На цепи.

Брут предпочитал делать вид, что в его жизни ничего не изменилось. Работа, пусть и с новыми обязанностями после повышения, разработки в сфере кибербезопасности, ежедневные рутинные задачи — всё шло по привычному графику. Он даже научился аккуратно подменять записи камер в своём районе, стирая любое появление парня в чёрном балахоне, который стал слишком частым гостем. Их договорённость была простой и выгодной: обмен данными в обмен на безопасность. Это было началом. Вечера, когда на кухне Брута из съестного были лишь полуфабрикаты и дорогой алкоголь, стали чем-то вроде ритуала. Здесь не было места для мяса на костре и прочих атрибутов мира изгоев. Для Бродяги, привыкшего к вольной жизни, всё в доме Брута казалось синтетическим. Всё, кроме его губ — они, как оказалось, были невероятно охеренны, особенно после пары бокалов спиртного. А потом оказалось, что у него сложные отношения с собственным телом. Пока избалованный вниманием Бродяга мог получить любую волчицу, Брут настолько погружался в работу, что достиг совершенства не только в ней, но и в навыках социальной дезадаптации. И если в профессиональной жизни он был безупречен, то в личной — оставался неопытным и ранимым. Бродягу это подкупало. Хотелось содрать всю эту внешнюю шелуху, смять его идеально выглаженный белоснежный костюм и вывернуть то, что скрывалось под ним, наизнанку. Брут никогда не умел делать первый шаг. Он прятал свои желания за стеклом очков, которые защищали его не только от излучения экранов, но и от любопытных взглядов. Внутреннее напряжение он скрывал под плотной тканью светлых тонов и напускным безразличием к ночному Полису, полному тёмных грехов и секретов. Возможно, ему стоило просто найти девушку с инициативой — тогда жизнь могла бы сложиться иначе, в уютную и счастливую семью. Но вместо этого он нашёл Бродягу. Того, кому было всё равно, где и как — лишь бы не в ночном Полисе. Бродягу, который больше не вызывал у Брута пылающего румянца на щеках, не шокировал своими внезапными, но всегда пронизывающими прикосновениями и даже не предупреждал о своих визитах. Пусть у него не было камер, хорошего оборудования или доступа к графику Брута, но ему всегда хватало вольчего чутья и предусмотрительно подаренной ключ-карты, уютно устроившейся в внутреннем кармане кожаной куртки. — Соскучился? — аромат сырой сажи, костра и улиц смешался перед лицом Брута. Бродяга обхватил его за плечи, отрывая от написания очередного кода и притягивая к себе своими мозолистыми пальцами. Бруту всегда было непросто переключиться. Он всё ещё не мог понять, как можно хотеть именно его, когда этот волк, со своей неугомонной энергией, мог бы заполучить любую самку из лагеря. Бродяга скинул капюшон, открывая испачканное лицо с новым порезом, и клацнул острыми зубами прямо у уха Брута. Брут мог бы возразить, сказать, что у него слишком много работы, что момент абсолютно неподходящий, но его тело мгновенно откликнулось — кожа покрылась мурашками. Он знал, что никто, кроме этого изгоя, не сможет дать ему то, что действительно снимет напряжение и утолит его жажду. Дать то, что было ему нужно. А Бруту нужно было многое. — Коснись языком, — прошептал Бродяга, запуская пальцы в растрёпанные волосы Брута, который стоял на коленях перед ним. Пиджак Брута валялся где-то в стороне, брошенный несколько минут назад, но Бродягу раздражала застёгнутая рубашка и брюки, туго зафиксированные ремнём. Брут почему-то очень любил трахаться в одежде, не открывая себя до конца хищному взгляду изгоя. А изгой, хотя и мог бы настаивать, неизменно шёл на компромисс, особенно когда это заканчивалось пышными губами на собственном члене. Брут поглощал каждое прикосновение, словно это был последний раз, когда он мог бы испытать подобное удовольствие. Он сосал невероятно чувственно, как будто этот вечер был единственным и неповторимым. Ему не понадобились ни алкоголь, ни предварительные поцелуи Бродяги, которые оставили следы на его шее, все ещё не успевшей зажить после недавних укусов. — Можешь глубже. — подытожил изгой, направляя Брута. Брут молчал, скрывая своё внутреннее возмущение под маской согласия. Он никогда не делал ничего, что было бы ему невыгодно, но в этот момент было выгодно расслабить горло и предоставить Бродяге возможность удовлетворить своё желание. Бродяга ловко использовал неудовлетворённость браслетника, для которого годы без секса стали привычным делом. Он не торопился, не срывался в его горло, не тянул к себе за затылок. Вместо этого он заставлял Брута изучать языком, пробовать, приспосабливаться, заставляя его открываться всё больше. — Твою мать... Персей.. — шепчет Брут, когда Бродяга толкает его прямо на ковер, распахивая рубашку на груди и срывая несколько пуговиц. Его шёпот уходит в тишину комнаты, где только звуки их дыхания и шорох ткани нарушают спокойствие. Брут закатывает глаза, чувствуя, как волна страха и возбуждения одновременно захлёстывает его. Брут ощущает, как его тело подчиняется воле Бродяги. Ковер под ним становится сценой для их тёмного ритуала. Бродяга крепко держит Брута, его руки и губы обрабатывают каждый сантиметр кожи, в то время как его движения становятся всё более настойчивыми. Брут чувствует, как его сопротивление тает, и понимает, что этот час будет проведён с удовольствием, даже когда его бедро оказывается плотно прижатым исцарапанной рукой Бродяги. Бродяга использует каждую возможность, чтобы размыть границы между их телами и желаниями. С каждым движением, с каждым прикосновением Бродяга всё больше разрывает защиту Брута, пока тот не окажется на грани. Брут искусывает собственные губы до крови, потому что знает: Бродяге снова нужны данные. Его действия непредсказуемы и страстны, как у альфа-волка, стремящегося обеспечить благополучие своей стаи. И следующий час его будут втрахивать в этот ковёр, пока он не выдаст всё, что скрывал столь долгое время.