на коленях у другого, а потом просыпался от резкого звонка от родителей. Тут произошёл их первый поцелуй. И тут они прощались — плакали и целовались, глотая солёное слёзы друг друга, потом умывались в море, пытаясь скрыть красные глаза и унылый вид от родителей. Напоследок, они разрисовали половину камней на пляже, не меньше. Но от этого, наверное, ничего не осталось. Исчезли и камни, и те два влюблённых подростка, и то волшебное место, что сейчас казалось каким-то тусклым. Безусловно, оно вызывало чувства, но оно стало безжизненным, как старая потёртая фотография, про которую все забыли — она была некогда любима, а после забылась и осталась где-нибудь в альбоме, который никогда не открывали. Только Кифри открывал. На его стенах висели и их картины, и их фотографии. И он их, чёрт возьми, любил. — Оно изменилось, — сказал Кифри. — Потому что там нет нас. — А ты бы хотел, чтобы мы там были? Оругио хмыкнул, но в глазах его отразилась такая печаль. Кифри взглянул на него, пытаясь понять почему. Почему он грустит? Неужели его гложет их молчание, длинной во много лет? Его дочь была живым напоминанием того, что в отличие от Кифри, Оругио времени не терял. Он был женат, наверное, по любви, достатком его семья никогда не была обделена. Он был женат на женщине, может быть, теперь он считает Кифри ошибкой юности. Оругио положил локти на металлический забор с россыпью «замков любви», а Кифри попросту сел на перилла рядом с ним, наблюдая за тем, как девочки спускались к морю. Наверное, он плохой отец, стоило бы их окликнуть, но вместо этого он лишь сказал: — Если бы Исхис меня сейчас увидел, то выписал бы мне штраф и лишил родительских прав. — Вот кто действительно не поменялся — так это он, — Оругио улыбнулся, — он же теперь в полиции работает? — Как и мечтал. Но у него есть знакомые в опеке, благодаря которым я на десять раз проходил перепроверки, чтобы удочерить Коко. Уверен, что в этом был замешан он. — А ты стопроцентно стал учителем в школе. Не преподавателем в университете, как хотел? — Кифри ухмыльнулся. Знает ведь его, чертила. Искал в интернете, что ли? — Я знал. У тебя талант к обучению детей. — А у тебя к красивому рисованию, знаменитый дизайнер Оругио. Когда будешь заниматься ребрендингом метро? — его собеседник прыснул. Повисло недолгое молчание. Кифри перемахнул через перилла и теперь смотрел на город, который готовился к ночи — то и дело в домах зажигался свет в окнах, фонари светились, словно светлячки. Оругио смотрел на берег. На Агату, которая впервые улыбалась почти незнакомой девочке, помогая ей выстроить замок из камней. Это было удивительно. В воздухе чувствовалось зарождение чего-то нового, подпитанного недосказанностью настоящего. — Если бы у тебя была возможность стереть воспоминания обо мне, ты бы это сделал? Кифри знал ответ на этот вопрос. После отъезда Оругио ему было невероятно больно, он хранил в своём сердце столько обиды, злости. Ему казалось, что если тот вдруг появиться на его пороге, то ему не жить, он припас столько монологов и ужасных слов, но сейчас, смотря на мужчину рядом собой, отчего-то ничего из этого не возникало. Лишь изредка израненная душа напоминала о себе, подкидывая ему новых тем для размышлений об Оругио. Впрочем, тот сейчас буквально рядом. Можно было бы спросить что угодно, тот бы ответил, стыдливо пряча взгляд куда-то в небо, но почему-то не хотелось. — Ни за что, — в его словах была твёрдость и воспоминания о былой любви. — А ты? Только честно, — после этого вопроса стало как-то волнительно и страшно. — Никогда. А если бы изобрели машину времени, я бы вернулся назад и никогда не уезжал отсюда. Здесь красиво, — «и здесь есть ты» читалось между строк в молчании, — но имеем, что имеем. Кифри ошарашено на него взглянул. Он открыл рот, чтобы что-то сказать. Закрыл рот, чтобы ничего не говорить. Потому что не мог поверить в то, что он сейчас услышал. Оругио, тот, которого он знал, никогда не был Ромео и красивых слов говорить не умел — он умел говорить только правду. И если он не изменился, то… Слышать это было до одури приятно и одновременно с этим до ужаса странно. Неправильно. Почему он чувствует какую-то надежду? — Почему… — он не успел договорить. — Папа! — вскрикнула подбежавшая Кок. — Мы поймали краба! В доказательство своих слов она вынула этого несчастного краба из кармана и хотела было положить его на колени отца, но Кифри взвизгнул. Ещё секунда и он упал бы, но Оругио его придержал. Отменная реакция. — Я сказала, что они не будут в восторге. Надо было ловить улитку, — совершенно спокойно заключила Агата. После торжественного высвобождения краба на волю и звонка от Белдарута, в котором он сообщал, что если его сына украл маньяк, он готов ему доплатить, чтобы Кифри там подержали чуть подольше, они решили разойтись по домам. Недосказанность между ними всё ещё висела в воздухе, никто не решался первым попросить номер. Впрочем, надобности в этом не было — девочки решили, что расставаться друг с другом после одного дня знакомства они не хотят. Хватаясь за эту возможность, они оба одновременно достали телефоны. Стало даже как-то неловко. Ночью, после того, как он уложил неугомонную Коко спать, на его телефон пришло новое сообщение. «Что делаешь?» «Проверяю тетради» «Можно позвонить?» «Да» Сразу же за этим последовал звонок. Пять секунд Кифри всматривался в него, будто телефон проклят и ему звонит маньяк. Как там говорится, «однажды каждому поступит такой звонок, кнопки отменить вызов в этот день не будет»? — Доброй ночи, — послышался полу-шёпот из динамика. По рукам отчего-то пошли мурашки. Кифри взял красную ручку и открыл первую тетрадь. — Доброй, — концентрироваться было трудно. Но он устало бегал глазами по неровным строчкам, прослистнул на последнюю страницу и, к своей радости, обнаружил на ней какой-то незамысловатый рисунок кота или собаки или вообще глаза? Кифри иногда не мог расшифровать детские каракули. — Я всё хотел спросить, где вы остановились? — Я снял квартиру недалеко от лекторского переулка. Нашу продали уже давно, — он запнулся, видно, обдумывая что-то важное. — Я хотел объясниться. Хотя объяснений, наверное, нет. — Я не понимаю, о чём ты? — Кифри прекрасно понимал. Отношения, длинною в одиннадцать лет, исчезли меньше, чем за год, и бродили призраками в замке его сознания. Он поднёс ручку к листу и начал выводить улучшенную копию детского рисунка. Это было его своеобразной игрой с учениками — они рисовали что-то в тетради, и Кифри рисовал в ответ. — О… Жизни, наверное. Прости, я идиот. Был и есть, — Оругио набрал побольше воздуха в лёгкие. Кифри легко вычерчивал очертания кота, всем своим видом пытаясь самому себе доказать, что ему ни капли не интересен этот разговор и собеседник. А сердце предательски заходилось в груди. — Я каждый день думал о тебе, когда мы переехали. Мне хотелось столько всего написать, послать, но у родителей был лимит — одно в неделю. И я писал. Но меня постепенно засасывала эта учёба, я ещё и на работу устроился, помнишь? И, в общем, у меня нет объяснений почему. Я думал о тебе постоянно, спешил на почту, а она уже была закрыта. Но как-то находил время, отправлял, — судя по звукам, он вышел на лестничную клетку. Кифри не решился его перебить, — а потом оказалось, что мама беременна. Я, вроде, писал об этом ещё. Это был ноябрь. А в декабре… Умер отец. Инфаркт. Кажется, тогда наступило наше молчание, да? — Оругио, — Кифри ошарашено смотрел перед собой. На листке вырисовался чёрный кот с очень грустными глазами, — прости, я не знал, я… — Не стоит, Кифри. Я понимаю, как это выглядело с твоей стороны. Дальше были похороны, и… Я просто не мог написать. Мне так не хотелось портить тебе праздник новостями о похоронах. А потом просто стало стыдно написать что-то ещё, а потом… Потом мама родила и почти сразу же умерла. И девочка, которую она родила… — Агата? — Да. Она не знает. Я никогда ей не говорил. Было столько проблем с этими документами, с опекой, с учёбой, работой. Мы продали квартиру, чтобы устроить маме комфортные роды, а в итоге я почти всё потратил на похороны и суды, чтобы оформить опеку над Агатой. Я так и не доучился, работал в какой-то захудалой компании. А потом пришёл успешный успех. И вот я знаменитый дизайнер Оругио, — он усмехнулся, а Кифри, кажется, не дышал. Сердце билось так сильно, что начало звенеть в ушах. Выпить валерьянки, что ли? Ему было так страшно и больно за Оругио. Он ничего о нём не знал. Он злился на ситуацию, которую создал у себя в голове, а настоящая картина была совсем другой. Горло сжало. — Но это не всё. Я должен рассказать про жену, да? Я ненавижу себя за это. Она любила меня, а я использовал её, как няньку для Агаты, когда был на работе. Она не возражала, но я каждый день себя за это корил. Я не любил её. Я никого, чёрт возьми, не полюбил после тебя. Ты — моя единственная любовь. Однажды я признался ей в этом. Она не хотела разводиться, считала, что так живут все. Но я настоял. Целых три года мы с ней жили в этой мерзкой лжи и поддерживании статуса «всё нормально». Я ранил её и Агату. Господи, я никогда не искуплю свою вину перед ними! Мне так жаль… А Агата, бедная моя Агата. Я даже не знаю, как ей обо всём сказать. До сих пор живу во лжи, — он вздохнул. — Знаешь, почему я приехал? Я соврал тебе сегодня. Я приехал, чтобы увидеть тебя и узнать, как ты. Потому что по фоткам в интернете этого не понять. Кифри замер. Этот мужчина сегодня точно его убьёт. — Прости, что вывалил это всё на тебя. Просто… Не стоило, наверное, приезжать. Это эгоистично — пытаться вернуться в жизнь, из которой ты ушёл. Я причинил всем столько боли. — Оругио, — позвал его Кифри. — Я тебя ждал. Я так надеялся, что ты однажды приедешь. И сейчас… Я тебя ни в чём не виню. У тебя доброе сердце, — и тут ему в голову пришла гениальная идея. — Слушай, а давай тряхнём стариной? Пойдём гулять. Сейчас. — Ты сумасшедший. — Дети спят, почему нет? Буквально на полчаса. Через пятнадцать минут. На нашем месте. Буду ждать, — и он сбросил звонок, не оставляя и шанса на отказ. Они действительно встретились. Была полная луна, которая освещала путь в царство Морфея спящим и дорогу до дома пьяным. Сегодня на безлюдных улицах она светила только для двоих для двоих. Около воды было непривычно прохладно, но шум волн и тишина успокаивал сознание. Они сидели на дряхлом бревне, совсем как в старые времена. Откуда оно тут было? Никто не знал. — Я всё ещё рисую, — рассказывал Кифри, — иногда ночью я выбираюсь сюда, чтоб помечтать. И поскетчить. — Слово-то какое выучил, «поскетчить». — Ой, — он закатил глаза, — сам-то больно молодой? — Да. Но спина уже болит, а колени ноют. А ещё я говорю «мэмы» вместо «мемы», — Оругио взглянул на него. Кифри улыбался, и в лунном свете выглядел донельзя нереальным — несуществующим. Казалось, что это сон или сказка. — Знаешь, какой вопрос меня тревожит до сих пор? — Какой? — Кифри придвинулся чуть ближе, словно ему сейчас расскажут секрет века. — Почему ты тогда ответил мне на открытку-поздравление «Пошёл к чёрту»? — На ту, которую ты отправил мне в марте? — он обиженно фыркнул — если Оругио не видел в этом ничего «такого», то он ему тут учинит знатный скандальчик. — Нет?.. Которую я отправил в конце декабря. А потом в марте ты прислал мне открытку с надписью «Пошёл к чёрту!». И тут всё встало на места. Господи, ну они и идиоты. Сколько же они всего упустили, и всё это из-за странной череды обстоятельств, глупости и дурацкого упрямства. Видно, судьбы было угодно привести их именно к такому итогу. Чтобы они выросли, узнали жизнь и поняли, может ли их любовь прожить вечно, даже если они не будут видеть друг друга. Оказалось, может. Кифри рассмеялся: — Я получил её только в марте и подумал, что ты смеёшься надо мной, поэтому в ответ отправил это. — А я подумал, что у тебя уже кто-то есть, и ты хочешь вычеркнуть меня из своей жизни, — кажется, теперь и у Оругио складывался пазл. — Я бы никогда этого не сделал, — он накрыл своей рукой его руку. — Знаешь, что Коко нашла сегодня на пляже? — он вынул из кармана расписанный камень. Тот самый, с их времён. На синем фоне был изображён парусник, вверху виднелась звездочка, а внизу надпись «Если ты будешь лодкой, я стану твоей путеводной звездой — О. К.» — Боже, — Оругио замер, рассматривая камень, как восьмое чудо света. — Эти дети могут айти абсолютно всё. Я… Я даже не знаю, что сказать. Это прекрасно. — Сама судьба хочет нам что-то подсказать. — Кифри, — он мягко позвал его, переходя почти на шёпот. — Я бы тоже никогда не вычеркнул тебя из своей жизни. Мы могли бы… Всё изменить? Или начать сначала? Или с середины… Я пойму, если ты не захочешь, я всё-таки не самый приятный человек, в отличие от тебя. — В отличие от меня? Ору, у моей дочери зелёные волосы, потому что когда она подхватила ветрянку, я случайно испачкал ей прядь в зелёнке. Ей понравилось, и мы покрасили их. Я безотказный, читаю допоздна, могу проверять тетради учеников по две недели, потому что мне лень. А ещё иногда я курю. А ещё я много лет страдал по парню, который уехал учиться в столицу. — Это эгоистично с моей стороны — возвращаться в твою… В вашу с дочерью жизнь. — Я тебя прощаю, — Кифри сел чуть ближе… — Что будет, если наши дочери не примут нас? В конце концов, мы сейчас буквально сбежали от них, как подростки, чтобы посидеть на нашем месте! — Я тебя умоляю, они сейчас не спят, а переписываются и придумывают, чем мы сейчас занимаемся. А когда им будет по тринадцать, они будут хвастаться тем, что у них два отца. Что может быть круче двух отцов, когда у других может не быть и одного? — ещё ближе… — Сомнительное достижение, — ближе… — Белдарут меня убьёт. — Не бойся. Сначала он убьёт меня. — Мы идиоты, — Оругио поддался. — Мы просто влюблены. А потом… Они поцеловались, нежно и отчаянно, хватая друг друга за плечи, вжимаясь друг в друга, стараясь продлить этот момент как можно дольше, стараясь возместить всё то, что не случалось эти долгие годы. Поцелуй становился всё глубже, всё жаднее, то сливаясь в один долгий, то превращаясь в россыпь коротких. — Не уезжай, Ору, только больше не уезжай, — лепетал Кифри в перерывах. — Больше никогда, обещаю. И отныне — Кифри обожал своих дочерей, свою новую просторную квартирку, свою учительскую работу и своего любимого. Он с удовольствием встречал каждый день и провожал взглядом закат, когда забирал Коко и Агату изшколы. Встретив его на улице, вы бы сказали, что он счастлив. Может быть, дело было в том, что теперь на его безымянном пальце сверкало искусно сделанное на заказ кольцо? Кифри был почти доволен своей жизнью, если исключить из неё промозглый дождь, проверку домашних работ и дни, когда его муж был в командировке в столице. Впрочем, теперь он всегда возвращался. Оругио теперь рисовал не только для заказчиков — в коридоре их гордо встречала картина отдыха их семьи на фоне безмятежного моря.